I. ПОГРУЖЕНИЕ

      Звонок телефона резким эхом еще раз проносится по комнате, окончательно рассеивая зыбкое спокойствие, мгновение назад окутывавшее тело в забытьи. Еще какое-то время я борюсь, пытаюсь вернуться в объятия сна, но раздражающий монотонный трезвон сменяется сигналом автоответчика:       — Джулиан, это Эван, — говорит обеспокоенный голос на другом конце провода. — С тобой все в порядке? Давно не видел тебя на собраниях… Короче, перезвони мне, как послушаешь сообщение. И напиши доктору Н., если решил выйти из эксперимента.       Я не сразу могу вспомнить все эти имена, понять смысл сказанного, ведь ещё мгновение назад я был дома. Нет, не в этой собачьей конуре, а там, где под сводами высоких потолков и античными балдахинами мы лежали в объятиях друг друга.       Её кожа, её волосы, её дыхание — всё это было так близко, так реально.       Здесь же у меня есть только эта комната — серая, однообразная, заполненная холодным тусклым светом. Еще какое-то время я наблюдаю то, как густые хлопья снега лениво кружат за стеклом, оседая на рамах сквозящих окон университетских апартаментов. Затем я перевожу взгляд на часы. Половина третьего дня.       Сегодняшнее пробуждение даётся не так тяжело, потому что знаю, что делаю это в последний раз. И, даже несмотря на то, что всё, фактически, кончено, не могу оставить уже привычный ритуал. В раскрытой тетради на прикроватной тумбочке ручка лежит между страниц, ожидая, когда я внесу туда запись.       День 126.       Погружение: 22.00       Пробуждение:       Заполнив последнее пустое поле временем, что было на часах, наконец, заставляю себя подняться и пойти в ванную. Тоже слишком человеческая привычка. Движения даются с трудом — тело ломит, оно словно дерево, обтянутое кожей.       Из зеркала на меня смотрит кто-то другой. Лицо вытянутое, осунувшееся, болезненно-бледное, словно из него выкачали всю кровь. Не то чтобы я когда-либо любил своё отражение, но в последнее время приучил себя не задерживать взгляд дольше пары секунд. Сейчас же, когда нельзя было не смотреть, я пытался замечать детали лишь урывками: отросшие волосы падают на лицо, спутанные, беспорядочные, скрывая скулы, которые, кажется, стали ещё резче. Даже глаза — когда-то насыщенно-зелёные, живые — теперь потускнели, контрастируя с сетью лопнувших капилляров. Тонкие губы прячут выраженные клыки — генетическое наследие, а не признак вампиризма. Да и кровь, если быть честными, будто бы попили из меня.       Я вовсе не виню доктора Н. или, если называть ее корректно, доктора Эвелин Найтингейл, в том, что нахожусь в таком состоянии, но, определенно, именно она несколько месяцев назад положила начало пути. Отправляясь на самое обычное университетское мероприятие, я и не мог предположить, куда меня это приведет.

***

      Доктор Найтингейл к тому моменту больше не вела у нас лекции. Новый учебный год принёс другие дисциплины, сменил преподавателей, так что её имя постепенно утонуло в расписании, став чем-то далёким. А затем нас всем потоком неожиданно пригласили на её выступление. Разумеется, из-за того, что эта лекция шла уже после основных занятий, не многие из моих однокурсников проявили любопытство. Признаться, даже мой персональный интерес заключался лишь в том, что я рассматривал её как потенциального научного руководителя и хотел провести переговоры. До этого мне доводилось слышать доктора Н. только в рамках вводного курса по психологии.       Она читала лекции спокойно, размеренно, но сухо, как если бы сама тема была ей безразлична. Тогда мне казалось, что её мало интересовали студенты — она отрабатывала положенные часы, чётко формулировала мысли, но в её голосе не было жизни. Однако тем вечером, стоя перед аудиторией, доктор Найтингейл казалась другой. То, как она держалась, как говорила — всё изменилось.       — …В мире осознанных сновидений мы обретаем совершенно уникальную возможность. Шанс отправиться в путешествие к ядру разума. Здесь границы между миром наяву и миром сновидений размываются.       Она сделала паузу, чтобы переключить слайд на огромном экране:       — Посмотрите на теменную кору головного мозга, — лазерная указка переместилась, указывая на изображение. — Именно она даёт нам чувство ориентации в пространстве. Вместе с гиппокампом они отвечают за чувственное восприятие, позволяя нам порой видеть сны с беспрецедентной ясностью. Но осознанные сновидения — это не просто игровая площадка с сюрреалистическими пейзажами. Это врата в само сознание. Погрузившись в такой сон, мы можем столкнуться не только с тем, что хотим видеть, но и со своими теневыми страхами, открывая скрытые потенциалы психики. И даже вылечить то, что когда-то было сломано. Осознанное сновидение предстает холстом, на котором мы можем если не переписать наши травмы, то хотя бы скорректировать их до приемлемого уровня…       Когда основная часть лекции была окончена, доктор Найтингейл разрешила слушателям задавать вопросы. Я никогда не был в рядах тех, кто решался это делать открыто, потому решил слушать тех, кого внутренние причины и особенности характера не останавливали на пути к получению знаний.       Первым руку поднял парень с первого ряда, как и ожидалось. Такие всегда занимали место прямо перед глазами преподов, словно хотели, чтобы их почесали за ушком.       — Уильям Барроу, факультет нейробиологии, — представился студент. — Вы упомянули, что техника осознанных сновидений не универсальна. То есть, осознанный сон может увидеть не каждый?       Женщина с характерным преподавательским жестом сложила руки в замок на трибуне.       — Видите ли, сны — крайне сложное явление. Каждый думает по-разному, пропуская информацию через мозг в сугубо индивидуальной форме. Далеко не все из присутствующих способны проходить в некоторые из фаз сна, тем более, по собственному желанию или по чьей-то просьбе. В этом нет чьей-либо вины, это заложено в вас либо обстоятельствами, либо природой. И сегодня я также протестирую, насколько ваше сознание способно воспринимать гипноз.       Я услышал, что девушка впереди меня вздохнула:       — Гипноз? Может, карты таро еще разложим?       Доктор Найтингейл, услышав тихие перешептывания со всех рядов, ответила, ни капли не обидевшись:       — Понимаю, что гипноз у многих всегда ассоциировался с часами перед глазами, магией. Но с научной точки зрения гипноз — это состояние сосредоточенного внимания, при котором люди становятся более открытыми для внушений и даже могут войти в состояние, подобное трансу.       Уильям Барроу скрестил руки на груди и наклонился вперед.       — Как вы планируете проверить нашу внушаемость? Раздадите анкету?       Доктор Найтингейл ответила не менее спокойно на вопрос студента.       — С помощью техники, известной как «гипнотическая индукция». Она же в будущем потенциально поможет вам достичь осознанных сновидений, мистер Барроу. Вызывая состояние глубокого расслабления постепенно, можно получить доступ к отдалённым участкам разума. А насколько глубоко вы сможете погрузиться в себя — уже зависит от вас.       Доктор Найтингейл выпрямилась и обратилась уже ко всем присутствующим:       — Так что все желающие принять участие в эксперименте могут занять комфортное положение, расслабиться, настроиться на мой голос и разрешить ему сопроводить вас в небольшом путешествии.       Мало кто решился уйти, лишь пара человек с первых рядов, качая головами, покинули аудиторию. Когда остальные уселись удобнее, доктор Найтингейл велела нам закрыть глаза и настроиться на свое тело. Ее голос наполнил аудиторию.       — Теперь сделайте глубокий вдох и на выдохе позвольте своему телу полностью расслабиться. С каждым вдохом и выдохом ваш разум очищается. Отпустите любое напряжение или стресс, чувствуя, как вы глубже погружаетесь в комфорт кресла. Ваши веки начинают тяжелеть, перенесите всё внимание именно на свои веки. Я говорю вслух, вы — в своей голове повторяете «мои веки тяжелеют».       Я последовал ее инструкциям, чувствуя, как тяжесть мира спадает с моих плеч. Глаза невольно закрывались, будто к ресницам привязали груз.       -… Они склеиваются и тяжелеют, потому что я этого хочу!       Голос стал более властным, и мне захотелось его слышать.       — А теперь представьте себе тихий сад, — предложила она спокойно, погружая меня еще глубже в состояние релаксации. — Оглядитесь. Там нет людей, есть только вы и пространство. Рассмотрите, насколько яркие вокруг цветы, ощутите легкий ветерок и теплое солнце на вашей коже. Почувствуйте, как вас окутывает спокойствие, пока вы идете по тенистым аллеям…        Мне никогда не было трудно увлечь себя вымышленными мирами, так что границы реальности мгновенно размылись. Я при этом все еще ощущал себя в зале, а картинка не была очень четкой, будто бы надел на себя очки с прозрачными картинками. Да, я видел яркую траву, деревья, мягкие облака, золотистое свечение вечернего летнего солнца, но в то же время это не казалось в полной мере реальным, потому я слушал дальнейшие указания голоса:       — … Вы встали посреди сада и решили нарисовать картину. Перед вами мольберт, бумага, карандаш. Теперь вы рисуете пейзаж. С каждой добавленной деталью вы будете расслабляться все сильнее. Итак, вы нарисовали линию горизонта, вы нарисовали цветы…       Голос женщины превратился в успокаивающую мелодию, еще больше убаюкивая. Слова танцевали в воздухе, а сознание — вместе с ними. Тело обмякло, руки стали ватными, я больше не хотел вставать.       — Теперь сотрите все. Сотрите рисунок, сотрите мольберт. Ваш разум очищается. Пусть у вас в голове останутся только волны приятного покоя. Ваше подсознание теперь включилось в процесс. Протяните руки перед собой.       Мои руки нехотя выпрямились.       — Вы чувствуете, что ваши руки намазаны клеем. Один, два, три! Левая! — я услышал хлопок в подсознании, рука потяжелела. — Три, четыре, пять! Правая.       Обе руки заполнило ощущение фантомной влажности.       — Вы медленно сводите руки, не сопротивляетесь этим ощущениям. Руки двигаются, склеиваются. Они входят в замок. Вы разрешаете это сделать. Руки невозможно разнять. Пробуйте разнять руки.       Я мог бы разнять руки сейчас, но для этого нужно было бы приложить слишком много усилий.       — Те, кто не смог разнять руки, поднимаем их вверх!       А вот это уже сделать было можно. Я ощутил легкость, понимая руки, все еще сжатые в замок там, где были ладони.       — Те, кто не смог разнять руки — откройте глаза, но руки не расцепляют. Когда я хлопаю в ладоши — вы можете раскрыть руки.       Прозвучал хлопок.       — Руки расцепляются. Вдохните и выдохните. Возвращайтесь, откройте глаза.       Слова доктора Найтингейл еще окутывали пространство вокруг. Сквозь оставшуюся дымку транса я постарался понять, как гипноз подействовал на аудиторию. Парень на соседнем ряду, казалось, поддался силе внушения. Его тело расслабилось, черты лица смягчились, и на лице появилось умиротворенное выражение. Он будто хорошо поспал. Были и те, кто качал головой и даже недоумевал происходящему. А вот та девушка, что ранее подвергала процесс гипноза сомнению, без особых усилий поддалась. Ее лицо озарилось детским удивлением, как будто она нашла источник бесконечных возможностей. Теперь, когда мы вышли из гипнотического транса, комната, казалось, замерцала вновь обретенной энергией.       — Прекрасно, — сказала доктор Найтингейл с довольной улыбкой. — Знайте, что природные сомнамбулы — люди, у которых есть предрасположенность поддаваться к гипнозу — крайне редкое явление. Таких людей всего двадцать процентов. Но есть и те люди, которые податливы в силу психологического состояния. Итак, те люди, которые прочувствовали на себе силу гипноза — поднимите руки вверх.       На удивление довольно много людей в аудитории поддались приемам лектора. Как минимум четверть присутствующих со всех углов зала дали свой отклик.       — Просто замечательно! Итак, вы — моя фокус-группа. Вас даже многовато, но не думаю, что примут мое предложение абсолютно все. Это касается дальнейшего сотрудничества. Если кто-то хотел бы продолжить исследовать возможности человеческого разума — прошу написать сообщение мне на почту в течение этой недели. Адрес вы видите на слайде.       Поняв, что просто поговорить тет-а-тет по поводу научной работы вряд ли выйдет, я записал адрес в углу блокнота и покинул аудиторию, не дожидаясь, пока студенты зададут все дополнительные вопросы.       На самом деле я надеялся, что удастся получить место у другого профессора, но он, будучи довольно своеобразным преподавателем, выбирал студентов сам — лучших из лучших. И, к сожалению, моего имени среди избранных не оказалось. В его предмете успехов я делал не так много. Как и везде в тот период: я искал новую работу, потому что больше не хотел писать статьи для желтушных интернет-изданий, прервал контакты с лучшим другом, и был в таком раздрае, что, на самом деле, думал отчисляться или брать перерыв. Родители не были против исхода с академическим отпуском, но попросили продержаться хотя бы до Рождества.       Не то что бы я питал сильное желание участвовать в чем-то подобном, но главной задачей этого периода обучения стало найти тему для предстоящей научной работы, и времени уже было в обрез. Исследование сна. Звучало либо как что-то чертовски серьёзное, либо как полная профанация. Будь я вчерашним школьником, непременно бы представил себе какую-нибудь футуристическую картину, подобную тем, что мне приходилось описывать для подработки в интернет-таблоидах. Я уже мысленно генерировал самые безумные заголовки:       «Невероятно! Ученые раскрыли секрет лекарства от бессонницы — это всего лишь… приправа для пельменей!»       Боссу бы понравилось.       Однако наука не была столь увлекательной при детальном рассмотрении. Я уже не был наивным первокурсником, потому не так сильно романтизировал учёбу. Мы касались схожих тем на лекциях по психологии, и я понимал, что, скорее всего, буду документировать статистику датчиков или изменения физиологического состояния человека во время сна, что довольно утомительно.       Добрался до вкладки с почтой я почти спустя неделю, когда всем дали последние сроки на выбор темы курсовой. Пальцы стали набирать заученный наизусть текстовый шаблон письма с надеждой, что мне удастся сбросить груз неопределенности. Оставалось уповать лишь на то, что у доктора Найтингейл осталось хоть одно место.       Тема: Осознанные сновидения — исследование границ сознания во сне.       Уважаемая доктор Найтингейл!       Очень надеюсь, что это письмо найдет Ваш отклик. Меня зовут Джулиан Л. Фаулер, я — студент второго курса факультета психологии. На прошлой неделе был посетителем Вашей лекции, и остался под глубоким впечатлением не только от содержания, но и от подачи материала.       Знаю, что обращаюсь довольно поздно, и мне следовало написать сразу после получения приглашения, но я колебался в силу занятости за пределами университета — не знал, найду ли время на посещение. Всё-таки склоняюсь принять приглашение к участию в исследовании, так как этот опыт может быть полезен в моей собственной научной деятельности.       C наилучшими пожеланиями,       Д. Л. Фаулер.       Удивительно, но ответ пришел в тот же день, ближе к глубокой ночи. Доктор с вежливой формальностью ответила, что готова великодушно принять меня, пусть и набрала необходимый минимум студентов. Ниже та назначила место и время проведения.

***

      Уже в пятницу я пожалел о том, что вообще написал доктору Найтингейл, потому что нужно было разбираться, как проехать к нужному месту. Я написал его на листке бумаги, а теперь сравнивал его с местом на навигаторе. Приглашение безусловно возбудило мое любопытство, но не удавалось понять вот что: она, определенно, была не последним преподавателем в университете, так почему нельзя было проводить своё исследование прямо там? Зачем для факультатива нужно было тащиться аж в Брикстон?       Насколько я знал, университетские лаборатории, отремонтированные в прошлом году, располагали всем современным оборудованием для изучения сна. В крайнем случае, в шаговой доступности была большая современная больница. Время тоже было странным. Впрочем, а какие планы у меня были на этот вечер? Порубиться в приставку? Эта узкая, похожая на чулан комнатушка в студенческих апартаментах сводила с ума, и я был готов отправиться куда угодно, если у меня была цель.        Со смесью тревоги и странного возбуждения я вышел из квартиры в прохладную осеннюю ночь. Район общежития был уединённый — больше подходящий для семей с детьми, чем для студентов. Вся бурлящая жизнь оставалась по ту сторону Темзы. Здесь же — тоннели увядающей зелени, вереницы одинаковых коттеджей и тишина, в которой город будто затаивал дыхание. Панорамы Лондона прятались за линией крыш, а суета отходила на второй план. Большую часть пространства между парками занимали аккуратные домики, многоквартирные здания, редкие магазинчики и лавки — всё это напоминало мне скорее родной Бристоль, чем столицу.       Меня сложно было бы назвать исследователем городских территорий. За полтора года жизни в Лондоне я видел не так уж много. Туристические места, конечно, были обязательным пунктом. Я даже открыл заново для себя некоторые, к которым меня водили в детстве. Тогда они казались скучными, но теперь обрели особый вес. И всё-таки мне казалось, что по-настоящему узнаёшь город, когда идёшь по нему с кем-то местным — по тропам, которых нет в путеводителях, во дворы, куда туристы бы и не сунулись. Но с коренными лондонцами у меня так и не сложилось. Я до сих пор не понимал, как всего за одно лето смог потерять всё, что строил в новом городе. Да и от старого мало что осталось — как будто кто-то вытер прошлое ластиком, оставив пустоту и шум в ушах.       Иногда было проще просто не думать об этом. Учёба и подработка отнимали большую часть времени, не давая глубоко вкапываться в размышления о собственной жизни. Но стоило оказаться в тишине — например, как сейчас, в ожидании автобуса или в пути, — как воспоминания и чувства всплывали, настигали. Я невольно скользил взглядом по людям вокруг, завистливо останавливаясь на шумных компаниях студентов, на парах, прижавшихся друг к другу, будто надеялись отогреться в этом холодном большом городе.        Пытаясь отвлечься, я смотрел в окно, наблюдая за пригородом, но взгляд всё чаще цеплялся за отражение. Скорее, мне были интересны не улицы за стеклом, а неясные силуэты внутри него. Тени лиц, дрожащие и искажённые в тёмном зеркале, напоминали чёрную гладь озера, по которой кто-то пустил рябь. Безликие призраки двигались туда-сюда, не замечая друг друга.       Но только один силуэт был... другим. Он не двигался. Будто стоял глубоко внутри стекла, как за границей сна. Размытое пятно, едва уловимое. Я прищурился, пытаясь разглядеть его — и тут автобус дёрнулся, наполняясь звуками. Люди пошли к выходу, загородив обзор. Фигура исчезла, унесённая их небрежным движением, словно течение увлекло её прочь. Кажется, нужно пить меньше кофеина...       «Остановка Брикстон Академи» — объявил спокойный женский голос громкоговорителя, давая понять, что я на месте.       Наконец, когда мои ноги коснулись Стоквелл-Роуд, я огляделся, пытаясь понять, в каком направлении нужно идти. Холодный воздух был неподвижен, хотя и живителен для изголодавшегося по кислороду мозга.       Улицы всё еще были тронуты жизнью несмотря на то, что свет фонарей уже отбрасывал длинные тени на тротуар, а неоновые вывески бесконечных рядов мелких магазинчиков создавали почти потустороннее неуютное свечение. Холодало, веранды кафе были закрыты, люди грелись в помещениях или спешили домой. Стрелка на смартфоне направляла вниз по улице, к концертному залу. Я сверялся с адресом несколько раз. Каждая улочка становилась уже, каждый поворот казался одинаковым, будто меня водило кругами. Впрочем, даже когда навигатор заявил, что привел меня к нужному зданию, я не поверил и обошел дом по кругу. Единственная дверь передо мной — старая, потрескавшаяся, но без единой вывески, выглядела так, словно я ошибся адресом. Ни звонка, ни домофона. Прежде чем костяшки пальцев коснулись поверхности двери, она отворилась сама.       На пороге стояла девушка в белом халате. Тёмные волосы падали на её лицо, отбрасывая тени на высокие скулы. Её глаза — глубокие, бесстрастные — смотрели так, словно это было неким испытанием, которое мне нужно было пройти. На бейджике было кратко обозначено её имя: «Ди».       — Это офис доктора Найтингейл? — голос прозвучал тише, чем я рассчитывал.       — Она уже ждёт, — сказала Ди спокойно, словно моё появление было предугадано.       — Извините, — пробормотал я в ответ. — Долго искал дорогу. Не самое очевидное место, даже для такого оживлённого района.       — Лучший способ спрятаться — быть у всех на виду, — ответила она буднично.       Девушка отступила в сторону, пропуская меня вперёд. Мне пришлось чуть наклониться, чтобы пройти внутрь — проём явно не был рассчитан на людей хотя бы немного выше среднего роста.       Запах сперва ударил в нос: терпкий, пыльный, как в старых библиотеках или архивных хранилищах. Но стоило подняться по узкой лестнице и пройти ещё один дверной проём, как впечатление резко изменилось. Внутри оказалось неожиданно современно: приёмная с грубыми бетонными стенами была оборудована стильным ресепшном, помещение заливал тёплый рассеянный свет, по углам стояли тропические растения, а в стороне ждала пара уютных кресел.       Атмосфера старалась быть дружелюбной — и всё же что-то было не так. Я чувствовал, как будто за мной кто-то наблюдает. Незримые взгляды будто скользили по коже. Возможно, дело было в камере видеонаблюдения, прикреплённой к дальнему углу потолка, которую я сразу заметил.       — Имя? — спросила Ди, не глядя, пока сверялась со списком.       — Джулиан Фаулер.       Она кивнула, передвигая к нему ручку и лист бумаги.       — Распишитесь там, где я поставила точку.       Подпись оказалась практически единственной на этом листе. Остальные строки, кроме двух других, пустовали. Возникло ощущение, что кто-то здесь должен был быть, но по какой-то причине не явился.       — Остальные, получается, тоже заблудились, — заметил я, взглянув на пустые строчки.       Ди подняла свой заведомо строгий, будто бы осуждающий взгляд.       — Доверьтесь процессу, — всё, что она могла сказать. — Вскоре вам всё объяснят.       — А если мне не понравится этот… процесс?       — Тогда вам не стоит тратить ни своё, ни наше время, — отрезала она, не моргнув.       Я усмехнулся, склонив голову набок.       — Вы, кажется, не особо рады новым участникам.       — Я просто делаю свою работу, мистер Фаулер, — она отчеканила моё имя с оттенком язвительности. — И если вы собираетесь задавать вопросы, предлагаю оставить их доктору Найтингейл.       — Разве быть более дружелюбной не входит в Ваши должностные обязанности, чтобы, например, не спугнуть людей раньше времени?       Она приподняла бровь, но уголки её губ едва заметно дрогнули.       — Тогда вам стоило записаться на экскурсию, а не на эксперимент. Распишитесь там, где я поставила точку.       Я взял ручку и последовал указаниям, ощущая её взгляд на себе. Когда вернул бумагу, пальцы Ди на мгновение скользнули по моим. Совершенно случайное движение, но оно отчего-то задержалось в памяти.       Загадочная белая дверь рядом со стойкой информации оказалась новой кроличьей норой. Тут был очередной лестничный пролет, каждый шаг отдавался в воздухе глухим эхом.       Наконец нас встретил очередной кабинет, переделанный из чего-то, что раньше явно было жилым помещением. Нетрадиционное место для такого дела. Как доктору Найтингейл удалось тут обосноваться? Я не мог не почувствовать укол беспокойства, ставя под сомнение законность проведения исследования, но пока любопытство без сомнения выигрывало.       Наверху царила спокойная, почти стерильная тишина. Комната напоминала кабинет психолога — без лишнего декора, в светлых, не отвлекающих оттенках. На стенах — зелень, но не та, что в горшках, а будто запечатлённая в самой краске: тёплый оттенок листа, выгоревшего на солнце. В целом — уютно, но без желания задерживаться.       В центре стояли шесть кресел, расположенных по кругу. Почти все пустовали — только двое студентов уже сидели, и, кажется, были не особенно настроены на разговор. Я присмотрелся к помещению за стеклом — оно выглядело как часть лаборатории. Свет там был резкий, почти белый, в центре — кушетка, окружённая приборами. Доктор Найтингейл что-то проверяла, склоняясь к экрану, на котором менялись графики.       — Можете присесть, — сказала Ди, указывая на одно из кресел.       Казалось, только тогда присутствующие обратили внимание.       — Джулиан? — удивлённо произнесла девушка, сидевшая ближе всего.       Она неловко подняла руку, будто не была уверена, стоит ли вообще здороваться. Я кивнул в ответ. На лекциях мы особо не взаимодействовали. Странно, что она вообще знала моё имя. Обычно Ребекка Эштон держалась в центре аудитории среди подруг, тогда как я старался занимать места наверху, подальше от остальных.       — Да, привет… — пробормотал я, прежде чем нас прервал голос второго присутствующего.       — Уильям, — представился парень в клетчатой рубашке. Он сидел с прямой спиной, будто уже был готов к диспуту.       Я вспомнил его по потоку вопросов во время лекции.       — Ты же с нейробио? — уточнил я.       — Ага, — ответил он коротко, чуть приподнимая очки. — А ты?       — Психология.       — Значит, ты тоже решил поучаствовать, — сказала Ребекка. — Интересно.       Я ответил честно:       — Будь у меня выбрана тема курсовой, я бы тут вряд ли появился.       — Странно, что нас так мало, — заметил Уильям. — Вроде бы университетский эксперимент, но ощущение, будто нас раскидали по приколу.       — Может, просто больше никто не захотел, — пожала плечами Ребекка.       — А может, — продолжил он, — потому что условия мутные. Где чёткое описание процедуры? Этический протокол? Контрольная группа?       Он говорил спокойно, но с нажимом, будто уже обсуждал это вслух. Ребекка закатила глаза.       — Ну, это исследование про сны, — фыркнула она. — Наши факультеты как раз подходят: один ковыряется в голове, другой — в том, как она работает.       Уильям перевёл взгляд на меня, ожидая реакции.       — Ты же на факультете психологии, верно? Тебе не кажется подозрительным, что у нас нет даже базовой информации о методологии?       Я действительно был с ним в какой-то степени согласен. Список документов, который мне выслали для ознакомления, содержал сухие термины и стандартные формулировки про добровольное участие, но ничего конкретного о том, как именно будет проходить исследование.       — Ну… Я бы тоже хотел знать больше, — сказал я, немного замявшись. — Но если бы это было опасно, вряд ли бы эксперимент проводили на студентах. Надеюсь.       — «Надеюсь», — беззлобно передразнил он. — Много чего проводили и на студентах. Тут вопрос в том, сколько заплатят.       — Ты это серьёзно? — Ребекка слабо усмехнулась. — Еще скажи, что нас тут зондируют.       Уильям не ответил. Только улыбнулся, как будто в его голове уже давно выстроилась стройная теория заговора с рептилоидами и теневыми правительствами.       Я взглянул на Ди. Она молчала, прислонившись к косяку, и, казалось, наблюдала за нами больше, чем за тем, что происходило в лаборатории. Её лицо оставалось спокойным, но что-то в её молчании подсказало — ей было забавно слушать наш спор.              — А что дальше? — спросил я, обращаясь к ней, скорее чтобы заполнить паузу, чем из реального любопытства.       — Ждём доктора, — ответила она просто.       — Нет, имею в виду, что будет, после того, как она придёт?       Ди чуть заметно пожала плечами, как будто собиралась ответить, но передумала. В этот момент свет в комнате приглушился — с характерным щелчком выключателя. Внутри стало сумеречно, только торшер в углу отбрасывал тёплое золотистое свечение.       — Добрый вечер, — прозвучал спокойный голос. — Спасибо, что пришли. Я очень ценю вашу готовность принять участие в исследовании.       Доктор Найтингейл вошла почти бесшумно, села за стол и взглядом поискала Ди. Та уже подходила к двери.       — Думаю, больше никого не будет, — сказала доктор. — Даймонд, закрой, пожалуйста, список. Опоздавшие не участвуют.       Даймонд. Имя — неожиданное и в то же время ей подходящее. Что-то в её внешности и поведении действительно было отточенным, почти хрустальным: красивая, резкая, ускользающая. Я невольно проводил её взглядом, пока за ней не закрылась дверь.       Доктор Найтингейл продолжила, как только в комнате воцарилась тишина.       — Вы, наверное, уже заметили оборудование. Мы с ним ещё поработаем. Исследование требует регулярных встреч, и я выбрала вечер пятницы как наиболее удобное время для большинства. Надеюсь, это не создаст сложностей. В дальнейшем, если всё пойдёт хорошо, график можно будет обсудить.       Мы с Ребеккой кивнули почти одновременно. Уильям — с задержкой, но тоже.       Меня всё ещё не отпускало странное ощущение — почему нас так мало? Когда я проходил предварительное тестирование, в зале присутствовали десятки студентов. Теперь нас только трое. Видимо, это действительно отбор.       — Мы формируем небольшие группы, — пояснила доктор. — Это удобнее для наблюдения, проще собирать и анализировать данные. Сама динамика таких исследований предполагает, что не все дойдут до конца: кто-то потеряет интерес, кому-то методика не подойдёт. Это нормально.       — То есть, если кто-то не подойдёт, его просто вычеркнут? — спросил Уильям, нахмурившись. Его руки снова скрестились на груди.       Доктор Найтингейл выдержала короткую паузу, прежде чем ответить:       — В некотором роде, да. Мы не вмешиваемся в процесс — просто фиксируем реакции. Никакого давления. Это обычная практика в научной среде.       — А можно узнать больше? — не унимался Уильям. — Я понимаю, что вы не обязаны рассказывать всё сразу, но пока всё звучит… расплывчато. Хотелось бы понять, что именно и как будет фиксироваться.       Она кивнула, спокойно, без раздражения.       — Мы изучаем, как осознанные сновидения влияют на память, внимание, общее восприятие. Используем неинвазивные методы: ЭЭГ, отслеживание пульса, когнитивные тесты. Ну и, конечно, важен ваш субъективный опыт — что именно вы запомните, как интерпретируете происходящее.       Уильям кивнул, уже менее напряжённо. Его поза стала чуть более расслабленной.       Ребекка усмехнулась:       — Вот и всё. Не так уж страшно, правда?       — Просто хотел понять, во что ввязываемся, — буркнул он.       В его голосе не было прежнего недоверия — скорее, настороженное любопытство.       Теперь, когда доктор Найтингейл прояснила некоторые моменты, всё казалось куда менее зловещим — почти как в типичной университетской лаборатории. Мы прошли в примыкающее помещение — «комнату сна», как я мысленно окрестил её.       С первого взгляда она напоминала гибрид стерильной палаты и художественной инсталляции: стены были окрашены в глубокий сине-серый оттенок, мягкий инфракрасный свет струился из скрытых панелей под потолком, заливая пространство приглушенным теплом. Свет не слепил глаза, наоборот — он создавал ощущение сумерек, как в детской спальне, где ночник защищает от темноты, но не мешает заснуть.       По периметру комнаты располагались сложные приборы: плоские экраны, мигающие огоньками консоли, тонкие трубки, графики на мониторах. Один из дисплеев показывал живые колебания волн мозга, другой — насыщение кислородом и пульс, третий — температуру тела.       Каждому из нас выделили время по очереди, первая — Ребекка. Зная, что иду последним, я устроился в кресле, которое казалось слишком удобным для лабораторной обстановки. Оно почти топило тело в обивке, и в другой ситуации я, может, даже задремал бы. Но не сейчас.       Уильям в это время сидел чуть поодаль от меня, развалившись в кресле и барабаня пальцами по подлокотнику. В его движениях было нетерпение, но не тревога — скорее распалённое любопытство.       — Интересно, — пробормотал Уильям, — сколько всего людей на это подписалось? Думаешь, они нас как-то выбирали? Или это просто кто остался отсеянным после анкет?       — Думаю, отбор был, — отозвался я. — Там же были тесты.       — Тесты… — Он фыркнул. — Психологические профили, какие-то абстрактные фигуры… Я всё это проходил в полудрёме. Зато теперь, видимо, решают, кто более внушаемый.        Я не стал отвечать, так как наблюдал за движениями в комнате сна. Ребекка переоделась и уже сидела на кушетке, болтала ногами, иногда — корчила рожи.       Ди снова появилась почти бесшумно, волосы были теперь собраны в низкий хвост, лицо спокойное и закрытое. Холодная точность в каждом движении. Без слов она повесила Ребекке на шею небольшое устройство с маленьким сенсором в нижней части. Затем начала крепить электроды. На лоб, за уши, к ключицам. Всё чётко, без лишних жестов. Ребекка поёжилась, когда почувствовала липкость пластыря, но не возражала. Казалось, она просто ждала, когда всё это закончится, чтобы рассказать друзьям, что участвовала в «научном цирке». Впрочем, та умыкнула момент для селфи, прежде чем всё заработало, но её тут же попросили стереть фото и сдать телефон.       Экран неподалёку замерцал, загорелись первые волны — сердечный и мозговые ритмы, дыхание. Даймонд что-то напечатала в планшете. Голос доктора отдавал команды через наушники: «Закрой глаза. Расслабься. Представь место, где тебе спокойно…». Глаза Ребекки закрылись.       Спустя минут пятнадцать она вышла обратно — с помятым воротом рубашки и слегка взъерошенными волосами. Доктор и Ди ушли в аппаратную, готовить кушетку к следующему подопытному. А Ребекка подошла к кулеру, взяла стакан с водой, сделала глоток и, заметив мой взгляд, усмехнулась.       — Ну? — не удержался Уильям. — Полетала?       — Честно? — бросила она, присаживаясь напротив нас. — Разочарована.       — Почему? — спросил я.       — Да я… думала, будет как в фильмах. Ну, знаете, вся эта фигня: туннель света, полёты, контроль снов, «я стала богиней в собственном мире» — всё такое. А в итоге? Лежишь, как морская звезда, дышишь под ритм метронома, и тебе шепчут в ухо, чтобы ты представила лес. Лес, Карл!       Я слабо усмехнулся. Уильям захихикал, расстегивая пуговицы рубашки.       — А белочки были?       — Да хоть бы сраная белочка показалась. Что-то, конечно, вроде было. Но… не настоящее. Не уверена, что это вообще было что-то… Может, я в самом деле просто отрубилась.       На секунду она замолчала, прищурившись, как будто вспоминая, но, кажется, тщетно.       — В общем, никакой магии. Разве что немного мерзко на висках от клея. — Она скривилась. — Я даже заснуть толком не успела, как уже снова здесь.       Она подняла взгляд на меня, пристально и чуть насмешливо.       — А ты чего ждёшь, Джулиан? Надеешься, что тебя провалит в параллельную вселенную?       Я пожал плечами.       — Понятия не имею, чего ждать.       Ребекка посмотрела на следующего в списке:       — Может, хоть на тебе эта штука заработает.       Уильям только фыркнул в ответ, не удостоив её взглядом, и, словно нехотя, поднялся. Он вошёл в зону эксперимента с тем же выражением скрытого раздражения, которое мелькало у него с самого начала. Казалось, что он по-прежнему воспринимал всё происходящее как затянувшуюся шутку. Ну и не упускал шанса поставить каждый шаг эксперимента под сомнения, снова и снова атакуя его организаторов вопросами.       — А это что? Это считывает мозговые волны или настроение по цвету глаз? — спросил он у Ди, указывая на датчик у виска.       — Альфа-ритмы и дыхание, — коротко ответила девушка.       — Интересно. А если я перестану дышать, он взорвётся?       — Вряд ли.       Он хмыкнул, явно стараясь вывести её на саркастический диалог, но та была сосредоточена и молчалива. Ди, как и раньше, появилась рядом почти беззвучно. Она не глядела в глаза, только проверяла крепления, и когда Уильям попытался прикрепить один из датчиков самостоятельно, мягко, но решительно перехватила его руку.       — Ну ладно, будем играть в киборгов, — пробурчал он, устраиваясь на кушетке.       На его лицо опустились те же провода, что и раньше на Ребекку. Электроды, измерители, крепления — всё повторялось точно, будто по одному и тому же сценарию. На экране снова появилось пульсирующее изображение, графики, линии пульса и дыхания. Через пару минут доктор Найтингейл дала отмашку, и в помещении приглушили свет. Комната наполнилась мягким, ровным гулом — почти неразличимым, но ощутимым на уровне вибрации в груди.       Я следил за Уильямом. Он лежал с закрытыми глазами, сначала спокойно, потом, как показалось, чересчур неподвижно. Его грудь поднималась медленно, ровно, но руки оставались напряжёнными, пальцы сжаты. Через несколько минут он вдруг дёрнул головой, резко открыл глаза и издал шипящий звук, будто из него вот-вот вырвется пришелец. Когда он понял, что шутка не удалась, тот сел, срывая с себя несколько датчиков.       — Апостола Петра я не увидел. Не верьте рекламе.       Эксперимент остановили. Парень выглядел усталым, но больше — раздражённым. Разочарованным потраченным временем.       Ребекка, стоявшая у стены, уже натягивала пальто поверх худи. Судя по виду, она даже не собиралась досматривать, как всё закончится. Бросила через плечо:       — Я вообще-то в кино хотела успеть. Это было… интересно, но не для меня. Так что удачи! Увидимся в понедельник.       Уильям кивнул, будто принял решение — и тоже направился к выходу. Он не говорил ни слова, только коротко глянул в мою сторону. Почему-то мне стало неуютно. Будто их уход делал меня последним свидетелем чего-то, чего лучше бы не видеть. В помещении снова воцарилась тишина. Остались только ассистенты, Ди — бесшумная и собранная — и доктор Найтингейл.       — Джулиан, вы готовы? — прозвучало, как будто издалека.       Когда настала моя очередь, я прошёл к кушетке с натянутым спокойствием. Мягкий матрас слегка прогнулся под моим весом, а ткань медицинской робки, которую я надел, показалась слишком тонкой. Всё казалось немного нереальным.       Ди, как и во всех предыдущих случаях, работала тихо. Тонкие проводки легко легли на мою кожу, словно пряди волос. Она проверила контакт электродов, взгляд её остался бесстрастным.       — Всё готово, — сказала она, не глядя мне в глаза.       Я уловил лёгкий аромат — сладкий, тонкий, почти конфетный. В нём не было пошлой приторности дешёвых духов — скорее, что-то детское, как карамель, что тает во рту. Этот запах казался слишком живым на фоне всего происходящего. Он не должен был здесь быть.       Когда я всё же остался один в полумраке, наушники ожили, почти перекрывая все инородные звуки.       Я последовал за словами, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. Меня захлестнула волна спокойствия, и я почувствовал, как мышцы расслабились, освобождаясь от тяжести. Уши все же улавливали ровный гул приборов — тихий, но ощутимый, словно вибрация под кожей. Провода от датчиков тянулись от моей головы к мониторам, их слабое мерцание напоминало ритмичное дыхание спящего существа. Доктор Найтингейл, её голос на записи продолжал говорить — ровно, лишив голос эмоций, но звучал он обволакивающе, как утренний туман:       — Позволь себе расслабиться. Пусть мысли текут, не цепляйся за них. Сконцентрируйся на ощущениях.       Я подчинился, и меня утянуло вниз.

***

      Мир вокруг замерцал, как рябь на поверхности воды. Ощущение падения длилось бесконечно, но вдруг исчезло, оставив меня в зыбкой, беззвучной пустоте. Я стоял посреди бескрайнего поля — если это вообще было поле. Трава, колышущаяся в невидимом ветре, выглядела слишком гладкой, будто сделанной из тонких стеклянных нитей. Деревья на горизонте напоминали узловатые тени, их формы постоянно дрожали, менялись, словно живые создания, перетекающие из одной формы в другую. Небо было неправильным. Оно пульсировало, как бьющиеся вены под кожей, вспыхивало неестественными цветами. В воздухе висела влажная, сладковатая тяжесть — запах, напоминающий сахар? Знакомый аромат. Но я не мог понять, откуда его знал.       «Я во сне», — пронеслось в голове. Но осознание не принесло облегчения.       Позади раздался звук — не шаги, не шорох, а скорее что-то похожее на сдавленный вздох огромного существа. Я медленно повернулся.       — Кто здесь? — мой голос больше не был узнаваем, это были тысячи слоев шепота на неизвестном, но почему-то понятном языке.       Никого, казалось, уже не было, хотя я всё еще ощущал чье-то присутствие. Словно за мной наблюдали. А затем я увидел кого-то. Сначала я подумал, что это была доктор Найтингейл, ведь именно этот голос провёл меня сюда, но я быстро понял, что это был… мужчина?       Его силуэт казался знакомой тенью, но я никак не мог вспомнить, кто это. Его лицо... нет... его форма казалась чёрным всепоглощающим пятном с яркими дырами глаз, похожих на две сверхновые. Я сделал шаг навстречу, другой, третий. Силуэт тоже шёл и, казалось, точно также пытался понять, свой я или чужой. Я протянул ему руку — такую же черную, как и у него, чтобы хотя бы соприкоснуться кончиками пальцев. Сердце забилось быстрее. Но изображение передо мной оказалось всего лишь отражением. Моим отражением. Я сделал шаг назад — и мгновенно провалился сквозь землю.       Когда я открыл глаза, реальность вернулась слишком резко.       Комната качнулась, как лифт, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, где я нахожусь. Воздух был сухим и плотным, будто я только что вынырнул из глубины. Резкий свет потолочных ламп слепил глаза. Всё — кресло подо мной, холод от датчиков на висках, едва уловимый шум аппаратуры — ощущалось сейчас ненастоящим.       Я медленно сел, опираясь на подлокотники. Казалось, прошло всего несколько мгновений. Рядом находилась доктор Найтингейл. Она стояла, глядя на мониторы, но не делала ни одной пометки. Лицо её было сосредоточенным.       — Джулиан… — Она произнесла моё имя чуть тише, чем следовало бы. — Это был ваш первый опыт осознанного сна?       — Полагаю, что да.       — Скажите, как долго вы, по вашему ощущению, были там?       Я моргнул, осознав вопрос не сразу. Внутри… сна?       — Не знаю… — прошептал я. — Может, минут пять... десять… У остальных это ведь было так?       Доктор перевела взгляд на экран, затем снова на меня.       — Вы были там почти сорок минут. Без единой попытки выхода. Ваши показатели оставались стабильно высокими всё это время. Мы не вмешивались. Хотели понять, как далеко вы зайдёте.       Сорок минут.       Сон, что казался мне не дольше вдоха, длился почти час. Я закрыл глаза, пытаясь восстановить образ — он уже распадался, будто утренний туман. Я машинально провёл рукой по лицу. Кожа чуть липкая. Виски всё ещё покалывало от датчиков.       — Если этот сон был осознанным, то, кажется, я был довольно плох в контроле, — сказал я глухо, не отрывая взгляда от пола. — Но я помню, как понимал, что сплю.       — Отнюдь, вы не теряли стабильности. Ваш мозг работал как у тех, кто практикует такие сны годами, если не десятилетиями.       Она была взволнована, даже восхищена, но я почти не слушал. Всё казалось заторможенным — как будто я существовал в другом ритме. Я посмотрел на пустое место, где еще недавно стояла Даймонд. В воздухе ещё будто витал тонкий сладкий аромат. Как конфета, вспомнилось мне — но теперь в этом запахе было что-то тревожное.       — Мы обязательно поговорим об этом подробнее, — продолжила доктор. — Но сейчас лучше отдохнуть. Завтра я отправлю вам все данные: графики, энцефалограмму. И заведите дневник снов. Это важно.       Доктор ещё что-то говорила — про медитации, практики. Я слышал голос, но слова проходили мимо, как будто ментально всё еще падал в темноту.       К моменту, когда мне позволили привести себя в порядок, в коридоре было настолько тихо, что это пугало. Свет казался слишком резким. Привычные звуки — шаги, жужжание ламп, скрип дверей — всё раздражало, будто мир стал слишком тесным. За стеклом лаборатории погас свет — Ребекка и Уильям давно ушли. Ди… тоже. Я почти ожидал увидеть её на стойке регистрации, как в начале вечера. Остался лишь только запах карамели. И, возможно, только в моей голове.       Когда я вышел на улицу, город встретил меня как чужого. Шум был приглушён, огни — размыты. Люди шли мимо, смеялись, болтали, но я не слышал слов. Всё напоминало замедленную съёмку. Я сделал пару шагов, остановился. Потянулся к телефону — рука замерла.       Что нужно проверить? Время? Сообщения? Написать кому-то, чтобы сказать… что?       Я остановился, не сразу понимая, в какую сторону идти. Дорога до дома — знакомая, простая — вдруг стала лабиринтом. Я будто бы знал, где живу, но ни один маршрут не вызывал доверия. Как во сне, когда всё почти правильно, но чуть не то. Повороты не совпадали, цвета домов казались чужими, номера автобусов путались.       Когда я всё-таки добрался до квартиры, время, кажется, снова сдвинулось. Я не помнил дорогу — только ощущение сквозняка, пульсирующий шум в ушах и навязчивый образ собственного отражения в том сне.       Я рухнул на кровать, не раздеваясь и долго смотрел в потолок, затем закрыл глаза и дал пустоте себя проглотить. Не было ни голосов. Ни образов. Ни даже тяжести в теле, с которой обычно приходит сон.       Словно кто-то выключил всё.       Чёрный экран.       Тишина.