Застолье.

Застолье.

Только Сталинская дача могла ломиться от обилия гостей в выходные дни. Ворошиловы хоть и приглашали к себе на обеды, но всегда приглашали самых близких, а ещё самых значимых, во всех отношениях. На Сталинской же даче были все. Проверка? Не проверка… Называйте, как хотите. Правда, после подобных встреч, кого-то уже никогда не видели, а кто-то оказывался на престижных местах. — Знаете, лучше, чем кавказская кухня нет ничего на этом свете! — сказал опаленный восторгом Микоян, пока перекидывал биты, играя в «Городки». Переглянулись Ворошилов и Сталин. Переглянулись все кавказцы, усмехаясь в усы. Переглянулись и русские, возмущенные таким положением. Переглянулись Тино и Ашхен. Это означало только одно — готовить будут в эти дни они. Они сидели в соломенных креслах, пока мужья развлекали себя играми и скабрезностями. Перечитывали новые статьи, вышедшие с благородного взмаха рук своих мужей, обсуждали последние сплетни и посмеивались над матерными перепалками наркомов, когда кто-то из них проигрывал: — Ну, ебать, не в пизду, ни в красную армию! — крикнул Клим, когда Сталин обыграл его на одну биту. — Я вообще никогда играть с тобой не буду, пошёл ты нахуй. — Он махнул рукой и побрел, переминаясь с ноги на ногу, как медвежонок, ближе к своей жене. Ведь она его точно поддержит. Сел рядом насупив брови. Сначала молчал. Ждал, когда она сама у него спросит. Все в его теле жаждало милого утешения. Руки, сжатые в огромные слесарские кулаки, губы, и без того тонкие, были крепко сомкнуты, глаза, которые возмущённо бегали по городошному полю. Тинано улыбалась, глядя на редкие капризы мужа, и спустя время мягко спросила: — Что, Климушка, неудачный день? — ДА ВООБЩЕ! — Ворошилов замахал руками, ударил по столу, покраснел и начал причитать о том, что эта победа вообще была не заслужена, что палки были какие-то не такие и что больше никогда не будет играть в эту «пиздопротивную поебень». Примерно минут через пятнадцать Клим снова держал в руках колья. Ашхен рассмеялась, когда Микоян и Ворошилов начали отбирать друг у друга биты, когда Клим снова начал проигрывать. Перетягивая их на себя, вырывая друг у друга из рук, они бегали по газону. Ашхен была для Тино «Тетей», хоть и разница была у них всего десять лет. Они её очень чётко всегда ощущали, от этого и казалось, что жена Микояна была намного старше Ворошиловой. Их это устраивало, ведь сама Ашхен стала её старшей покровительницей. Когда Климент представил Тино как свою жену, то сразу пробежали среди наркомовских жён неприятные слухи: начиная от того, что девочка захотела лёгких денег, заканчивая тем, что у них явно ничего не выйдет, ведь кто будет терпеть малолетку в доме. Тинано оказалась в тотальной изоляции, пока добролюбивая Ашхен не встала на её сторону. Она стала и матерью, и подругой, и соратницей. Она оказалась женщиной, которая всегда поддержит, которая поможет во всем, что в её силах. Тино любила Туманян за её простоту, нежность и любовь, направленную к ней, как к своей дочери. К остальным жёнам до конца жизни и Клим, и Тино относились с прохладцей. — Ну что… — вздохнула Ашхен, — будем стряпать? — А что поделаешь… У них была уникальная особенность — они всегда уживались вместе на кухне. Они без проблем ладили. Не было в их отношениях конкуренции. Когда они появлялись в комнате, в кабинете, да и вообще в любом месте, то атмосфера становилась более нежной… мягкой что ли… Спокойная Ашхен, которая своей степенностью сдерживала юный и горячий порыв Тинано, создавая приятный контраст между их темпераментами. Да даже говорили они как-то особенно друг с другом. То говорили на русском, то вдруг разговор переливался грузинскими и армянскими фразами. И они понимали друг друга. Ашхен была и матерью, и подругой и помощником в отношениях. Когда молодая девушка запиралась в своих капризах к Ворошилову, то Туманян как-то особенно сглаживала эти моменты. Тино же была для неё очагом энергии, сгустком жизнелюбия и молодости. Туманян оживала, когда рядом появлялась Ворошилова. Полтора дня они провели на кухне, чтобы сготовить еды на целую ораву мужиков и их жен. Были заполнены железные тазы, ведра. Кувшины трескались от терпкого вина. Только мяса, казалось, не доставало. — Ну что, Тино, возьмешься? — озорно подмигнула Туманян. Тогда в руках Ворошиловой сразу оказался топор и пару ножей. Тогда недоверчиво зыркнула Жемчужина: — Умеешь что ли? — ამ ქალს აბსოლუტურად წარმოდგენა არ აქვს რაზე ლაპარაკობს… * Ни что так сильно не могло оскорбить Тино, как подобные фразы. Грузинка! Да не зарежет барана? Та хмуро вышла из комнаты, ругаясь, затачивала ножи друг о друга, после чего Ашхен тихо сказала: — Ты её только что очень оскорбила… Под непонимание Молотовой обе женщины вышли из дома. Клим сидел на скамейке около входной двери. Сам не понимал, но почему-то это все его беспокоило. Милая, нежная девочка и вдруг… ножи… бараны… Где-то внутри он видел в ней эту беспомощную малышку, которую узнал ещё совершенно недавно. Клим мягко поглаживал своего пса, накликая успокоение, и ждал хоть какого-то звука со стороны сарая. Но слышалась только возня, что нервировало его ещё больше. Уже был готов ринуться помогать ей, решать что-то за неё. А вдруг не справится? А вдруг испугалась? Как же Тино без него? Как это она может не нуждаться в нем? Наверное, это и было его жестоким минусом — он не мог оставить её и на минуту. Страх ли? Ревность ли? Он уже сам не понимал. Скорее всего, что ему и места в мире не было без неё. Любой праздник казался траурным, любое утро уже не было таким долгожданным, да и природа не такая уж и живая. Клим уже не видел жизни без неё. С работы приходил, буквально бежал, ведь: — Там меня моя красотка ждёт! Работал рядом с ней, потому что: — Вдохновение без неё не приходит… Засыпал в её объятиях, так как: — Мучает меня бессоница, когда я один в кровати. Все думаю-думаю… А о чем думаю? Непонятно… Так и здесь. Ворошилов не знал, куда себя деть. Все уже заметили, как из ругающегося, шебутного и товарищеского мужика, он стал закрытым и отстраненным семьянином. Уже и не выходил он куда-то выпить, и не шутил на такие темы, как шутил раньше, и взгляд его стал острее. В общем, от него уже не осталось всего, за что его так полюбило все сталинское окружение. Старались его и споить, и отправить по бабам, но Клим клином встал. И лёгкая дымка высокомерия в нем появилась. И взгляд грустный, когда не видел тех, кто был ему истинно важен. Мысли были заняты далеко не гулянками и попойками. Теперь Климент вспоминал, что ему нужно было сделать дома, что нужно было куда-то заехать и забрать сына. Что нужно покупать ему одежду на новый сезон, да и про жену бы не забыть. Вдруг вспоминал, что недавно она ходила в больницу, а значит, что нужно выделить ей деньги на лекарства. Вспоминал, как Ромушка прибегал к ним и от страха взрослого окружения прижимался к маме, оглядывая сталинских наркомов. Клим улыбался от своих мыслей и кивал: — Все того стоило… Может, она права… Что у людей есть судьба… И Тино — она и есть… Они были друг для друга теми самыми первыми минутами солнца после долгого затяжного дождя, после пасмурной погоды. Когда серые тучи проходили мимо города, а розовые облака пролетали вихрем рядом с солнечным светом, озаряя тёмные комнаты красным золотом. И в такие минуты кажется, что самое плохое уже прошло, только хорошее осталось впереди. Вдруг блеющий крик. Клим тряхнул головой, крепкие огромные руки схватились за необтесанные доски скамьи, а вдалеке появились женские образы. Тинано, испачкавшись кровью, выносила все орудия труда из сарая обратно в дом. — Там бы надо его отнести домой… тяжёлый… — сказала она Климу, пока он в ступоре оглядывал её кровавые руки. — Знаешь, ведь есть какие-то моменты, когда понимаешь, почему выбрал именно эту женщину, — сказал седеющий Ворошилов своему внуку, — вот именно тогда я ощутил, что сделал самый главный выбор в своей жизни правильно. Весь вечер Клим рассматривал её руки, пока все сидели за столом. Такие нежные, так ласково они проводили по его телу, так мягко касались новорождённого сына когда-то. И вдруг такая перемена. И вдруг эти руки уже не казались такими беспомощными. И вдруг она ему снова казалась какой-то другой. — Ты совсем изменилась за несколько лет… — не стерпел он, сказав это, пока все смеялись с очередной шутки Сталина. — О чем это ты? — ласково спросила она, — от чего такие мысли, родной? От этого «родной» он расплылся в улыбке. — Не знаю… просто… Они хитро кивнули друг другу. Для них это обозначало только то, что вечер ещё всего лишь начался. Клим нежно провел ладонью по её бедру. — Соскучился. — прошептал он и нежно прикусил мочку уха Тино. Улыбнулся, стянул с её плеч шелковую пижаму, положил на кровать и нежно провел языком по губам. Рука его невольно прошла по животу в сторону груди, нежно массируя соски, пока Тино изгибалась от лёгких движений крепких рук. Мокрые пряди волос свисали с его лба, пьяная полуулыбка задерживалась на её губах и жадно терзала их. Им казалось, что ещё никогда они не жаждали друг друга так, как в прошлый вечер. Им было все равно, слышал ли их кто-то, видел ли, они полностью отдавались друг другу. Жадно пользовались телами, нежно подавали свои и сладко закатывали глаза от приливов наслаждения. Ворошилов научил её любить секс. Секс не грязный, ни пошлый, ни ради тупой ебли. Клим по крупицам собирал её раненное сердце. Показывал и доказывал, что она — самое дорогое золото. Теперь постель это не просто репродуктивный процесс, это не просто излияние желаний мужчины. Теперь это долгожданное ежедневное проявления самой чистой любви. Прикосновения, разговоры, упор на эмоции, взгляды. Климент научил её осозанной любви. Сам не успел в молодости научиться этому. Сам бегал то к одной, то к другой, пока было свободное время между скитаниями, тюрьмами, ссылками. Сам любил быстрый секс без обязательств. До поры до времени. Спустя года этого стало не хватать. Теперь и он хотел себе крепкую семью, одну женщину до конца жизни и ораву детей. Планировал, ждал. И дождался. Ему ведь было тяжело в первое время. Тино была совсем юная. Ей было все интересно, ей хотелось попробовать все, когда он уже хотел определённого. Девушка могла и истерику закатить, не думая о последствиях, и устроить скандал, и секс для неё был ещё в новизну, и она не давала выход эмоциям, а только своему наслаждению. И о детях она думать начала достаточно поздно. А он ждал. Ждал, когда она вырастет. Он уже все попробовал, успокоился, отношения для него были ответственностью, а не возможностью излить все свои проблемы. Секс для него стал не просто «отодрать и свалить», а теперь это самое таинственное и чувственное действие. И теперь он не избегал отцовства, Клим хотел большую семью. Он был сумасшедшим отцом. Но в первое время в браке ему пришлось про все это забыть. Позже, спустя время, Клим телом ощущал, как Тинано взрослела рядом с ним. Когда он возвращался с работы, то зачастую приходил, чтобы успокоить её, выслушать её доводы, переживания, остановить истерики, догадаться на что именно обиделась сегодня. Он уставал. И спустя время Тино, разбитая своими трагедиями, вдруг задумалась о том, насколько она делает ему больно. Насколько ему тяжело нянчиться с маленькой девочкой рядом. Винила себя. Снова ругалась. Плакала от безысходности и снова била его в грудь. Втыкала в одну точку и… в какой-то день замолчала. Не хотела она отрабатывать на нем свои проблемы. Не хотела каждодневно выносить ему мозг. Не хотела, чтобы он видел в ней раненого ребёнка. Тогда она встретила в его коридоре, помогла снять обувь, стянула пальто. Впервые она не встретила его с претензией, со слезами. Нежно обняла Клима, забрала из рук документы и спросила: — Что ты такой?.. Ворошилов встал в ступоре. Ещё несколько часов назад он не хотел возвращаться домой. Ведь знал, что не будет никакой любви, будут только слезы, крики. Но вернувшись, столкнулся с какой-то новой переменой. — Да…устал… Тогда Тинано отвела его на кухню, накормила, уложила в кровать. И тогда он заметил её этот взгляд. В пустоту. Она о чём-то думала. И думала она о том, что уже слишком много ошибок она совершила в этих отношениях. Что слишком много времени они потеряли на пустые ссоры. Сейчас Клим поглаживал ее макушку своей ладонью, пока та лежала на его груди. И вот он снова видит её этот взгляд. Что может так волновать Тино, когда у них уже все есть. Дом, дерево, ребёнок… — Что ты такая? — тихо спросил он, убирая пряди волос с её лба. Тинано посмотрела в его глаза. — Да… устала… — О чем думаешь? Она вздохнула. — Знаешь, ну… Ромушка же вырос… — Понял, к чему клонишь, — Клим улыбнулся, не позволяя продолжать смущенный разговор, — я-то думал, почему такая замкнутая несколько дней была. Уж подумал, что что-то случилось. Они помолчали. — Когда я выходила из сарая, ты что-то бормотал… Злился? — смущённо спросила девушка. Клим усмехнулся. — Нет, конечно, за что бы я злился на тебя? — Обычно ты мне не даёшь орудовать такими приблудами. Ругаешься, если я делаю мужскую работу… — Ну ты же принцесса, — он закинул руки за голову, — зачем тебе заниматься тем, что могу сделать я. — Так о чем говорил? — Молился. Тинано опешила. — Да-да, — выдохнул он, — это привычка ещё из детства. Когда что-то не понимаешь, чего-то боишься — обязательно молишься. Ведь только Бог способен помочь в делах твоих праведных. И, знаешь, это успокаивало. Раньше я не замечал этого, когда уже стал революционером… Не замечал, что продолжаю молиться в самые сложные ситуации… Старался прекращать это. Это знаешь, рефлекс. Как только начинаешь молиться, то сразу тревога проходит. Это как… — Клим сам не заметил, как начал оправдываться перед самим собой. Тино увидела его нервозность и провела ладонью по его лицу, снимая подушечками пальцев усталость и напряжение. Клим выдохнул. — Это как у тебя. Если ты нервничаешь, то сразу идёшь к воде. Ты слышишь, как она журчит, и успокаиваешься. Вот и я… — Разве ситуация была такая стрессовая, что ты начал молиться?.. — Когда дело касается твоего комфорта, то я очень переживаю об этом. Я ж не знал, что ты постоянно баранов живых резала. Вот и стал нервничать, вдруг ты напугалась. Вдруг тебе нужна моя помощь, а я сидел на скамейке спокойненько. Клим опустил глаза от стыда. — Да, я переживаю… я одержим тобой… Не бросай меня… — он прикрыл глаза, — не бросай, я не смогу без тебя…