Глава двенадцатая. Льстец

Том спустился в гостиную Слизерина, когда первые лучи солнца только начинали пробиваться сквозь толщу водв. Зеленоватый свет играл на стенах, отражаясь в витражах с изображением змеиных королей. В воздухе витал запах воска, влажного камня и едва уловимый аромат рождественского пунша, оставшегося с вечера. Орион сидел у камина, гладя спящего на коленях черного кота — видимо, он принадлежал кому-то младшекурсников, которые остались в замке на каникулах. Увидев Реддла, он замер, и кот недовольно мотнул головой, почуяв перемену. «Ты выглядишь так, будто дрался с троллем», — произнес Блэк, пристально разглядывая Тома. И было за что. Ведь во всем всегда идеальный слизеринец совсем не озаботился своим внешним видом, когда уходил из спальни профессора. Мантия была смята, волосы — непривычно растрепаны, словно он всю ночь проводил пальцами по ним. А запах… Даже сквозь обычный аромат зелий и пергамента от него теперь исходил тот самый терпкий шлейф — дубовые листья, лечебные зелья и что-то еще, что Орион явно узнал, но тактично умолчал. «Спал плохо», — сухо ответил Том, опускаясь в кресло напротив. Кот недоверчиво щурился на него, но, кажется, решил, что помятый Реддл менее опасен, и лениво перебрался к нему на подлокотник. «Малфой и Лейстрэндж уже уехали», — сообщил Орион, наблюдая, как Том машинально проводит пальцами по кошачьей шерсти. — «Они ждали тебя до трех ночи, но потом…» — Он жестом показал на пустые кресла. — «Лейстрэндж оставил тебе коробку трюфелей, а Малфой сказал, что его отец хочет пригласить тебя на бал в январе». Том кивнул, не вникая. Его внимание привлекло собственное отражение в темном окне — бледное, с тенью под глазами. «А ты?» — спросил он, наконец подняв взгляд. Орион потянулся к столу, где стоял поднос с остывшим какао. «Мой отец прислал письмо. Надо ехать». Он не уточнил, что там, но Том и так знал — очередная «семейная дискуссия». Кот на подлокотнике вдруг потянулся, тычась мордой в руку старосты. «Он к тебе привык», — заметил Орион, но в голосе не было насмешки. Реддл не ответил. Он просто сидел, слушая, как где-то за стеклом проплывает гигантский кальмар, отбрасывая тень на стены. «Ты остаешься?» — снова спросил Блэк. Том посмотрел на дверь, ведущую вверх, в замок. Где-то там, в башне, спал человек, который… «Да», — ответил он. Орион кивнул, будто ожидал этого. «Если что — пиши». Когда он ушел, Том остался один. Кот мурлыкал у него на коленях. Где-то в глубине озера проплыла одинокая русалка. А он сидел, чувствуя на пальцах остатки чужого одеколона, и думал о том, что впервые за долгое время… Одиночество не казалось таким уж плохим. Он откинулся на спинку кресла, позволяя усталости наконец накрыть себя. Скоро наступит новый день. Он снова станет тем самым Томом Реддлом — холодным, расчетливым, безупречным. Но сейчас... Сейчас он просто сидел, слушая мурлыканье и наблюдая, как солнечные лучи постепенно прогоняют ночные тени.

***

На рождественском завтраке в Большом Зале царила непривычная тишина. Грандиозные столы, обычно ломящиеся от яств и шумных студентов, теперь стояли полупустые, лишь кое-где виднелись одинокие фигуры оставшихся в замке учеников. Утренний свет, проникая через витражи, рисовал на скатертях причудливые узоры. Том выбрал место у высокого стрельчатого окна, откуда открывался вид на заснеженные земли Хогвартса. Перед ним стояла одинокая тарелка с идеально нарезанным лососем и круассаном — слишком аккуратно, словно домовики старались компенсировать отсутствие праздничной толпы изысканностью сервировки. Его длинные пальцы обхватили фарфоровую чашку с кофе, но не поднимали ее — вместо этого он наблюдал, как струйка пара танцует в холодном воздухе. Внезапно его размышления прервала легкая тень, упавшая на стол. Перед ним стояла младшекурсница-слизеринка — тонкая, как тростинка, с орлиным профилем и темными волосами, собранными в тугой узел. В ее движениях читалась характерная для старых кровей грация, а в темных, почти черных глазах — та самая смесь робости и надменности, что отличала потомков древних родов. «Простите, можно?» — ее голос звучал тихо, но четко, без дрожи. Она держала поднос с изысканной аккуратностью, будто это был фамильный сервиз, а не обычная посуда. Том едва заметно кивнул, отметив про себя, как ловко девушка избегает смотреть ему прямо в глаза — не из страха, а следуя какому-то собственному этикету. Она села напротив, сразу же погрузившись в старинный фолиант в змеином переплете, но староста заметил, как ее пальцы слегка дрожат, перелистывая страницы. Тишина между ними не была неловкой — скорее, это было молчаливое соглашение двух одиночек, случайно нашедших друг друга в пустом зале. Где-то на гриффиндорском стороне заскрипела скамья — там тощий рыжеволосый первокурсник безуспешно пытался открыть банку мармелада, явно скучая по дому. Том наконец поднес чашку к губам. Кофе оказался идеальной температуры — горячим, но не обжигающим. В этот момент солнечный луч пробился сквозь витраж, осветив серебряную ложку на его столе, и он поймал себя на мысли, что... ему вполне комфортно. Не одному — просто наедине с собой, в этом тихом утре после бури. Где-то в глубине замка, в башне, возможно, уже проснулся Мартин. Но сейчас, в этом мгновении, Том позволял себе просто существовать — с кофе, который постепенно остывал, с солнечными бликами на скатерти, с тихим шелестом страниц напротив. И этого было достаточно.

***

Его шаги эхом разнеслись по пустым коридорам, пока он шел в сторону профессорских покоев. Дверь в кабинет Защиты от Темных Искусств скрипнула, когда он толкнул ее плечом. Том вошел, даже не постучавшись. Потому что некоторые двери... Некоторые двери больше не должны оставаться закрытыми. Он пересёк учебный класс в сторону неприметной двери в личную гостиную, а дальше в спальню профессора Мартина. Мужчина не спал. Он сидел на постели, свесив ноги на пол. Его голова была обращена куда-то в сторону, и Том понял — профессор сосредоточено разглядывал собственное лицо в зеркале. Реддл замер на пороге, наблюдая, как бледные пальцы Мартина осторожно касаются трещины на скуле. В утреннем свете, пробивавшемся сквозь щели ставней, она казалась менее зловещей — всего лишь тонкой темной линией, почти шрамом. Почти. «Выглядит лучше», — произнес Том, намеренно громко ступая по полу. Мартин не вздрогнул. Его пальцы лишь замедлили движение, скользя вдоль странного узора. Слизеринец заметил это сразу — как взгляд профессора скользил мимо, не фокусируясь на правой стороне. Как его движения стали чуть более осторожными, словно он мысленно нащупывал пространство, которое больше не видел. «Льстец». Профессор повернул голову, и Том увидел разницу — левый глаз, все такой же пронзительный, смотрел осознанно, оценивающе. Правый же оставался мутным, зрачок неподвижным, будто затянутым тонкой пеленой. «Ты не видишь», — констатировал Том, и это не было вопросом. Мартин горько усмехнулся. Реддл подошел ближе, не скрывая изучающего взгляда. Он заметил, как солнечный свет играет на бледной коже Мартина, делая ее почти прозрачной, и едва уловимую дрожь в пальцах, все еще слабых после вчерашнего. «Вы должны были позвать меня», — сказал Том неожиданно резко. Мужчина поднял бровь, его губы искривились в полуулыбке: «Для чего? Чтобы ты устроил еще один спектакль с разбитыми склянками?» Том ощутил, как что-то горячее и колючее подкатило к горлу. Он сделал шаг вперед, внезапно оказавшись слишком близко. «Да», — его голос звучал непривычно тихо. — «Если потребуется». Наступила тишина. «Кофе пахнет горелым», — неожиданно сказал профессор. — «Вы его пережарили». Реддл фыркнул. «Я не домовиха, чтобы жарить кофе». «Нет», — Мартин наконец поднялся, шатаясь. — «Ты что-то гораздо более неудобное». Он прошел мимо Тома, ненамеренно задев его плечом, и направился к гостиной. Слизеринец остался стоять у кровати, глядя на смятые простыни. Где-то впереди звенела посуда — француз, судя по всему, взялся за чайник. Том глубоко вдохнул и последовал за ним. Как всегда. Как будто другого выхода никогда и не было. Он замер на пороге, его пальцы впились в дверной косяк до побеления суставов. В гостиной, залитой призрачным светом зимнего утра, Мартин казался нереальным — бледный силуэт с неестественно прямыми плечами, застывший у чайного столика. Тень от его профиля дрожала на стене, повторяя каждое осторожное движение. Когда он поднял чашку, его пальцы — обычно такие уверенные — слегка дрожали. Чайник поставил слишком резко, и фарфоровый звон разнесся по комнате, заставив Мартина вздрогнуть. Том видел, как его шея напряглась, как голова резко повернулась вправо — инстинктивно, бессмысленно. В этом движении была какая-то детская беспомощность, так не сочетавшаяся с привычной мартиновской грацией. Он сделал шаг вперед, и половицы скрипнули под его весом. Мартин замер, его спина стала еще прямее. «Ты можешь...» — начал Том, но голос предательски сорвался. Француз медленно повернулся. В левом глазу — все та же насмешка, но теперь она казалась хрупкой, как тонкий лед. Правый глаз, мутный и неподвижный, смотрел куда-то сквозь слизеринца. «Что?» — спросил профессор, и в его голосе не было ни злости, ни раздражения. Только усталость. Том сглотнул. В горле стоял ком. «Ты прольешь чай», — сказал он наконец, делая шаг вперед. Их пальцы случайно соприкоснулись. Том аккуратно отвел руку, позволив профессору самому распорядиться чайником. Их пальцы разъединились, но между ними еще секунду висела невидимая нить напряжения, прежде чем Реддл полностью отстранился. Они молча опустились в кресла у камина. Мартин двигался с непривычной осторожностью, его свободная рука непроизвольно нащупывала край стола, когда он садился. Тонкие тени под глазами стали заметнее при свете пламени. Когда профессор потянулся к сахарнице, его пальцы дрогнули — маленький серебряный сосуд опрокинулся, рассыпая кристаллы по скатерти. Француз замер, его лицо на мгновение исказила гримаса досады, прежде чем он снова обрел контроль. «Позволь», — Том протянул руку, аккуратно поднимая сахарницу. Его движения были нарочито медленными, давая Мартину возможность проследить за ними. Он достал палочку и перенёс рассыпавшийся сахар обратно на своё место. Француз слегка наклонил голову в знак благодарности, но в его глазах читалось раздражение — не на слизеринца, а на собственную неуклюжесть. Он взял чашку обеими руками, будто боясь уронить и ее. Том наблюдал, как пар от чая окутывает бледное лицо профессора, как его пальцы сжимают фарфор чуть сильнее необходимого. В камине треснуло полено, осыпаясь искрами. «Что скажешь коллегам?» — спросил Том наконец, отломив кусочек бисквита, любезно оставленного домовиком. — «О глазе». Профессор сделал глоток, прежде чем ответить. «Что старое проклятие дало о себе знать. Или, что меня клюнул гиппогриф аккурат прямо в глаз. Вариантов множество». «И они поверят?» «Поверят ли они, что я просто проснулся таким?» — Мартин усмехнулся, поставив чашку. Она звонко стукнула о блюдце — еще одно маленькое доказательство того, что его пространственное восприятие изменилось. — «Лучше глупая история, чем неудобная правда». Том провел пальцем по краю своей чашки. «А Дамблдор?» — проговорил он. — «Профессор трансфигурации очень подозрителен». «Альбус...» — мужчина откинулся на спинку кресла. — «Альбус поверит тому, что захочет. Независимо от того, что я скажу». Они замолчали. Где-то за окном завыл ветер, заставляя пламя в камине дрожать. Тени на стене танцевали странный танец, то сближаясь, то расходясь. Том вдруг осознал странность момента — они сидели, как старые знакомые, обсуждая, как скрыть следы магической травмы. Как будто между ними существовало негласное соглашение, которое никто из них не решался назвать вслух. Мартин потянулся за печеньем, на этот раз аккуратно подобрав рассыпавшиеся крошки. Его движения становились увереннее — он уже учился компенсировать увечье. «Ты быстро приспосабливаешься», — заметил Том. Француз хмыкнул: «Привычка. В моей жизни было много... неожиданных поворотов». Он поднял чашку в странном тосте, его единственный зрячий глаз поймал свет пламени, на мгновение став почти золотым. «К новым неудобствам» — провозгласил он с кривой ухмылкой. Реддл не стал поднимать свою чашку в ответ. Но когда Мартин отпил, он все же позволил себе едва заметную улыбку.

***

Выползти наконец из своих комнат на третий день стоило Гарри нечеловеческих усилий. Он стоял в дверях своего кабинета, опираясь о косяк, и думал, что, возможно, смерть была бы менее болезненной альтернативой. Его правый глаз по-прежнему оставался слепым, но теперь хотя бы перестал болеть при дневном свете. Левая рука дрожала, когда он поднес её к лицу, и ощупал уродливую трещину. Она не болела, была «мертвой», как обычный шрам. Он понадеялся, что такой она и останется. Лордыш приходил к нему. Каждый день, в любое время суток. Иногда Поттер задавался вопросом — неужели провести часть каникул, навещая своего профессора, было для Реддла действительно важнее, чем собственные планы? Но каждый раз, когда он пытался завести об этом разговор, Том мастерски уходил от ответа, переводя тему на что-то более практичное — зелья, книги, последние события в замке. Большой Зал, погруженный в полумрак зимнего утра, замер, когда дверь распахнулась. Он стоял на пороге, опираясь одной рукой. Безупречный, как и всегда — если не считать бледного лица, неестественно застывшего правого глаза и трещины, расходившейся от виска к скуле, словно стекло, готовое рассыпаться от малейшего прикосновения. Тишину разорвал звон разбитой чашки. «Джон!» — Гораций Слизнорт вскочил так резко, что его стул с грохотом опрокинулся на каменный пол. — «Мерлин всемогущий, что с вами?!» — Его пухлые пальцы судорожно сжали край стола, оставляя вмятины на скатерти. Директор Диппет застыл с куском тоста в руке, его добродушные глаза округлились, а щеки внезапно обвисли, придавая лицу выражение растерянного ребенка. Школьная медичка — миссис Прентисс — ахнула и тут же полезла в сумку за зельями, рассыпая по пути пузырьки с болеутоляющим. «Вы где были?!» — Ее голос дрожал от профессионального возмущения. Гарри поднял руку, останавливая ее порывистое движение. «В башне». — Его голос звучал хрипло, будто после долгого молчания или слишком громкого крика. — «Болел». «Болел?!» — Женщина вскочила, и ее чепчик съехал набок. — «Кто вас лечил?! Почему не вызвали меня?!» — Ее пальцы уже тянулись к его лицу, но остановились в сантиметре от трещины, будто боясь прикоснуться. «Я справился сам». — Он отвел ее руку, и в этом движении была необычная для него резкость. «Сам?!» — Ее голос взлетел до визгливой ноты, заставив нескольких первокурсников за столом Пуффендуя вздрогнуть. — «С такими травмами?!» Ее взгляд метнулся к преподавательскому столу, ища поддержки у коллег. Дамблдор, до этого момента спокойно попивавший чай, медленно опустил чашку. Его голубые глаза, обычно теплые и насмешливые, вдруг стали острыми, как лезвие. «Джон...» — начал он, но Гарри уже повернулся к своему месту, демонстративно разливая по чашке крепкий черный чай. Его движения были точными, выверенными — если не считать того, как он дважды промахнулся, прежде чем взять сахарницу. Ложка звякнула о фарфор, когда он неловко задел край чашки. В воздухе повисло неловкое молчание, нарушаемое только потрескиванием дров в камине. Миссис Прентисс заерзала на месте, её пальцы нервно перебирали склянки с зельями. «Профессор Мартин, я настаиваю...» «Не надо». — Гарри отрезал, поднося чашку к губам. Чай оказался слишком крепким — он забыл добавить сахар. Его пальцы сжали фарфор сильнее, чем нужно.

***

Том сидел за практически пустым столом Слизерина, его пальцы сжали серебряную ложку так сильно, что на бледной коже проступили красные отметины. В искаженном отражении металла он видел, как Мартин резко отстраняется от миссис Прентисс, его здоровый глаз — обычно такой насмешливый — сейчас сверкал отчаянным раздражением. «Чёрт возьми», — прошептал Реддл, чувствуя, как что-то горячее и колючее сжимает ему горло. Он ненавидел это. Ненавидел, как они все пялятся, как Прентисс лезет со своими зельями, как Дамблдор наблюдает своим пронзительным взглядом... Хитрый рыжий лис наверняка уже что-то там себе напридумывал. Профессор трансфигурации всегда обладал досадной способностью видеть то, чего не должны видеть другие. Он заметил, как голубые глаза Дамблдора сузились, когда тот наблюдал, как профессор ЗОТИ пытается отшучиваться на вопросы Слизнорта. Этот взгляд — словно рентген, просвечивающий насквозь, — вызывал у Тома странное желание встать между ним и Мартином, заслонить собой. Глупость, ведь француз обладал ужасно мощными окклюментными щитами, на которые когда-то наткнулся слизеринец самолично и его помощь против рыжего волшебника была бесполезна. Как часто такие глупости лезли ему в голову? Профессор Мартин был удивительным человеком — он словно состоял из противоречий, собранных воедино с изяществом витражного стекла. Том заметил это ещё на первом занятии, когда профессор провел ту впечатляющую демонстрацию с темной магией. Его руки двигались с грацией фехтовальщика, а глаза вспыхивали внутренним светом. Но сейчас... Сейчас он был другим. Подумать только, профессор потерял зрение на правом глазу в один момент, словно Леди Судьба щёлкнула пальцами в своей какой-то больной прихоти. Но он не был сломлен, нет — был опечален, раздражен, возможно, даже зол, но не сломлен. Реддла не могла не восхищать сила воли этого человека. Том не знал, чтобы делал, оказавшись на его месте. Он вздрогнул, когда рядом раздался тихий голос: «Простите, мистер Реддл». Он резко повернулся и увидел ту самую младшекурсницу — ту, что чуть ли не единственная делила с ним слизеринский стол . Её тонкие пальцы нервно перебирали край мантии, но взгляд был твёрдым. «Я... я хотела спросить... насчёт профессора Мартина...» — она говорила шёпотом, бросая тревожные взгляды на преподавательский стол. — «Это правда, что... что он...» Том почувствовал, как его пальцы сами собой сжались. «Что он что?» — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Девочка вздрогнула, но не отступила. «Что он... что он больше не сможет преподавать?» — прошептала она. Слизеринец украдкой бросил взгляд на профессорский стол. «Как тебя зовут?» — спросил он вместо ответа. «Эйлин. Эйлин Принц». — она гордо вскинула голову. «Послушай, Эйлин», — начал медленно Том, наклоняясь к ней так, чтобы слышала только она. — «С чего ты так решила?» Его пальцы нервно постукивали по столу, выдавая внутреннее напряжение. Девочка покраснела, но ответила твёрдо: «Мой дядя говорил... что такие травмы...» — она неуверенно провела рукой у своего правого глаза, — «...они не проходят. А профессор Мартин... он ведь лучший профессор ЗОТИ. Как же он теперь...» Том резко прервал её: «Твой дядя — дурак». Эйлин широко раскрыла глаза от такой грубости, но Реддл уже продолжал, его голос звучал почти фанатично: «Профессор Мартин необычайно сильный волшебник. Ты действительно думаешь, что потеря глаза может его остановить?» В этот момент где-то за спиной Тома раздался знакомый голос: «Какой же вы льстец, мсье Реддл». Француз стоял у их факультетского стола, слегка опираясь рукой о спинку скамьи. Его здоровый глаз искрился смехом, а на губах играла лёгкая ухмылка. «Но в целом... довольно точная оценка», — добавил профессор, растягивая губы шире и обнажая ровный ряд зубов. Эйлин вспыхнула от восторга. Реддл ощутил, как кровь приливает к его щекам. Он резко отвернулся, делая вид, что поправляет мантийную булавку. «Я просто констатирую факты, профессор», — пробормотал он, внезапно заинтересованный узором на серебряной ложке. Мужчина рассмеялся — мягко, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули. «О, конечно, конечно», —он сделал шаг вперед, и Том почувствовал легкий аромат знакомого одеколона и, возможно, чернил. — «Но все же...» Профессор наклонился, его губы оказались совсем рядом с ухом старосты: «Спасибо, мон ами» Горячее дыхание коснулось кожи, заставив Реддла едва заметно вздрогнуть. Он сидел, словно парализованный, чувствуя, как эти два простых знакомых слова продолжают гореть у него в ухе. Его сердце бешено колотилось, а пальцы непроизвольно сжали край стола до побеления костяшек. Где-то на периферии сознания он слышал, как Эйлин восторженно спрашивает что-то, как Мартин отвечает ей с обычной учтивой вежливостью. «Мсье Реддл?» Голос профессора вернул его к реальности. «Вы... совсем побледнели. Все в порядке?» Том резко встал. «Совершенно. Если вы позволите, мне нужно... мне нужно идти». Он почти выбежал из зала, не замечая удивленных взглядов. Ему нужно было прочь. Как можно дальше. Пока это невыносимое чувство не разорвало его грудную клетку на части.