Что-то меняется...

Что-то меняется…

Ещё, казалось бы, за последние несколько месяцев не было такого приятного дня. И погода располагала, и самочувствие. Наверное, такие дни и были, просто Клим их не замечал. Впрочем, с утра в его комнате было какое-то особенное шевеление. Он носился из одного угла в другой, что-то перекладывал, пересматривал. Жизнь как-то, кажется, менялась, он это чувствовал. Но как менялась?.. — Климент Ефремович… — Ворошилов резко дернулся от неожиданности. Щербаков, сколько себя помнил, как ему казалось, был адъютантом Ворошилова. Прошли они и недоверие, и притирку, и помощи просил, и сам оказывал. Не знал, да и не хотел знать, каково другим адъютантам, но его «хозяин» полностью его устраивал. Крепкая дружба и доверие теперь связывали их. Наверное, даже какая-то интимная откровенность присутствовала в их разговорах. — Ну, рассказывай, голубчик, с негритяночкой переспал? — Никак нет, Климент Ефремович! — Ну и дурак! Они весело смеялись, обсуждали дела. Клим заглядывал на него с каким-то чувством товарищества, отцовства. Он был для него очень хорошим и близким человеком. Щербаков постучал в двери прокуренной спальни. — Климент Ефремович… Дверь открылась с жалобным треском. Щербаков вошёл. Сам не ожидал, что комната так оживилась буквально за ночь. Бутылки были убраны, да и сигаретами уже не так пахло. Клим наконец-то побрился, подстригся, похудел только сильно. — Да… что-то хотел? — устало спросил тот, видно, снова не спал всю ночь. — Смотрю, Вам лучше! — адъютант чуть улыбнулся, чуть с предыханием сказав комплимент, но все равно в нем была какая-то неловкость. Уголки рта дернулись: — Решил прибраться. — Клим поправил волосы за ухом, а другой рукой смахнул несуществующую пыль на столе. Щербаков чуть смутился, поправил шевроны и боязливо начал: — Завтра будет собрание… После накроют стол… — с заискивающим тоном сказал он, — Ну… знаете, как обычно. Клим наконец-то повернулся на него, сведя брови в переносье. Ему уже не нравился этот услужливый тон. Каждый раз, когда он его слышал, то Щербакову попросили передать что-то из ряда вон выходящее, либо что-то случилось дома, либо… — Приглашаются наркомы и их жены. — чуть помолчал. — Тинано Иосифовна тоже будет… — он чуть прищурил глаза, ожидая шквала брани. Как только понял, что Ворошилов молча стоит, то продолжил. — Может, это будет хороший шанс помириться с ней. Все его близкие очень хотели, чтобы они снова сошлись. Не хочется видеть и терпеть озверевшего Ворошилова, который с утра до вечера рвёт и мечет от личного несчастья, от долгого недотраха и депрессивного состояния. Не хочется, каждый раз огребать за все, за что раньше могли только с укором посмотреть, ведь Клим к своим относится очень нежно, что не скажешь о его коллегах. Не хочется каждое утро просыпаться и ходить по минному полю в ожидании хозяина после очередных похождений. Клим орлиным взглядом пропилил в адъютанте дыру. — Товарищ Щербаков… — спокойно начал тот. — Да? — Щербаков с интересом чуть наклонил голову на ухо и сразу зажмурился от скривившегося в один момент лица Ворошилова. — Иди нахуй! В него полетела папка с документами, наполненная бумагами, которые не проверялись неделями. Он быстро все собрал, пока Ворошилов, опираясь руками о стол, выл как дикий зверь. Дверь была слегка приоткрыта. Бывшие няньки, которые так и жили с момента уезда Ромы, поварихи, горничные с укором поглядывали на расстроенного Щербакова, который чувствовал себя хуже некуда. Но явно не хуже рыдающего Ворошилова, который задыхался в своих соплях и слезах, вытирая лицо длинными белоснежными рукавами рубашки. Не страшно ему, что увидят его слезы, взрослого, значимого, статусного. Он боялся увидеть её. Все женщины в доме весь вечер одевали его, причесывали, а он, как капризный мальчишка, отметал все предложенные варианты. — В этом я толстый! — Этот цвет мне не идёт! — Штаны слишком широкие, ощущение складывается, будто бы у меня огромная жопа и висящие до пола яйца! Худо-бедно его одели. Выглядел хорошо. По-европейски. Он тот ещё модник. Только сидел весь вечер с таким лицом, будто его заставили. Нет, его, правда, заставили, ведь сам бы он и не решился. Боялся. И они осмелели. Раньше и слова бы против ему не сказали, а сейчас… Чувствовали, что ему нужна помощь. Чувствовали, что он сам не сможет. Чувствовали, что так нужно. Нервно ехали в машине Щербаков, охрана, водитель. Не запускали даже «проверочные» автомобили. Все переживали. Несколько раз возвращались, потому что забыли документы. Все бегали по дому, рыская во всех ящиках, только отстраненный Ворошилов сидел в машине с этими самыми документами и в ус не дул, где находятся остальные и что они делают. Несколько минут стояли, потому что не могли уговорить Клима выйти, а потом уже буквально выталкивали его из машины. Климент даже расписаться на входе за себя не смог, потому что руки тряслись. — Опять бухал… — подумал вахтер и пропустил бледного Ворошилова. Собрание длилось мучительно долго, он то и дело поглядывал на часы. Грудь была тяжелой, руки слабели с каждой минутой, сам становился все более раздраженным. Собрание его бесило. Думал, быстрее бы уже встретиться с ней, разочароваться и никогда больше не видеться. — А вдруг получится?.. Сталин посмотрел на него с непониманием. — Это же совершенно идиотский план… Ворошилов задумался: «Может, и правда, даже не стоит пытаться?» — …у нас никогда с таким бюджетом не выйдет кинуть силы на столько отраслей, нужно брать несколько и развивать их. — Коба помахал рукой перед его глазами. — А? — Я говорю: план — полная задница. — А-а-а… тоже так считаю… Через полтора часа все уже стягивались на банкет, где их ждали жены, ближайшие родственники. Он зашёл самый последний. Он так рвался к ней, так ждал, но в последний момент струсил. Он даже не самый последний зашёл, он простоял в фойе битые сорок минут. Все уже поели, напились, а он стоял. Смотрел в окно, как в том самом фильме, где… Где… Впрочем, неважно. Барабанил пальцами по стеклу и что-то шептал. Он вспоминал все, что было у них за несколько лет отношений, и проговаривал её фразы: — Климушка, родной, разве можно так много работать? — Клима-а-а, помнишь, как я залезла на дерево, а потом плакала, что не могла спуститься и ждала тебя? Я потом считала тебя самым настоящим героем. — Солнышко, я так тебя люблю, но ты меня очень разозлил. — Климент Ефремович, я Вас люблю… Его как холодной водой окатило. В момент перед глазами появилась эта маленькая пятнадцатилетняя девочка, которая первая решилась признаться ему в любви. И как он счастлив был, в каком он был восторге. Как и сейчас. Он до сих пор до безумия её любит. Ворошилов стоял, вспоминая каждую её черту, из которых он ни одну не забыл. Стоял, пока его не позвали его подчиненные: — Климент Ефремович, танцы! Он боязливо посмотрел в проход. «Разве стоит бояться? Кто я? Мальчишка?» Он сорвался с места и стройным и быстрым шагом направился в зал. Он, как подхваченный ветром, летел через узкий коридор. Клим открыл зажмуренные на секунду глаза, темнота, отблески сервиза, пьяные лица. Он ожидал увидеть её перед собой, как несколько лет назад. Но внутри что-то оборвалось — он увидел, как кто-то из его подчинённых позвал её на танец. Рослый, красивый, видно, моложе. Подаёт ей руку, а она смущённо смеётся. «Кокетничает, делает вид, будто меня нет, что меня не существует…» Клим попятился назад, расталкивая охрану. — ДА ЧТОБ Я! ЧТОБ ЕЕ! ЧТОБЫ ВАС ВСЕХ! Он орал, слюни летели изо рта, глаза налились кровью, он бредил, он шёл и сам не знал, куда шёл. Щербаков пытался задержать его, но это было тяжелее, чем приручить дикое животное. — Климент Ефремович! Отказала! — радостно декламировал охранник, после нескольких секунд взъевшегося урагана, который сметал все на своём пути. Ворошилов успокоился, отдышался. — Отказала? — он даже на секунду разочаровался. Но почти сразу просвет надежды появился в нем. Он вытерся, поправил пиджак и направился в зал. Чуть выглянул из-за двери, но стоял как вкопанный, она посмотрела на него, она его заметила. «А если Тино видела, что я убежал в истерике?». Её нежный взгляд сменился холодным. «Что с ней? Болеет ли? Случилось что-то? Может, что-то с Ромой? Тьфу-тьфу-тьфу. Не любит что ли своего уродца? Она какая-то другая. Со мной она была другой…» Его выталкивали внутрь. Ворошилов слегка запнулся, оглянулся на охрану, огрызнулся и сделал первые несмелые шаги. Она наблюдала за ним. Вдруг сердце заколотилось бешено. Как так? Она же забыла его. Она же начала жить другой жизнью, но… Но что? Разве ничего не изменилось? Разве ничего не изменилось после их скандала, после слухов о его блядках. Она все ещё его любит. Любит непомерной любовью. Тино была готова разрыдаться ещё до того, как он начал подходить к ней. «А точно ко мне подходит? А если не ко мне? Может, оно и к лучшему…» Клим старался максимально спокойно подойти к Тино, только голос слегка дрогнул, когда он заговорил с ней: — Могу я Вас… пригласить на танец? Ворошилов мягко протянул ей руку. Пауза, которая возникла между ними, казалась не просто паузой, а отказом. Он чуть одернул ладонь, мысленно ругая себя, своих коллег, но сразу почувствовал её нежные пальцы. — Можете. Он, с горящими глазами, схватил её под руку и вывел в центр зала. Они были как незнакомцы, не смотрели друг на друга, еле касались, даже смущались прикосновений. С каждой секундой, с каждым вздохом и нотой музыки, они становились чуть ближе, чуть интимнее он держал свою руку на её талии. Тино уже мягко поглядывала на него и в конце концов сдалась. Она прижалась к его груди и уткнулась носом в его шею, ощущая до боли любимый и знакомый аромат. — Поехали домой? Давай? Давай снова вместе? Давай семью снова строить… — он с надеждой посмотрел на неё. Все развеялось, когда она легонько кивнула. Он сорвался с места, увлекая её за собой и оставляя ошеломленных коллег в зале. Ещё никогда за последние месяцы он так быстро не оказывался дома. — Только там чуть… грязно… — он пристыженно отвернулся. Ей было плевать, главное, что он рядом! Он жадно хватал её руки, сжимал с силой ляжки и утыкался в её грудь, с одержимостью лаская её соски. Он не знал, куда податься, он хаотично целовал её тело, пытаясь насладиться, нахвататься, ощутить. Он зарывался между ног, вылизывая её горячие складки. А она, уже давно лишившаяся хорошего секса, дрожала под ним, неистово стонала, полностью отпустив себя. Нежный секс сменялся, грубым, собственническим. Её оргазм стал причиной его восторга и «восхитительного отсоса». Он грубо имел её в рот, без жалости, без смущения. Он видел её горящие глазки, это обо всем говорило. Они лежали в темной комнате, которая освещалась полной луной. — Виной всему полнолуние? — он докурил сигарету, улыбнувшись, улегся с ней рядом. Тинано засмеялась и прижалась к его груди. Они молчали. Думали о чем-то, только Бог знает, о чем они думали. Через пару минут Клим услышал всхлипы. — Эй… малышка, ну ты чего? — Я так люблю тебя! Он еле выдержал этот контраст: когда она несколько минут назад дрожала от оргазма, а сейчас дрожит от истерики. Ворошилов сгреб её в охапку, целуя её, куда мог дотянуться, куда видел. Тут она рассказала ему все: и как страдала без него, как ушла с головой в работу, чуть не забыв про своего сына. Как Роме было тяжело. Как она мучалась со своим новым мужчиной. Как она извинялась перед ним. А он молчал. Он столько всего сделал, что её поступки мизер в сравнении с его выходками. Клим стоял на балконе о чем-то задумавшись. — Не замерзнешь? — вопрос возник где-то за спиной, и сразу на его плечи упал плед. Он не сдержался. — Ты никогда меня не простишь. Я — урод. Я сразу пошёл по бабам, я начал бухать, с уходил от всего, что было связано с тобой, я… я даже с Ромой не виделся. Я — кретин! Его затрясло. Его трясло от гнева на себя. На глазах появились слезы, в голове снова эти звуки… Поезд… Лай собак… Её крик… Нежные ладони легли на его грудь. — Я тебя за все прощу… Ворошилов не мог так спокойно все оставить. Он рассказал во всех подробностях о своих поступках и ошибках. Он плакал, утыкался в её грудь, падал к её ногам. Он ожидал, что она откажется от него. Но она его любила. Любым. Через какое-то время они снова лежали в постели. Клим мурлыкал от её прикосновений, ловил поцелуи, прижимал ладони к своему лицу и постепенно засыпал. — Рома! — Тино вскрикнула и вскочила с кровати. — Рома у папы! Он ждёт меня! Нужно хотя бы позвонить! Клим после резкого пробуждения спокойно подошёл к телефону, набрал нужный номер и через пару гудков сказал: — Алло! Коба… Узнал? — засмеялся, — добро! Тино сегодня у меня останется, передай Роме, что с мамой все хорошо, уложите его спать, скажи, что мы приедем… — Клим обернулся на жену с вопросом. — Завтра. — Завтра приедем, ближе к обеду! Ага! Ага. Да! Хорошо! Да! Хорошо-хорошо! Давай, до встречи, доброй ночи! Воршилов положил трубку, разогнался и с восторгом прыгнул в кровать к Тинано. Оба засмеялась, и посмотрели в глаза друг другу. Будто ничего и не было. Ничего не изменилось за эти месяцы. И их это радовало. Через несколько секунд раздался телефонный звонок. — Да? — Тино взяла аппарат и села на край кровати. — Солнышко? Ты почему не спишь? Радостный голос Ромы было слышно даже Климу. Ворошилов засветился от улыбки. — Мама, вы с папой приедете? С папой? — послышалсь на той стороне трубки. — Я слышал, что дедушка говорил, что папа звонил. А папа не может просто так звонить, значит, он приедет к нам. — С папой, Ромушка! — Мама с папой приедут! А я говорил, что если очень ждать, то они приедут! И папа всегда будет с нами? Клим сморщился от этого вопроса и быстро вытер накатывающие слезы. — Всегда будет с нами. — Тинано сжала губы в полоску, сдерживая рыдания. — Завтра мы приедем, заберём все твои вещи и вернёмся домой. — Теперь мы снова вместе будем! У меня много вещей! У меня новые солдатики теперь! Я тоже буду как папа управлять солдатиками! — Да, Ромушка в месте. И солдатиков обязательно заберём. — Мамочка, папочка, я тогда пойду спать, чтобы завтра поскорее наступило! Спокойной ночи! Я всегда говорил, что если долго ждать, то папа вернётся. А папа меня так же любит? Клим даже не мог протянуть руку от истерики, чтобы хоть что-то сказать, он закрыл рот ладонью, чтобы не было слышно его всхлипов и задыхался от собственной беспомощности и вины перед своим ребёнком. — Конечно, радость моя, он тебя очень любит! — И я его очень люблю! И маму люблю! Я вообще всех люблю! Я сегодня ел картошку, оказывается, что картошку я тоже люблю! Они вдвоем засмеялась, вытирая друг у друга слезы. Теперь это был их самый счастливый и одновременно самый трагичный телефонный разговор.