Мадам...

Мадам…

— Пойдём! — подмигнул Клим, надевая на себя пиджак. — Куда? — Гулять пойдём, пока Рома с дедушкой. Они лёгкой походкой вышли из дома, где все наконец-то ощутили покой и расслабление после нескольких трудных годов в жизни малыша. Наконец-то все приобрели это состояние блаженства, неужели теперь все в этом доме стало тихо, размеренно. Все домашние теперь спокойно ходили по коридорам и обменивались короткими фразами, особенно сладко это ощущалось, когда раньше по коридорам ходили и боялись, что смогут разбудить ребёнка. Общая праздность, лёгкость и спокойствие настигло дом. Клим нежно обнимал Тино за талию, пока они ровно шли по улицам деревни, где часто останавливались теперь. Свежий воздух, красные закаты, тёплый ветер, обилие цветов. Незнакомые люди, которые так редко попадались. Собаки, которые лаяли друг за другом, когда видели пару. Обычная деревня. Вроде спокойная, вроде тихая, но вдруг что-то «раз», щелкнуло, и вся деревня на ушах стоит. Тогда они уходили на самые дальние улицы, где точно никого не было. Ворошилов весело о чем-то рассказывал, останавливался, чтобы поцеловать жену и они продолжали прогулку. Они наслаждались тишиной, наслаждались последними днями отпуска. Жадно вдыхали сочный воздух, пропитанный августовскими травами. Нежно заглядывали друг на друга. Жадно касались друг друга. И так беспокойно дышали, ощущая последние беззаботные дни друг с другом. Пьяные от романтики, они бродили по узким проулкам деревни. Много ли надо влюблённым? Красивое небо, тонкую изящную реку, которая огибает забытую деревушку, и мягкие травы, в которые они падали, дурачась. Поля. Краски. То золотые цветы, то яркие сочные травы, то белоснежные ромашки. Те самые цветы Клим набирал где-то у берегов, бежал обратно в гору, радуясь, хватал Тино за талию, приближая к ней букет. Она ответно целовала его. А Климушке и не надо ничего было в ответ. Его легко было покорить своей нежностью. Он трепетно проводил по речной глади пальцами. Холодно уже. Такой обманчивый август. Воздух тёплый, а в воду не входи! И так ему это все напоминало его детство. Золотые поля. Тёплая трава, на которую он вступал босиком. Худая одёжка уже никак не защищала его от прохладного ветерка. Буйные реки, безжалостные овраги. Клим тяжело вздыхал, тогда на его плечах оказывались горячие ладони, которые так скоро успокаивали его. Сначала матери. А потом жены. И все с каждым днем в каждой он видел одну из них: в матери — жену; в жене — мать. Теперь и здесь, как и в детстве. Над яровым жёлтым полем растилалось грозное синее облако. С одной стороны светые облака, солнце, которое сигнализирует о счастье, с другой — безысходная грозовая туча, нагоняющая тоску. Они шли в эту темень, которая накрывала неровную дорогу. Шли дальше, все больше их окутывало это бесжалостное небо. Путь теперь был совсем чёрным. А на горизонте с такой надеждой виднелось такое голубое, золотистое полотно, пока их с головой накрывала гроза. — Странная эта политика… — К чему это ты? — Клим внимательно посмотрел на Тинано, сдвинув пенсне с носа. Они шли вдоль извилистой тропы, которая ожидала ливень. — Сначала у нас была открытая любовь в стране. Мы навели беспредел, да… — Она стыдливо опустила глаза, оправдываясь за свое поколение молодёжи. — Тем не менее, люди стали чувствовать себя свободнее. И вдруг! Любовь оказалась буржуазной. Почему? — Тино прищурила глаза. — Ну, людей же нужно было как-то остановить от этой грязи и похабщины. А чем в таком случае запугать людей? Конечно же, буржуазией. В конце концов это безграничное «сожительство» породило огромное количество сирот, а нам же тоже нужно деньги на них выделять. А как? У нас столько проблем в государстве… — Но дело даже не в сиротах! Но как? Ведь невозможно жить без любви! — наивно засопела она. — Обниматься прилюдно — нельзя, заниматься любовью ради удовольствия — нельзя. «Женщина — не тело для наслаждений». А может, я хочу доставлять удовольствие своему мужчине! Отношения стали грубыми, неотесанными. Проблемы замалчиваются. Ласки теперь всем противны… Они синхронно посмотрели наверх, чувствуя на своём лице мелкие холодные капли. — Женщин и мужчин пытаются уравнять. А как женщина может быть равной для мужчины? — Ты так рассуждаешь, потому что родилась в Грузии. Патриархальная семья, родственные законы. Наказания. Я же тоже не собираюсь загонять тебя в рамки. А коммунизм предполагает равенство во всех отношениях государства. — Повезло тебе… Ты идейный… — Так стань и ты идейной! — засмеялся Клим. Тино лукаво улыбнулась. — Тем не менее… представь, какие будут отношения у людей потом. Без ласки, без нежности. Чистая идейность. Все погрязнут в непониманиях, конфликтах. Родители перестанут слушать детей, дети никогда не поймут своих родителей. Супруги будут унижать друг друга, страдать. Да даже если грубо — никто никогда не будет качественно любить. Как это теперь? «Все свои чувства и желания направлять на устройство государства»? Клим кивнул. — А ты сам в это веришь? — аккуратно спросила она. Воошилов смущённо улыбнулся. — Ни одна религия, ни один режим ещё никогда не смог разучить людей любить друг друга. Возможно, разучили разумной любви… Лишили возможности решения конфликтов, общего наслаждения. Но сколько бы не существовали люди, они никогда не лишатся таких светлых чувств. — Значит, все это — фикция? Все это никак не поможет строить коммунизм? Ворошилов заливисто засмеялся и щелкнул Тино по носу. — Нет, будут ортодоксальники, которые станут вдруг осуждать половой вопрос, ненужные нежности, но точно их ортодоксальность не заглушит их истинные чувства. Каждый из нас, партийцев, на словах очень строгие и идейные люди… Но! — Ворошилов повел бровями. — Ты сама знаешь… Маленькие капли сменились моросящим дождём. Клим накинул на жену пиджак, и они продолжили идти ближе к дому. Его покоряла её непринуждённость. Честность, открытость. Она не боялась заговорить с ним, о чем он бы не стал рассказывать. Она не чуралась показывать свою наивность, нежность, пока он бы слепо следовал политическим настроениям. Ему безумно нравилось то, что среди государственных козней, течений и убеждений она так и оставалась тем островком лёгкости, пространством, где ни один закон не действует, ни одно правило не рубило их коммуникации. Она оставалась для него здравым смыслом. Он был послушным партийцем. Он никогда не шёл против партии. Он во всем слушался. Все принимал. Знал свое место. Знал место других людей. Но как только он приходил домой, то от великого наркома, от идейного политика не оставалось ничего. Он буржузно любил: грязно приставал к ней, принуждал, сам подчинялся, кусал, шлепал. Так тяжело дышал, когда она склонялась над ним. Умирал от вожделения. Задыхался от поцелуев. Как зависимый вдыхал её аромат. Тут же он и пил, и рассказывал пошлые анекдоты, и обсуждал с друзьями женщин, и гнул свою линию. Осуждал. Противился. Становился самой настоящей оппозицией. Но вот снова утро, снова он на заседании. И будто не было вчера никаких страстных поцелуев, грязных фраз, тупой долбежки. Теперь он снова «партия», и только она знала, какой человек сидит сейчас, осуждает любовную открытость, пошлость, а на самом деле, сам мог бы отвечать за своих «грехи» перед всеми. Как, к примеру, мужчина из его наркомата, который сейчас отчитывается за ведение порнухи в своих складах. Так бы и он. Клим и Тино уже подходили к дому. Насквозь промокли, но продолжали беседовать о насущных проблемах государства. Хоть она и не любила это обсуждать, но ради него… Они лежали на кровати после горячего душа. Капельки воды стекали по его чёлке, лопатки, которые пережили и глубокие страстные царапины, и горячую воду напряжённо выступали, а поясница покрыта влажными укусами. — Пойдём выпьем. — вдруг сказал он. — Ты снова будешь перцовку пить? — Нет, вино. Вместе выпьем! — Клим загадочно смотрел на Тино. — Ты в прошлый раз тоже меня звал, а начал водку хлестать… — обиженно сказала та и нахмурила брови. — Я понял свою ошибку, — он заливисто засмеялся, — теперь только вино! Пошли! Клим потянул её за собой на кухню, закрыл дверь и налил по бокалу. Весь вечер они болтали, ласкали друг друга. Наконец-то многие проблемы, которые тянулись месяцами, были решены. Ворошилов то целовал её ручки, то ладонями пробирался под её рубашку, то вдруг потащил на руках в центр кухни. Обнял, прижал ее к себе, а тихая музыка сопровождала их простенький танец, до краёв наполненный любовью. Изредка оглядывались, чтобы никто не увидел их буржуазный семейный склад отношений, и продолжали покачиваться, растворяясь друг в друге, в такт музыки. В этот август случилось все. И романтическое свидание на берегах буйных вод Грузии, и игра на сеновале в какой-то русской деревне. Видели они друг друга и в новых ипостасях. И заметили новые привычки. И каждый день заставлял их влюбляться друг в друга заново. Тино нежно встречала их с сыном после рыбалки, где Рома проходил огонь, воду и медные трубы. Возвращался мокрый, жаловался, что папа налил ему в штаны воду, прижимался к маме, а Клим заливисто хохотал. И как они вели резвого мальчугана на площадку к другим детям, за руку. А Рома, как только видел своих друзей, стыдливо опускал голову, и руки его выскальзывали из ладоней родителей. Смущался. Все ведь уже большие, без родителей. А он все за ручки. Клим с Тино нежно переглядывались и понимающе отпускали Ромашку гулять с другими детьми. — Быстро дети растут… Сначала к друзьям убегают… а потом и к бабам… — задумчиво сказал Ворошилов. Тинано заглянула в его глаза и подняла брови. — Да… ничего, — отмахнулся он, — натерпимся мы от него ещё… Но вдруг улыбнулся и сказал: — По себе знаю… Не разбил страсть и быт. Тино заглядывала, спрашивала, интересовалась, пока он сам чинил сантехнику. И так удивлялась этому, так восхищалась, ей тогда казалось, что её муж, и правда, все умеет. На её нескромный вопрос: «А ты, правда, умеешь чинить?» — он даже оскорбился. Надулся. Натянутый нерв сгладился, когда она встала за его спиной и начала наблюдать, как он крутит гайки. Задавала кучу вопросов, и кажется, была удовлетвлрена такой простой, незатейливой ситуацией. И вроде ничего в этом не было. Ну, починил — и починил. Ну покрутил в руках ключи, порассматривал трубы. Ему-то ничего, дело привычное, а она восхитилась. Таким же образом они занимались вместе спортом. Ворошилов подтягивался на брусьях, пока она наблюдала за ним, а через какое-то время засыпала на скамейке. Она вообще всегда спала рядом с ним в перерывах на приём пищи, разговоры и секс. Когда они куда-то ездили, то через пять минут она уже мирно сопела на его плече. Клим так судорожно следил за новинками кино, собирал материал, отправляя своих помощников. Они садились на мягкие кресла в домашнем кинотеатре, а Тино засыпала почти сразу, как включался фильм. Он и обижался и дулся, пока она не сказала: — Это не значит, что ты скучный, это значит, что мне настолько спокойно и легко с тобой и я чувствую себя в безопасности, из-за этого я и засыпаю. Потому что мне не нужно быть с тобой в постоянном напряжении. И он успокоился. Теперь он нежно поглаживал ее тело и трепетно наблюдал за тем, как она спит. Клим встрепенулся, когда зазвучала его любимая мелодия. — Ха! Я ее помню… я тогда приехал домой после того, как ты мне отказала очередной, я злился, ругался. И очень хотел тебя… Его горячее дыхание прожгло её кожу. — Так покажи, как ты хотел… а то только ругаешься… Он сверкнул на неё глазами. Команда подана. Она вмиг оказалась на кухонном столе. Руки его пробирались под её одежду, и требовательно ложились на её чувствииельные места. Клим мягко целовал её, будто это его самое дорогое сокровище, только руки передавали, как он страстно и пошло желал. Он надавливал на её соски, терзал её ляжки, силой прижимал к своему телу. Глаза были совсем затуманены похотью, ноги были ватными, а в голове так и звучали её стоны. Тишина комнаты, в которую они перешли звенела. Звенела от покойного шума. Звенела, пока не наполнилась первыми неловкими стонами. Клим нежно покусывал её упругую грудь, играясь, мучая. Жадно хватаясь губами за соски, будто у него что-то отбирают. Он не хотел упустить ни миллиметра её тела. Клим несмело заглядывал в её глаза, смущался своей же похоти и улыбался глупо, как подросток. Даже он сам не думал, что будучи взрослым дядькой, окажется таким глупышкой рядом с ней. Таким нежным и сладким мальчиком. Готовым угождать, подчиняться, манипулировать, требовать. Не думал он, что так будет нуждаться в ней. Клим жадно облизывал её клитор, наслаждаясь тягучей смазкой. Проводил ладонью по животу, от чего внутри неё буквально все стягивало от возбуждения. Она вытирала ладонью его мокрые щёчки, улыбаясь от прилива наслаждения. Нежность продолжалась ровно до того момента, пока он не начал неистово долбить её. Комната тогда заполнялась жёсткими хлопками, стонами, которые требовали разрядки. И его шёпотом. Пылким. Нежным. Сладким, как вино. Таким несмелым. Не позволяющим сказать лишнего. Не позволяющим сделать лишнего. Он заполнял её то резко, то ласково. То она для него была «кошечкой», то вдруг «шлюхой». Клим прикусил губу, пока сперма растекалась по её заднице. Он напоследок шлепнул её и лёг рядом. Как котик, он расплывался от её нежности. Жадно ловил её пальцы. Тино гладила его лицо, оставляя дорожку из мурашек после каждого касания. Ворошилов засыпал в её руках, а за окном уже падали листья. — Мадам, уже песни пропеты! Мне нечего больше сказать! В такое волшебное лето Не надо так долго терзать! Он отрывисто пропевал каждую строчку, тяжело дыша. Закрыл глаза, ресницы слегка подергивались, руки слепо блуждали по груди, а губы дрожали от тяжести песни. — Я жду Вас, как сна голубого! Я гибну в любовном огне! Когда же Вы скажете слово, Когда Вы придете ко мне?» Клим повернулся на неё и нежно скривил губы в полуулыбке. — Мадам, уже падают листья, И осень в смертельном бреду! Уже виноградные кисти Желтеют в забытом саду! И, взгляд опуская устало, Шепнула она, как в бреду: «Я Вас слишком долго желала. Я к Вам… никогда не приду».* Отпуск с каждой минутой казался уже прошедшим. Уже не так сильно терзала грудь будущая бытность. Уже не так окутывала тоска затуманенные взгляды, которые так долго ждали отдыха. Уже появилась безысходность перед наступающими трудностями.