Глава одиннадцатая. Кровь

Что-то тёплое текло по его лицу. Боль была невыносимой. Гарри судорожно моргнул, пытаясь открыть глаза, но правый глаз будто затянуло горячей плёнкой. Он поднял дрожащие пальцы к лицу — они тут же стали липкими от крови. «Нет-нет-нет...» — его голос звучал чужим, сдавленным. Боль. Она растекалась от клятой трещины на лбу, как ядовитые щупальца, опутывая правую половину лица. Прижав ладонь к правому глазу, Гарри ощутил, как под пальцами пульсирует горячая, воспаленная кожа. Каждый удар сердца отдавался в виске тупой болью, словно кто-то методично вбивал гвоздь прямо в глазницу. Он попытался встать с кровати, но одеяло спуталось между ног, и следующее мгновение он встретил уже падением — колени с глухим стуком ударились о каменный пол, локоть резко вонзился в ребра. «Черт...» Гарри застонал, поднимаясь на дрожащих руках. Кровь. Она сочилась между пальцами, капала на пол, растекалась липкими ручейками по его запястью. Сквозь мутную пелену перед здоровым глазом он видел, как алая жидкость заливает все, к чему он прикасается — простыни, деревянную тумбочку, страницы случайно раскрытой книги на полу... Зелья. Срочно. Рваным, некоординированным движением он рванулся к неприметному дубовому шкафчику в углу комнаты. Пальцы скользили по резной ручке, оставляя кровавые отпечатки, прежде чем ему удалось распахнуть створки. «Давайте же...» Флаконы звякнули, когда он грубо перебирал их. Кроветворное с густой багровой жидкостью. Рябиновый отвар — прозрачный, с золотистыми переливами. Гарри с силой выдернул пробки зубами. Одним движением опрокинул оба флакона в горло, давясь горьковатым вкусом. «Ну же...» Он прислонился к стене, ожидая, когда зелья подействуют. Сердце колотилось где-то в горле, а в правом глазу будто горел раскаленный песок. С осторожностью, почти боязненно, Гарри опустил окровавленную руку и попытался протереть глаз тыльной стороной ладони. Пелена не исчезла. «Нет...» Пальцы дрожащими щупами исследовали лицо — лоб, веки, скулу. И там, где раньше была лишь тонкая линия, едва заходившая под бровь, теперь... Теперь трещина сползла вниз. Ее шершавый, неровный край теперь пролегал через всю скулу, будто кто-то взял его лицо и аккуратно разломил пополам. Гарри замер, глядя в зеркало на противоположной стене. Отражение смотрело на него одним здоровым серым глазом. А правый... Правый был заполнен мутной, молочной пеленой, сквозь которую едва просвечивался искаженный зрачок. За окном, в рождественском утре, зазвенели колокольчики. Где-то в замке смеялись оставшиеся на каникулы дети. А в его спальне пахло кровью и рябиной. Он хрипло, истерично засмеялся, чувствуя как смех раздирает глотку. Канун Рождества, подумать только. Обнаружив палочку на полу у кровати, Гарри подхватил её и вызвал патронуса. Серебристый олень вырвался из кончика, осветив комнату холодным светом. Он стоял перед Гарри, огромный и прекрасный, с глазами, полными тихой грусти. «Передай Горацию...» — Гарри начал, но голос предательски дрогнул. Он сглотнул, чувствуя, как что-то тёплое и солёное стекает по подбородку. — «Это профессор Мартин. К сожалению, сообщаю, что не смогу появиться сегодня на вашем Рождественском вечере». Патронус склонил голову, будто понимая. Гарри закрыл глаза. «Скажи... скажи, что я заболел». Олень взмахнул рогами и растворился в воздухе, оставив после себя лишь мерцающие частицы. Гарри остался один. С трещиной на лице. С кровью на руках.

***

Настроение Тома было на редкость хорошим — что само по себе казалось невозможным на подобных вечерах. Он стоял у края переполненного зала, где профессор Слизнорт устроил свой традиционный рождественский прием. Вокруг царила нарочитая праздничная суета: гирлянды из золотых шаров дрожали в воздухе, переливаясь в свете сотен свечей, студенты в нарядных мантиях толпились у столов с угощениями, а сам хозяин вечера, раскрасневшийся и сияющий, переходил от одной группы гостей к другой, размахивая бокалом с искрящимся элем. Обычно Том ненавидел подобные собрания — фальшивые улыбки, пустые разговоры, эту всю показную радость. Но сегодня... Сегодня он наблюдал. Искал в толпе. И ждал. Его пальцы нетерпеливо постукивали по бокалу с недопитым вином. Где-то за спиной смеялся Блэк, но он даже не повернулся. Его внимание было приковано ко входу, где то и дело появлялись новые гости — но не тот, кого он искал. Он должен был прийти. Слизнорт лично пригласил профессора Мартина, и тот даже подтвердил свое присутствие. Но вечер был в самом разгаре, а француза все не было. Том нахмурился, его хорошее настроение начало таять, как снежинка на ладони. Кто-то бесцеремонно хлопнул его по плечу. «Что, Л... Том скучаешь?» Реддл медленно повернулся, его взгляд скользнул по Эйвери с холодной, почти хищной оценкой. Алкогольный румянец на щеках однокурсника, стеклянный блеск в глазах, неуверенная ухмылка — все это складывалось в картину глупой бравады, которой Том терпеть не мог. «Ты перешел черту, Эйвери», — произнес он тихо, настолько тихо, что слова едва ли долетели до ушей пьяного слизеринца. Но в них было что-то такое — может, легкий шелест ледяного ветра в интонации, может, едва уловимый блеск в темных глазах — что ухмылка на лице Эйвери тут же сползла. Он резко отвел руку, будто обжегшись, и отступил на шаг, быстро ретировавшись подальше. Том не стал удостаивать беглеца даже взглядом. Его внимание привлёк профессор Слизнорт, как раз направляющийся в его сторону. «Том, мой мальчик!» Голос профессора прозвучал слишком громко, слишком нарочито весело, режущим контрастом на фоне мыслей Тома. Он медленно развернулся, принимая маску учтивого внимания, в то время как его пальцы непроизвольно сжали бокал. «Как вам вечер? Чудесный, неправда ли?» Слизнорт стоял перед ним, раскрасневшийся, с блеском пота на лысеющем лбу. В его руке болтался бокал с чем-то розоватым, капля которого уже успела оставить жирное пятно на бархатном жилете. «Несомненно, профессор», — ответил Том, заставляя губы растянуться в безупречной светской улыбке. Но его глаза оставались холодными — ледяными озёрами, скованными первозданным льдом. «Вы выглядите задумчивым, Том. Могу чем-то вам помочь?» «Да, — проговорил Реддл, стараясь не выдать своей злости. — «Профессор Мартин упоминал, что тоже будет присутствовать на вечере, но...» Он сделал паузу, заставляя себя дышать ровно. Слизнорт покачал головой, его щёки дрожали от сдерживаемого возбуждения: «Ах, этот очаровательный француз! Прислал патронуса ещё утром — великолепного серебристого оленя, надо сказать. Голос, правда, звучал... странно». Том почувствовал, как по спине пробежали ледяные иглы. «Странно?» «Ну, знаете...» — Слизнорт понизил голос, наклоняясь ближе. — «Будто ему больно было говорить». Реддл замер. Всё — злость, раздражение, холодное презрение — будто вытекло из него, оставив лишь странную пустоту. Боль? Это слово эхом отозвалось в его сознании. «Больно?» — повторил он, и собственный голос показался ему чужим. Слизнорт, не замечая перемены, кивнул, размахивая бокалом: «Ну да! Хотя, может, просто простудился — на днях в Запретном лесу было сыро...» Он больше не слушал. Что-то внутри него сжалось. «Извините, профессор», — Том резко повернулся, даже не закончив фразу. «Том? Куда вы...» Но он уже шёл к выходу, не обращая внимания на удивлённые взгляды. Его шаги, обычно такие размеренные, теперь были резкими, почти торопливыми. Боль. Патронус утром. Отказ от вечера. Всё складывалось в картину, которую он не хотел видеть. Тёмные коридоры Хогвартса встречали его холодом и тишиной. Он не стучал. Просто распахнул дверь. Кабинет был погружён в полумрак, лишь слабый свет луны пробивался сквозь витражи. «Профессор?» Тишина. Потом — слабый шорох личных комнат преподавателя. Слизеринец шагнул вперёд, преодолевая гостиную в профессорских покоях, его сердце неожиданно гулко стукнуло в груди. Дверь была приоткрыта. Том застыл на пороге, его пальцы впились в дверной косяк так, что побелели суставы. Комната пахла медью и рябиной — резко, приторно, с примесью чего-то горького, возможно, разлитого болеутоляющего. Мартин лежал на кровати, неестественно выгнув шею, будто пытался избежать прикосновения собственной подушки. Бледный. Слишком бледный. Реддл сглотнул вязкую слюну. Спальня, обычно такая аккуратная, сейчас выглядела так, будто через нее пронесся ураган. На стене у изголовья — пять четких кровавых отпечатков пальцев, будто человек цеплялся в обои, пытаясь удержаться. Шкафчик с зельями стоял приоткрытый, его дверца болталась на одной петле. Череда небольших темных пятен тянулась от него к кровати. Рядом, на полу темнела лужа, густая, почти черная в тусклом свете лампы. Кровь. «Вы...» — голос Тома предательски дрогнул. Мартин медленно открыл глаза. Его правый глаз — тот самый, что всегда смотрел на Реддла с насмешкой — теперь был затянут мутной плёнкой, сквозь которую едва просвечивал искажённый зрачок. Но левый... Левый всё ещё был его. Ясный. Знакомый. «А вот и наш староста», — прошептал он, и в голосе его звучала та самая боль, о которой говорил Слизнорт. — «Пришёл проведать... больного?» «Кто это сделал?» — Том сглотнул. Француз слабо усмехнулся: «Ну конечно. Твой первый вопрос...» Он попытался приподняться, но рука подкосилась, и он рухнул обратно, сдавленно кряхнув. Слизеринец шагнул вперёд — быстро, резко, не осознавая, что делает. Его пальцы сами потянулись к полке с зельями, перебирая уцелевшие флаконы: «Где кроветворное? Где...» «Не мельтеши», — раздалось со стороны. — «Я уже давно все принял. Все в порядке». Том замер с флаконом в руке, его пальцы непроизвольно сжали стекло так, что оно треснуло, оставив на ладони тонкий порез. Капля крови упала на пол, смешавшись с другими. «Все в порядке?» — его голос звучал резко, почти грубо. — «Ты лежишь в луже собственной крови, а говоришь...» Мартин слабо махнул рукой, прерывая его: «Драматизируешь. Кровать чистая и шрам уже не кровоточит, а навести порядок здесь», — он махнул рукой на пол и стены. — «У меня просто не было сил». Реддл заметил это лишь сейчас — уродливая трещина на лице профессора сейчас была несколько иной, чем прежде. Её кончик «наполз» на нижнюю часть лица, тем самым повредив правый глаз. Том стоял, сжав кулаки, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Всё это было... неправильно. Профессор ЗОТИ — всегда такой уверенный, такой насмешливый — сейчас сидел перед ним бледный, с перекошенным от боли лицом, а эта чертова трещина... Он не хотел этого видеть. «Ты выглядишь ужасно», — вырвалось у Тома, и он тут же пожалел о сказанном. Не потому, что это была неправда, а потому, что это прозвучало почти... по-человечески. Мартин хмыкнул, поправляя манжету, испачканную в зелье: «Спасибо, леди и джентльмены, аплодисменты в студию». Но шутка не удалась — голос сорвался на хрип, и профессор резко отвернулся, сжав зубы. Трещина на скуле напряглась, будто живая. Том почувствовал странное желание — схватить его за плечи, встряхнуть, заставить сказать правду. Или... Или что? Он сжал зубы. «Если ты умрешь в моем присутствии», — начал староста холодно, — «я никогда себе этого не прощу». Мартин поднял бровь: «Как трогательно. Не знал, что ты умеешь заботиться о ком-то, кроме себя». «Я не забочусь», — Том резко шагнул вперед. — «Мне просто не нравится, когда мои... ресурсы... исчезают без моего разрешения». Ложь. Он видел, как француз это понимает. Видел, как уголки его губ дрогнули. «Ах вот как», — профессор откинулся на подушки. — «Ну что ж, тогда можешь успокоиться. Я не собираюсь умирать. По крайней мере, сегодня». Реддл не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как что-то в груди сжимается так сильно, что больно дышать. Глупость. Чистейшая глупость. Но когда он закрыл глаза, перед ним снова всплыло это — трещина, ползущая по лицу, как паутина. И странная мысль: "Я не хочу, чтобы это продолжалось". Он открыл глаза. «В следующий раз», — сказал Том тихо, но так, чтобы каждое слово было четко слышно, — «если тебе снова понадобится... помощь...» Он запнулся. Мартин смотрел на него с каким-то невыносимым пониманием. «Да?» Том резко отвернулся к окну, скрестив руки на груди. Его пальцы впились в собственные локти так, что на темной ткани мантии остались морщины. «Просто позови», — повторил он сквозь зубы, глядя, как снежинки бьются о стекло. В комнате повисло молчание. Слишком долгое. Слишком неловкое. За спиной раздался слабый шорох — Мартин, должно быть, попытался перевернуться. Реддл стиснул челюсть, но не обернулся. «Так значит...», — голос профессора звучал нарочито на веселе, но с легкой хрипотцой, — «...теперь мы в таких отношениях, что ты будешь прибегать по первому зову?» Том почувствовал, как жар разливается по шее. «Просто... неприятно находиться в одной комнате с таким неряхой». Сзади раздался слабый смешок, сразу перешедший в кашель. Том непроизвольно напрягся, но продолжал смотреть в окно. «О, простите, ваше королевское высокомерие», — Мартин все еще давился смехом. — «В следующий раз постараюсь изящнее истекать кровью». Том развернулся, готовый выпалить что-то резкое, но... Но увидел, как профессор, все еще ухмыляясь, одной рукой сжимает простыню, а другой тянется к упавшему со стола полотенцу. И слова застряли в горле. «Черт возьми», — пробормотал он, шагнув вперед и грубо выхватывая полотенце из рук Мартина. — «Даже умирать не умеете нормально». Он швырнул ткань прямо в лицо профессору, но когда тот не смог поймать, сам подобрал ее с одеяла и — с преувеличенно страдальческим вздохом — начал вытирать размазанные по подушке следы зелий. Француз наблюдал за этим спектаклем с прищуром: «Том Реддл, добровольно убирающий чужой беспорядок... Я определенно брежу». Реддл чувствовал, как по его щекам разливается предательский жар. Он сжал мокрое полотенце так, что с него капнуло на ковер. «Если вы бредите, то почему я должен это убирать?» — резко бросил он, швыряя ткань обратно в только что трансфигурированный таз. Вода брызнула на мантии обоих, оставив темные пятна. Профессор слабо усмехнулся, прикрыв глаза: «Ах, если бы все мои галлюцинации были такими заботливыми...» «Заткнитесь», — Том резко повернулся к шкафчику с зельями, начиная хаотично их переставлять, будто в этом был какой-то смысл. Его движения были резкими, угловатыми. «Вы превратили свою спальню в филиал больницы Святого Мунго. Кто вообще хранит столько кроветворного зелья в жилой комнате?» «Параноик», — беззлобно ответил Мартин, поправляя подушку. — «Хотя сейчас, кажется, это оказалось предусмотрительным». Том громко хлопнул дверцей, случайно разбив один из пустых флаконов. Он замер, глядя на осколки, затем резко выдохнул: «Вы невыносимы». «Так часто мне говорят». Том обернулся и увидел, что профессор снова закрыл глаза, его дыхание стало ровнее. В воздухе теперь витал тот самый терпкий аромат — смесь дубовых листьев и дорогого одеколона, который Том тайно находил... приятным. Черт возьми. Он ненавидел этот запах. Ненавидел, как тот въедался в одежду, как оставался на пальцах после случайных прикосновений. Ненавидел, что мог узнать его за версту, но все равно продолжал искать глазами его обладателя И больше всего ненавидел, что ловил себя на мысли, будто в этой горьковатой ноте есть что-то... «Вы когда-нибудь пользовались чем-то кроме этого парфюма?» — резко спросил Реддл, чтобы прервать собственные размышления. Мартин, не открывая глаз, слабо улыбнулся: «А что, Реддл, нравится?» Том почувствовал, как что-то внутри него резко сжалось. Этот голос — тихий, хрипловатый от усталости, но все еще с той же чертовой насмешкой. «Вы пахнете лекарствами и глупостью», — бросил он, но не отошел. «Том». Всего один слог. Без привычного «Реддл», без издевки. Просто — Том. И что-то в этом звучало так... Он резко вдохнул, как будто его ударили под дых. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Это было невыносимо. «Спасибо. За помощь». Том не ответил. Не мог. В горле стоял ком, а в груди — странное, горячее чувство, которое он не хотел признавать. Он просто стоял там, ненавидя себя за то, что не уходит. За то, что слушает. За то, что это — этот тихий голос, этот дурацкий запах, это слабое дыхание — значит для него больше, чем он готов допустить. Мартин снова закрыл глаза, его губы дрогнули в почти незаметной улыбке. И Том... Том остался. Он убрал кровь с пола и стен, починил дверцу шкафчика. Сел в единственное кресло, и понял, что чувствует себя... растерянным. Лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, выхватывал из темноты бледное лицо спящего мужчины. Каждый неглубокий вдох профессора отзывался в Томе странным эхом — будто где-то глубоко внутри его собственной груди что-то сжималось и разжималось в такт этому дыханию. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел то, как его пальцы сами собой тянулись поправить одеяло, когда Мартин слабо вздрогнул. Ненавидел, как его взгляд снова и снова возвращался к той драккловой трещине на лице профессора, будто проверяя, не стала ли она больше. Но больше всего он ненавидел то, что не мог уйти. Каждый раз, когда он собирался встать, что-то цепляло его за живое. То слишком слабый вдох, то едва заметная гримаса боли, мелькавшая на спящем лице. И Том снова замирал на месте, стискивая подлокотники кресла до хруста, пока дерево не впивалось ему в ладони. «Это просто практический интерес», — шептал он себе, но голос звучал фальшиво даже в его собственных ушах. На рассвете, когда первые лучи декабрьского солнца окрасили комнату в бледно-золотистые тона, Том наконец осмелился приблизиться. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, дрожали, когда он поправлял подушку под головой француза. И в этот момент он понял страшную правду — он боится. Боится, что однажды войдет в эту комнату и не услышит этого раздражающего голоса. Боится, что этот чертов запах — дубовых листьев, пергамента и чего-то неуловимо-мартиновского — останется только в памяти. «Счастливого Рождества», — тихо прошептал он и вышел, оставив дверь приоткрытой, на душе было тяжело и... странно спокойно.