Ни что не может быть страшнее криков боли мужчины.

Ни что не может быть страшнее криков боли мужчины.

Вилка с лязгом упала на стол. — Да что же я… Вообще в своём доме ничего решать не могу?! Климент вспылил. Причём даже сам не понял, от чего именно он так отреагировал. Вроде и спал хорошо, и погода хорошая, и не болит ничего. Просто раз — и вспыхнул. Он смотрел на Тино с пустыми глазами. Только эти пустые глаза как никогда были наполнены буйством эмоций. Бесился. Хотел её. Обижался. Любил. Но почему она молчит? Клим встрепенулся. Поправил чёлку, посмотрел на тарелку, которая покрылась серой царапиной от удара вилки. Поднял глаза. И сам от себя не ожидал. Но она… Почему она просто смотрит на него, не решаясь что-либо сказать? Почему она снова не сглаживает углы его вспыльчивой натуры? Ведь раньше она всегда успокаивала его… Что это? У него забегали глаза. Дыхание сперло. Руки уже совсем не слушались. А он все говорил-говорил. Орал, нервничал. Пальцы все так же барабанили по столу, разгоняя скандал. А она молчала. «Почему она молчит?» Клима взбесило это ещё больше. Он покраснел, принялся уже было что-то сказать, пока она не прошептала: — Я не собираюсь скандалить с тобой… И она была на грани. Теперь и она любила и ненавидела, переживала и злилась на него. Сердце её разрывалось от обиды. И от жалости. От жалости к себе и к нему. Она так хотела коснуться этого комка натянутых нервов. Так хотела приласкать его. Так хотела сомкнуться губами в примирительном поцелуе. Только жалость к себе не позволила. А Клим жадно ловил её жесты, хотел коснуться, поймать её пальцы и покрыть поцелуями тёплые ладони. Хотел уткнуться носом в её живот, мягко массируя плотные ляжки. Улыбнулся бы, засмеялся, да гордость не позволила. Отдавал ли кто-то из них отчёт, что этот разговор был фатальной ошибкой? — Тогда я забираю ребёнка и ухожу… — через несколько минут ожесточённой баталии сказала Тино. Ему как холодной водой на голову. «Как это?» «Как так?» «Почему она уходит?» Через полчаса под крики Ромы машина завелась. — Езжай, куда хочешь, в моем доме ты никогда больше не появишься! Он говорил это и сам не знал, почему он это говорит. Сам боялся своих слов, но продолжал. Его разрывало внутри. От злости, от обиды и страха. Он дрожал. Его натурально трясло. «А что же дальше?» Он вернулся в дом. Холодный. Мрачный. Безжизненный. Ему он напомнил его холостяцкое жилище несколько лет назад. Только его это совершенно не радовало. Теперь ему тут нет места. Ушло тепло, доверие, любовь. Он остался один. И дом теперь уже не дом, а какая-то халупа. Серая, бедная, отвратительная, покрытая слизью беспомощности. Клим зашёл в зал, на кухню, в спальню. Как и след простыл. «И куда она сейчас?» «Что… правда, уехала?» Ворошилов медленно опустился на софу, зарылся пальцами в густые волосы с проседью. И зарыдал. Не был он готов остаться без своей семьи. Даже мысли не допускал, что когда-то останется один. Такое страшное, бесжалостное и мерзкое ощущение в груди. Это и слабость, и боль, и обида на самого себя. Это чёрная дыра, которая распространялась от самого сердца до кончиков пальцев, до макушки. Ноги уже были совершенно чёрные, шея, глаза. И теперь это не балагур, ни весельчак, ни отец и ни любящий муж. Это мрачная бесжизненная тень. — Мама… папа… — подбежал к ним Рома, у которого глаза были на мокром месте, — Почему вы не говорите друг другу «мама» и «папа»? Вы поссорились? Климент тогда очень смеялся. И она смеялась. А он и подумать не мог, что это так скоро произойдёт. Скандалы для них были теперь редким исключением. Клим был очень вспыльчив, но вместе с этим он был очень отходчивым. Разругается со всеми, а потом идёт извиняться. А Тинано он называл «долгоиграющей пластинкой». Её было очень тяжело вывести из себя, но если у кого-то это получалось, то стены тряслись. Боялся даже Ворошилов. Сжимался, морщился, уходил в другую комнату, снова возвращался, чтобы успокоить её, и делал все, чтобы подобного больше не повторилось. Клим открыл глаза, распухшие от слез, шатаясь подошёл к её шкафу. Нарочно ли? Тино оставила свою рубашку, которую он так любил, ведь она надевала её в самые жаркие ночи, когда нужно было покинуть разгоряченную кровать. Он, как нуждающийся, кинулся к ней. Пахло ей. Пахло любовью, похотью, разочарованием. Клим не выпускал её из рук. Он засыпал с ней, просыпался. Вдыхал запах, когда был чем-то загружен. И рыдал. Кинолентой пробегали все воспоминания. Такие недавние, но такие далёкие. Будто и не было. Будто не было этой жизни. Будто бы не существовало всех этих напряженных минут, безоговорочной любви, страсти. Его сердце опустело. Он за секунду лишился всего. Бывает, книга заполнена красочными иллюстрациями, огромными ажурными буквами. Но теперь он — старый забытый том. С пожелтевшими страницами. Мятый, порванный. Он никому не нужен. И тут пошло. Женщины. Пьянки. Иной раз даже домой не возвращался. А и зачем ему? Дом приносил только боль и страдания. Не было у Клима дома. Не было там ничего родного и тёплого. Теперь были шлюхи, разврат. То одна, то другая. С каждой напивался, спал. И в каждой искал её. То волосы не такие мягкие, то руки не так его касаются. То родинки на груди нет. И говорят они не так, как разговаривала она. И дышат они не так порывисто от его ласк, не бормочут они его имя во сне и не зарываются в его грудь, когда им становилось совсем тяжело. Таких женщин он забывал. Забывал. И вновь просыпался с её рубашкой. Вся кровать была пропитана её запахом, постельное он не менял с момента её ухода. Часто его видели пьяным. На работу иной раз просто не выходил, а бухал несколько дней у каких-то проституток в квартирах. Домой-то он намеренно не возвращался. Теперь там мрак, беспорядок. Куча выпитых бутылок, сигарет, порванные презервативы. Так и не скажешь, что когда-то там жила дружная и любящая семья. И уж если он приходил туда, то все его мысли были заняты тем, чтобы вновь возвращаться в те самые дни, когда он был счастлив. Клим забывался в своих грёзах. Иногда ему казалось, что они снова вместе. И как только он понимал, что ничего в его мерзких буднях не изменилось, то снова напивался, снова лежал в объятиях чужих женщин. И ни одна из них не знала, что не они были в этой самой постели. В этой постели рядом с Ворошиловым была Тино. И никто более. Постоянно он представлял, что она рядом. И так больно разбивался о свои мечты, когда снова открывал глаза и видел не ту, которую так ждёт. Клим лежал, обнимая ее: «Слава богу, что они похожи хотя бы телом.» Он нежно целовал её, проводил ладонью по рёбрам. Только взгляд не поднимал, чтобы не увидеть лица. «Все-таки запах совсем не тот…» Не было больше этой женщины в доме. Слишком много он таких перепробовал. Тино единожды наругалась на него. И он так обиделся. Так расстроился. Сидел, насупившись, как маленький ребёнок. Игнорировал, не шёл на ужин, не смотрел в её сторону. — Климушка, ну, неужели я тебя так обидела? Но я же не ругалась сильно… Ворошилов только надул губы. Так Тинано напоминала ему маму в тот момент! Так они были похожи! Что он не выдержал и расплакался. Слабак. Слабаком считал он себя. И только Тино считала его самым сильным мужчиной, который смог показать свою слабость. Вспомнил он это и зарыдал. Забился в угол кровати, зарылся носом в ту самую рубашку и горько плакал. Он истерил. Грудь его нервно поднималась от всхлипов, руки ломало от боли и напряжения. Да и вся его фигура была похожа на фигуру человека, который не принял свою дозу. Он извивался, прогибался в спине, бил кулаками стены, кровать, себя. Кусал пальцы, чтобы заглушить стоны. Клим хрипел, раздирал губы в кровь, то вдруг успокаивался, когда чувствовал её запах. Забывался, но вдруг нахлынувшие вспоминания бомбой разрывали в нем все новые и новые крики. Все слышали этот рёв. Вся охрана ходила на цыпочках около его комнаты, все няньки неслись к нему с горячим супом, все горничные качали головами. А самых главных рядом не было. Не переживали о нем самые любимые люди. Оставшиеся домочадцы все несколько месяцев сторожили его комнату. Ждали, когда он выйдет, когда зайдёт. Подслушивали, что он делает, контролировали все его обязанности. И вдруг он спокойный после очередных похождений, а придёт домой и начинает криком рыдать. И никто его не может утешить. Ни что не может быть страшнее страданий влюблённого мужчины, который потерял в один миг свое счастье. После, на утро, он выходил с абсолютно спокойным лицом, шёл, дай бог, на работу, а вечером все повторялось.