Глава 1. Всё пошло не так.

      Выстрел, острая боль и то как упал Дантес после ответного выстрела со стороны Пушкина - последнее, что видит поэт перед тем, как его глаза закрылись, а дальше он ничего не помнил, за исключением всепоглощающей темноты, даже боль почти не чувствовалась, на первое место вышел шок. Он столько раз участвовал в дуэлях - и впервые в него попали. Пули со стороны его противников обычно пролетали мимо, только один раз одна пролетела настолько близко к нему, что сбила шляпу с головы, но не задела самого дуэлянта, он вышел "сухим" из воды.       Он не хотел открывать глаза, сам не понимая почему - сонливости не было, но веки всё же чувствовались слишком тяжелыми, хотя он и был в сознании, чувствовал, что рядом его любимая жена Наталья, знал, что рядом и близкие друзья, за исключением, конечно, Пущина, но где он? Ах, да, каторга… только почему он был на ней - вспомнить не удавалось. Ещё Александр чувствовал, что над его раной работают медики - отдалённые голоса, - в которых слов было почти не разобрать, - доносились до поэта, но у него категорически не было желания открывать глаз, почему - неизвестно, просто хотелось лежать с закрытыми глазами, будто он принял уже то, что его кончина близка. В голове крутились одни и те же мысли: «Чего они трудятся? Всё равно ведь могила моя близка…». Но приняв, он всё ещё думал, как ему успокоить родных и любимых… они же будут переживать за него! А Наташа? Она же его любит… или нет… он не понимал, слухи ходили, что она ставит ему рога с Дантесом, но вот правда ли это? Госпожа Пушкина постоянно твердила, что любит лишь его самого, и Саша верил, хотел верить и верил, но назойливые мысли так и норовили залезть в голову, испытать ревность поэта на прочность. В конце концов письмо, пришедшее от неизвестного адресата, стало последней каплей, он всё ещё любил Натали, но… ему нужно время, чтобы разобраться с этим, а времени нет. Нет, не было, и уже никогда не будет.

***

      После трёх часов беспробудного сна Александр открыл глаза и первое, что бросилось на ум - это понимание что сейчас уже… ночь? или же поздний вечер - в комнату через окно попадал свет луны. Кроме того, поэт не сразу, но через малое количество времени понял, что обстановка вокруг была его, домашней. Он был дома. Осмотревшись более внимательно, он увидел фигуру у окна, сжимающую в руках листок и шепчущую то ли молитву, то ли ещё что-то, дабы успокоиться - он не мог разобрать точно из-за гула в ушах, что, кажется, был всё время с момента его пробуждения.       Конечно, догадаться, что это была его жена было нелегко, но Саша понял это по самой фигуре, да и внешнему виду - причёска и, в частности, платье выдавали образ Натали, поэтому он слабым голосом позвал её, на что она, вздрогнув, обернулась и в лунном свете можно было различить её стеклянные, словно неживые, глаза, наполненные слезами и смотрящие с такой печалью…       — Саша… - прошептала Натали и подошла к кровати, садясь на её край, протянув руку над кудрявой макушкой своего мужа и прикоснулась к волосам, прогладив их. Он на этот жест слабо улыбнулся, рассматривая девушку, которой даже двадцати пяти ещё не было - такая молодая… Саша никогда раньше не задумывался над возрастом девушки, а ведь правда - может, глупо было вызывать на дуэль Дантеса? Может, он подходит ей больше, даже просто из-за того, что младше самого поэта и у них с Натали схожие… интересы?…       — Всё будет хорошо. - слова ему давались тяжело, каждый вдох отдавался болью в простреленном бедре, однако поэт не переставал улыбаться, старался максимально показать, что всё хорошо.       — Пожалуйста, живи… я прошу тебя, Саша… - печаль и волнение в голосе мог не заметить лишь человек, которому неизвестны эти чувства вообще.       — Лекари только что ушли… они сказали, что надеяться только на удачу… - губы девушки непроизвольно дёрнулись, она явно хотела сказать что-то ещё и с трудом находила силы на это.       — Саша, я люблю тебя. - прошептала она перед тем, как дверь с резким звуком открылась и показалась гвардейская стража.       Александр не отводил взора от жены, однако краем глаза не мог не заметить, как вместе со стражей в комнату прошёл лекарь, весь в белом. Почему тут были гвардейцы думать не хотелось, внимание больше всего было сосредоточено на возлюбленной, на попытках успокоить её.       "Но Натали же сказала, что лекари только что ушли… странно. Может, они нашли вариант на моё спасение? Но…" - резкий прилив боли в бедре вывел поэта из мыслей, заставив поморщиться и прикрыть глаза на мгновение - или больше - отдаваясь болезненным ощущениям. Рядом тут же, кроме жены оказался доктор, просивший отойти Натали, чтобы не мешать ему осматривать рану более тщательно, нежели это делали предыдущие медики. Из его слов Пушкин понял, что работает он, как и гвардейцы, при императорском дворце… и был выслан сюда лично Николаем Павловичем.       "Видимо, то письмо всё же дошло до Его Величества." - с такими мыслями Александр Сергеевич и провалился в небытие - жизнь во сне тянулась для него легче, боль отступала на второй план, а время будто ускорялось, нежели в реальности. Он всё ещё слышал голоса врача и Натали, но теперь слов было разобрать тяжело - они все превращались в монотонный шум.

***

      Он стоял посреди леса, окружённый многочисленными деревьями, кустами и кустарниками, но не мог определить, где именно находился. Рядом была еле заметная заснеженная тропинка, если бы было темнее, чем сейчас, он бы её не увидел. Саша шёл босыми ногами, однако холод не чувствовал. Снега вокруг также почти не было, хотя и заметил это он только когда прошёл приблизительно километр, как ему самому казалось. Он шёл и смотрел по сторонам: всё те же деревья, кусты… ничего не менялось, он будто ходил по кругу, но тропинка шла ровно прямо. Через какое-то время он решил найти камень и сделать прорезь на дереве, дабы проверить, действительно ли он идёт прямо и ему просто кажется, что все эти деревья повторяются или он идёт по кругу, проходя одну и ту же тропинку заново.       Неподалеку Саша заметил камень, достаточно острый, продолговатый, как раз то, что он искал. Сделав резь, выглядящую как крест, он отправился дальше. Удивительно, но пройдя некоторое время и остановившись у совершенно идентичного дерева, на котором он делал прорезь - её не оказалось. Дерево было идеально чистым, даже кора, которая, казалось бы, должна была быть хоть с какими-то повреждениями от времени - была идеально ровной. Саша понял, что тут что-то не так, но эти мысли быстро заглушили людские голоса вдали. Он сорвался с места, будто, если не сможет сейчас встретить хоть кого-то, то останется в этом лесу навечно. Когда он выбежал на опушку, он почувствовал какое-то странное опустошение внутри, появившееся непонятно откуда.       Он выбежал на центр чьих-то похорон и… его никто не заметил, будто бы и не было здесь никакого человека. А чуть позже услышал вдали всхлип, выделяющийся из всех, всхлип молодой девушки, у которой вся жизнь была ещё впереди, он бы из тысячи смог вычислить его обладателя, не ошибся он и сейчас. В середине толпы стояла Натали, всё такая же красивая, пускай и с слезами на лице, Александру она нравилась любой. Рядом с ней стояла другая женщина, если Саша не ошибался - то это была её мать Наталья Ивановна. Она пыталась успокоить свою дочь, говоря, что она ещё сможет найти своё счастье… Пазл в голове у Александра сложился воедино. Похороны были его. Он подошёл к могильному камню, где красовалась следующая надпись: 

Александръ Сергеевичъ Пушкинъ 

Родился въ Москве 26 мая 1799 года 

Скончался въ С-Петербурге 29 января 1837 года

      На долю секунды ему показалось, что земля ушла из-под ног, однако чья-то рука быстро подхватила его, Саша дёрнулся и, обернувшись, увидел двух людей, из которых узнал лишь одного. Мужчина в белом халате осматривал рану, что-то говоря, а рядом стоял сам Император Николай 1, который держал Александра за плечо, что-то говоря мужчине в ответ, по всей видимости, лекарю. Голова стала туманной, а сознание будто с каждой секундой покидало поэта. Он прикоснулся пальцами к вискам, от резко пульсирующей боли, и принялся массировать их, с закрытыми глазами, естественно. Боль прошла, но Саша открыл глаза, уже когда лежал на кровати. Не в своём доме. Это была… он не смог разобрать вид из окна, а когда попробовал приподняться, забыв о ране, зашипел от боли, падая обратно на кровать спиной и тяжело дыша от острой боли, что прожгла место попадания пули. Он аккуратно поднял кончик красной рубахи, что явно не была на нём после дуэли, и увидел рану, но уже явно аккуратно обработанную и с наложенным сверху бинтом. Трогать её он не стал - раз уж боль появлялась даже при обычных попытках привстать - трогать явно не стоит.        Саша, не поднимая торса, повертел головой, снова осматриваясь, а после, с выдохом, не очень уж и облегчённым, завалился обратно на подушку, прикрывая глаза, но не засыпая.       Прошло аккурат четверти часа, как за дверью Александр услышал приглушенные шаги и голоса, еле разборчивые, но он всё равно попытался услышать о чём те люди говорят, делать то больше нечего…       — Я не имею необходимых знаний в области медицины, но могу предполагать по тому за чем я наблюдал, что лекари выполнили свою работу очень даже хорошо. - донёсся до Пушкина мужской баритон, ответ же последовал незамедлительно в виде вздоха, а после и слов.       — Александр Христофорович, я не оспариваю Ваше мнение, - в голосе незнакомца слышалась улыбка. — но мне важно знать, когда он очнётся.       — Привести лекаря? - поинтересовался собеседник, которого чуть ранее назвали Александром Христофоровичем, странно, это имя Саше было знакомо, но вот почему - понять он не мог.       — Не нужно. Сходи, спроси у него по этому поводу, но его личное присутствие не требуется. - после этих слов послышались удаляющиеся шаги, Саша было подумал, что сейчас и этот "незнакомец" уйдёт, однако его надежды не оправдались, ведь ушёл он именно к нему в комнату.       Дверь отворилась, и поэт даже не скрывал, что не спит, он с прищуром смотрел на вошедшего и только когда он развернулся к Пушкину лицом, понял, что тот, кого он принял за незнакомца, являлся Николаем 1 Павловичем.       — Николай Павлович…? - полувопросительно произнёс Александр Сергеевич, не сразу поняв, что слова дались тяжело, но поднявшаяся кисть руки императора попросила его остановится.        — Александр Сергеевич, позвольте, Ваше письмо меня озадачило, но пришло достаточно, очень даже достаточно, вовремя. При сём, я должен Вам сообщить лично, что за дуэль Вы прощены лично мною, - на лице императора расцвела улыбка, когда он увидел удивлённое лицо Саши, — Но не всё так просто, Александр Сергеевич. - поспешно добавил он, наблюдая за тем, как озадаченность в месте с удивлением на лице поэта уступает место слабой, но понятной для ситуации, нахмуренности.       — При всём уважении к Вам, Ваше Величество, но я не в силах даже подняться с постели, не то что отправиться в ссылку в… - фразу он оставил незаконченной, так как сам Николай рассмеялся на предположение собеседника, и подойдя к окну, посмотрел на улицу города, коим он правит. Дома, люди, повозки - всё так завораживало взор Императора.       — Нет, нет, нет. - Царь покачал головой, волосы, обычно всегда золотистые, сейчас были больше рыжими, за счёт лучей солнца, что падали из окна. — Это скажем так… сделка. - он кивнул, повернув голову к Пушкину. — Я спас Вашу жизнь, но теперь прошу взамен одного: работы при дворце. - Николай Павлович снова обратил взор на окно, наблюдая за царившим природным миром за ним.       — Работы… при дворце? - пару раз моргнув, переспросил Александр Сергеевич, опуская взгляд на пол. — Писать стихи на заказ - увольте, я поэт, а не портной. - будучи явно оскорблённым таким предложением, произнёс Саша.       — Mon poette, Вы не будете писать заказные стихи - у Вас будет та же, даже большая, свобода слова, но лишь в пределах моего дворца.       — С чего такая честь, Ваше Величество? - всё ещё не меняя тон, спросил Александр. Император с пол минуты подбирал слова, рассматривая уже облик поэта, а после всё таки ответил.       — С того, что Ваши стихи… - он запнулся, прищуриваясь. — прекрасны, как и Вы сами. Поэтому терять такую личность как Вы - просто неразумно, а пристрастие к дуэлям… - Николай Павлович вздохнул, качая головой, он хотел уже произнести что-то ещё, но тут дверь распахнулась и оба взора обратились к вошедшему. Бенкендорф поспешно поклонился, и не посмотрев в сторону поэта, обратился к государю.       — Николай Павлович, по словам медиков, две недели минимум. - лицо его оставалось беспристрастным, Саша пытался прочитать хоть какую-то эмоцию, но тот стоял с совершенно спокойным видом, будто бы говорил о погоде, хотя, даже о погоде, пожалуй, говорят с большей эмоциональностью.