Меж двух берегов.

Меж двух берегов.

— Мама, а когда папа вернётся? Ромушка уже все понимал, он все по-детски перечувствовал: и предательство, и безграничную любовь и боль. Боль, которая осколком разрывала ребячью грудь. Когда такие чувства не могут испытывать даже взрослые люди, он испытал это сполна. Боль, которая волнами нахлынула, вылилась слезами, замерла и нахлынула снова. Глаза смотрели взглядом усохшего старичка, руки вяло сжимали любимую игрушку, а губы так и проговаривали: — Мама… папа… Рома заливался слезами. Никогда дом Сталина не слышал таких жалобных детских стонов. Никогда ещё не пробивало вибрациями обиды эти стены. Мальчик запрокидывал голову, раскрывал рот и что есть мочи орал. Это был крик даже не боли, это был крик о помощи. «Пусть все знают, как мне больно!» Ведь тогда точно все изменится… Думал ли кто-то о нем, когда насильно собирали его вещи, когда вырывали из объятий отца, когда он слышал, как истерично рыдала мать. Его хоть кто-то пожалел? Обратил ли хоть кто-то внимание на его чувства? Ребёнок, которого разрывали двое родителей. Ребёнок, который видел грустные глаза отца, слезы матери, которая сухими губами целовала его макушку. Он вытирал слезы кулачками, топал ножками и канючил. — Ну, что ты как маленький! Ты же мужчина! Ты не должен плакать! — говорил кто-то из охраны. И Рома бежал в сад, спотыкался, падал. Он хотел сбежать, оглядывался, тяжело дышал. Сбежать, чтобы не было больно, чтобы его ничего из этого не окружало. Раз — и нет. Сбежать, чтобы всем было страшно, обидно, чтобы его все искали, а потом, как найдут, спросили бы: — Ромочка, чего ты хочешь? А он бы ответил: — Чтобы мама с папой были вместе… И все бы было иначе. Он убегал вглубь Сталинской дачи, но его никто не искал, думая, что мальчишка снова где-то играет. Рома мучался от обиды. Он не понимал, почему его никто не слышит. И чувствовал себя он самым несчастным ребёнком. Но каждый день продолжал надеяться, каждый день заглядывал в окно, надеясь увидеть папин автомобиль. Встретить родителей, которые снова любят друг друга. Но каждый день начинался одинаково. Пустая серая комната, которую когда-то сделали для Кирова, хозяйки, которые подавали обеды, старый дворник, мама, которая вот снова умчалась на работу. Рома садился на высокий стул, держа в руках игрушку, и смотрел на часы. — Может, если я буду сильно ждать, то мама с папой приедут домой вместе… И он ждал. И каждый день не мог дождаться. Не существует для таких детей семьи. С самого раннего детства они оказываются помеж двух берегов. А они между ними — вода, которая никак их не соединит, а так и плещется у двух окраин. Омывает, сглаживает скалы, только вот волны никогда больше не будут спокойными. Тино работала, работала много. И ради денег, и ради того, чтобы возвращаться в дом, не думая о своих проблемах. Ей было тяжело смириться с тем, как она одна просыпалась в кровати, как новые слухи достигали её о муже, как её родной сын от любимого и такого далёкого человека мучается и страдает непомерной болью для своего возраста. Тинано закрывалась в ванной, садилась на пол… но слез не было. Она выплакала их в первые месяцы. Сидела на полу, мрачно оглядывая себя в зеркало. Слушала, как течёт кран, с каждой секундой наслаивающий в ней головную боль. И вдруг слышала жалобный голосок сына. Выходила. Ему сейчас очень нужна её поддержка. Но ей она тоже была нужна. А её поддержка была в другой квартире. Она нашла себе мужчину, которому могла хоть что-то отдавать. Не любовь, конечно. Но и принимать она могла хотя бы каплю нежности, которая была ей в последнее время так чужда. Любили они друг друга? Он был безгранично одержим ею. Её это устраивало. У неё не было выбора. Тино приходила к нему, принимала, что могла принимать от него, убого мало, но хотя бы что-то, и возвращалась домой. И Клим это знал. Ворошилов знал о ней все. Но уже не злился, не разрывало его сердце подобное, он смирился. Он уже понимал, что не сможет ничего вернуть. — Господи… она же верит в тебя? — Ворошилов сидел в их спальне, которая пропиталась запахом алкоголя, сигарет, грязного секса, — верит… И путь ради тебя сменила, набожной стала. Дьявола ради тебя предала. Помоги ей хотя бы… Помоги… — Клим тяжело вздохнул, воздуха даже не хватало в его лёгких, чтобы произнести её имя, — Помоги ей. Мне помоги! Помоги нам! Не хочешь мне помогать за грехи мои, так ей помоги! Она же все ради тебя! А ты?! Помоги рабам своим… Господи… Клима ещё в его батрацком детстве учили молиться не по правилам, а от сердца. Так и молился. Знал он много текстов, но ещё ни один из них так душу не очищал, как свои собственные слова. — Господи, отец мой… Да прости ты раба своего неверного, за дела неправедные, направи душу мою на очищение, разум мой на исцеление, да помоги ты рабу своему греховному… да рабе своей праведной… найти путь истинный… да дай мне наказание, отец милостивый, за деяния мои грехоподобные… наказание и исцеление. Господи, Иисусе Христе… помоги рабам своим… да будем идти по пути твоему… во имя Отца, Сына и Святого духа… Аминь. Сам не верил тому, насколько ему становилось легче, как мысли его пустели, мягко очищая голову. Руки, казалось, становились легче, а сердце уже не с такой скоростью билось в его груди. Он засыпал. И каждый день его был подобен другому. Тино выходила со своей работы, взяла несколько архивных документов, которые надо было отреставрировать, открыла входную дверь и увидела до боли знакомый автомобиль. Часто Клим просил подлатать какие-то бумаги из его наркомата. — Не легче напечатать новые? — спрашивала Тинано, раскрывая ветхие листы в мягких белых перчатках. — Когда мы пытались напечатать новые, то оригиналы просто распадались у нас в руках. Тебе же не сложно? — Клим усмехнулся, — расплачусь… — он лукаво повел бровью, положив свои руки ей на талию. Ей свело виски от этих воспоминаний, руки буквально немели, заставляя бумаги валиться на асфальт, ноги подкосились. И даже не знакомые картинки так умертвили её сознание на несколько секунд, а тихое наблюдение из того самого автомобиля… Тихое, знакомое и болезненное. Ворошилов напряжённо держал руками руль, вцепляясь в него до белеющих костяшек. Его трясло. Столько часов он репетировал, как подбежит к ней, как схватит её за руку, как она будет истерить, ударяя его куда только можно и нельзя, и как он её нежно обнимет в тихом порыве примирения. Он все это давно обдумал, но как на зло, ни одна мышца не решилась действовать. Сознание затихло, брови свелись в переносье, а губы были сжаты в тонкую отчаянную полоску. Он был готов биться об автомобильное стекло. Он был готов орать, что есть мочи, да только ни одна часть его тела не позволила даже пошелохнуться. Несколько секунд Тино наблюдала за ним. И он за ней наблюдал. Все тем и кончилось: она, под цокот каблучков, скрылась за мастерской, а Ворошилов ещё несколько часов сидел, уткнувшись лбом о руль.