Глава тринадцатая. Чай с мёдом

Приспособиться к абсолютной темноте с правой стороны было сложно. Сначала Гарри думал, что справится — ведь оставался левый глаз, пусть даже поле зрения сузилось, как щель под плотно прикрытой дверью. Но реальность оказалась беспощадней: мир, некогда цельный и предсказуемый, теперь предательски искажался. Предметы возникали из ниоткуда — угол стола врезался в бедро, забытая на полу книга цепляла носок ботинка, а чашка с чаем раз за разом ускользала от пальцев, оставляя на скатерти мокрые следы. Но физические неудобства меркли перед другим — перед тем, как он терял людей. Поворот головы — и собеседник исчезал в слепой зоне. Кивок, жест, улыбка — всё это растворялось в чёрной пустоте, оставляя его в догадках. Он научился прислушиваться к интонациям, улавливать лёгкие изменения в дыхании, но это не заменяло взгляда. Конец декабря висел в воздухе тяжёлым, ледяным ожиданием. Гарри сидел в личной гостиной, пальцы барабанили по дубовому столу, сливаясь с тиканьем старых часов. За окном Хогвартс тонул в снегу — белые хлопья кружились в темноте, ложились на зубцы башен, на замёрзшие ветви Запретного леса. Очертания замка теряли чёткость, становясь чем-то призрачным, словно граница между реальностью и старинной гравюрой стёрлась. Сегодня день рождения Тома Реддла. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как холодная кожа касается бархатной обивки. Мысль о Реддле теперь вызывала не привычную настороженность, а странное напряженное ожидание. Стук в окно разорвал тишину. Резкий, нетерпеливый звук — не мягкий перестук совы, а чёткие удары клюва по стеклу. Гарри вздрогнул и обернулся. За оконным стеклом, в вихре снега, сидел большой чёрный ворон. Его перья сливались с темнотой, только блестящие глаза сверкали, как капли чернил. Птица стучала снова, будто знала — её ждут. Гриндевальд. Что понадобилось Темному Лорду? Гарри встал, почувствовав, как холодный воздух поднимается от каменного пола. Подошёл к окну, откинул засов. Ледяной ветер ворвался в комнату, заставив пламя в камине дрогнуть. Ворон не улетел — он замер, словно оценивая его, затем резко протянул клюв, выпустив письмо без печати. Конверт был гладким, почти живым под пальцами. И открылся слишком легко — будто сам ждал этого момента. «Мсье Мартин, Зимние сумерки напомнили мне о вашем последнем визите в замок Нурменгард — вы тогда так восхищённо рассматривали наши витражи при закате. Надеюсь, хогвартские окна дарят вам не меньше эстетического удовольствия, несмотря на ваш... нынешний недуг. Мои источники сообщают, что вы столкнулись с некоторыми... осложнениями. Потеря зрения — дело серьёзное, особенно для человека вашего положения. Если потребуется консультация по столь деликатному вопросу, мои двери всегда открыты. Как вы знаете, я располагаю определёнными ресурсами, которые могут оказаться полезными. К слову о ресурсах — недавно я приобрёл любопытный артефакт, предположительно эльфийского происхождения. Его свойства несколько... беспокоят моих исследователей. Поскольку вы всё ещё числитесь моим главным консультантом по магическим реликвиям, я был бы признателен за ваше мнение, когда ваше состояние позволит путешествовать. С наилучшими пожеланиями в новом году, Г. Г.» Гарри сжег письмо сразу после прочтения. Такие вещи хранить было опасно. Посланник всё ещё сидел на подоконнике, сверкая чёрными глазами и нетерпиливо переступая с одной когдистой лапы на другую. Ждал ответа. Поттер подошёл к письменному столу, взял перо и чернила. «Уважаемый мсье Г. Г. Ваша забота тронула меня. Действительно, последние события несколько... скорректировали мои планы. Однако я уверен, что это абсолютно точно временные трудности. Что касается вашего нового приобретения — эльфийские артефакты всегда отличались капризным нравом. Рекомендую начать с базовых диагностических заклинаний под полной защитой. При первой возможности я изучу вопрос подробнее. С искренним любопытсвом, Д. М.» Он аккуратно сложил письмо, запечатал его простым воском без герба и протянул ворону. Птица ловко схватила конверт и тут же растворилась в ночи. За спиной раздался лёгкий шорох. Он не обернулся. «Вы ждали гостя?» — голос Тома звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. Гарри улыбнулся, всё ещё глядя в темноту за окном. «Просто деловая переписка. Ничего важного». Он почувствовал, как слизеринец подошёл ближе, остановившись в шаге за его спиной. «В канун Нового года?» «Тёмные Лорды не соблюдают праздники, Реддл». — Поттер наконец обернулся. Том стоял неподвижно, застывший в дверном проеме. Лунный свет из окна скользил по его острым скулам, подчеркивая неестественную бледность. В руках он держал две фарфоровые чашки – пар поднимался от них тонкими струйками, растворяясь в холодном воздухе. «Какао с корицей», — сказал он, ставя одну чашку перед Гарри. — «Вы забыли поужинать». Он поднял бровь. «Ты следишь за мной?» «Я наблюдаю», — поправил Реддл, его пальцы слегка сжали вторую чашку. Тишина повисла между ними, густая и многозначительная. Где-то за окном снова завыл ветер. Гарри взял чашку, ощущая тепло сквозь тонкий фарфор. «С днем рождения», — произнес он неожиданно. Слизеринец замер. Его темные глаза расширились – на долю секунды, но Поттер успел заметить. «Вы знаете». «Ты удивишься, что я еще знаю». Гарри поднял чашку в неловком тосте, и какао оставило горьковатый след на его губах. Ветер за окном выл сильнее. Том стоял как изваяние, лишь пальцы слегка дрогнули на ручке чашки. «Вы...» — В его обычно бархатном голосе прозвучала неожиданная хрипотца. Он потянулся к ящику стола, где лежала та самая шкатулка с вырезанной змеёй. «Я не просто вспомнил», — сказал Поттер, вынимая серебряный медальон. — «Я сделал тебе подарок». Слизеринец взглянул на гравировку — «Solum non retro» — и вдруг резко отстранился, будто обжёгшись. Его лицо исказила странная гримаса, смесь голода и отвращения. «Вы не должны были...» — начал он, но голос прервался. Гарри видел, как сузились зрачки Реддла, как напряглись мышцы челюсти. «Только не назад» — мягко повторил старший волшебник, протягивая медальон. Камин внезапно вспыхнул, осветив лицо слизеринского старосты — бледное, сейчас оно было лишь тенью будущего тёмного лорда, но пока ещё... пока ещё человеческое. Он взял подарок, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. «Спасибо» — прошептал он, и это было самое искреннее слово, которое он только мог произнести.

***

Том чувствовал как по шее разливается жар, грозясь наползти на уши и атаковать щеки. Он резко отвернулся, делая вид, что поправляет складки мантии, но предательское тепло уже разлилось по лицу, выдавая его с головой. Нелепо. Он сжал медальон так, что металл впился в ладонь. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. В нос вновь ударил аромат — дубовых листьев, пергамента и чего-то ещё, что он никогда не мог определить, но что всегда заставляло его дыхание сбиваться. Одеколон Мартина. Этот запах... Камин потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на стены. Профессор наклонился к резному дубовому шкафчику, скрытому в нише между книжными полками. Его пальцы легко нашли потайную защелку. «По такому случаю», — его голос звучал теплее обычного, — «позволю себе предложить нечто особенное». Из глубины шкафа появился графин с золотистой жидкостью, играющей янтарными бликами в свете огня. Гарри налил два пальца в хрустальные бокалы, протягивая один Реддлу. «Шотландское. Восемнадцать лет выдержки. Досталось от... одного старого знакомого». — В уголке его глаза дрогнула едва заметная тень, но тут же исчезла. Том сидел в кресле у камина, пальцы обхватывали хрустальный бокал, нагретый теплом золотистого виски. Первый глоток обжег горло, заставив слегка сжаться, но уже второй принес с собой волну тепла, разлившуюся по всему телу. Он закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как алкоголь медленно проникает в сознание, смягчая острые углы, размывая четкие границы. Когда он открыл их снова, мир казался мягче. Пламя в камине танцевало плавнее, тени на стенах стали глубже, а профессор Мартин... Мартин сидел напротив, освещенный оранжевым светом огня, и Том не мог оторвать взгляда. Он заметил, как свет играет на его скулах, подчеркивая линию челюсти, как мерцает в его единственном зрячем глазу — сером, как туман над водой в пасмурную погоду. Трещина, пересекающая лицо, казалась теперь не изъяном, а частью какой-то древней истории, которую Тому отчаянно хотелось прочитать. «Ты...» — Том запнулся, чувствуя, как язык стал чуть тяжелее, слова — чуть свободнее. — «Ты сегодня выглядишь...» Он не закончил, но мужчина, кажется, понял. Уголки его губ дрогнули, и слизеринец увидел ту улыбку, которую так редко можно было заметить — настоящую, без привычной насмешки. «Виски делает тебя разговорчивым, Реддл», — заметил профессор, но в его голосе не было упрека, только тепло, которое странным образом гармонировало с тем, что разливалось по жилам Тома. Реддл сделал еще один глоток, чувствуя, как алкогольная теплота смешивается с чем-то другим — с тем странным чувством, которое он всегда старался подавить. Его взгляд скользил по лицу волшебника напротив, по его пальцам, обхватывающим бокал, по открытому вороту рубашки, где виднелась цепочка с каким-то маленьким кулоном. «Ты красивый», — вдруг вырвалось у него, и слова повисли в воздухе, такие простые и такие откровенные, что Том на мгновение замер, ожидая реакции. Но вместо ужаса или сожаления он почувствовал лишь странное облегчение — будто сбросил с плеч тяжесть, которую долго носил. Профессор замер, его бровь чуть приподнялась, а в глазах промелькнуло что-то неуловимое. «Виски действительно делает тебя разговорчивым», — повторил он, но теперь в его голосе слышалась легкая дрожь. Том не стал отнекиваться. Он просто смотрел — на этот раз уже без тени смущения, позволяя себе то, что никогда не позволял — просто восхищаться. Восхищаться тем, как свет играет на губах Мартина, как трещина на его лице кажется сейчас не шрамом. Где-то вдалеке пробили часы, возвещая полночь, но Том едва их слышал. В этот момент существовал только кабинет, камин, бокал в руке и человек напротив, чье присутствие почему-то казалось самым важным в мире. «Ты красивый», — повторил он, на этот раз более уверенно, и слова, казалось, наполнили комнату новым смыслом. Его собственный голос звучал чужим — тёплым, почти нежным. Француз слегка наклонил голову, и в этом движении было чтото удивительно грациозное. «Ты пьян, Реддл», — пробормотал он, но уголки его губ дрогнули. «Нет», — Том покачал головой, внезапно ощутив потребность быть понятым. — «Я просто... вижу». Камин потрескивал, наполняя комнату неровным светом. Тень от бокала Реддла дрожала на столе, как его собственное дыхание — сбивчивое, непривычно неровное. «Что именно ты видишь?»— спросил Мартин тихо, и его голос звучал хрипло. Том почувствовал, как его сердце бьется где-то в горле. «Тебя», — ответил он, и слова выходили мягче, чем он когда-либо позволял. — «Твой взгляд. Твоё лицо. Твой запах». Он видел, как зрачок профессора — единственный живой — расширился, как его пальцы слегка дрогнули на бокале. «Я пахну?» — Мартин усмехнулся, но в его голосе была странная напряженность. «Да», — Том наклонился ближе, вдыхая аромат, который сводил его с ума. — «Ты пахнешь, как... как что-то, что я когда-то знал, но забыл». Француз замер. Его живой глаз стал темнее, глубже. «И что еще?» — прошептал он. Том позволил себе смотреть — по-настоящему, без притворства, без расчетов. «Ты красивый», — повторил он вновь. — «Твои руки. Твой голос. Даже эта трещина — она не уродует тебя. Она делает тебя... настоящим». Мужчина резко вдохнул, будто слова старосты обожгли его. «Ты не должен так говорить», — пробормотал он, но не отстранился. Том почувствовал, как в груди разливается странное тепло - не от виски, а от чего-то другого, более глубокого. Его пальцы сами потянулись к волшебнику напротив, коснувшись уголка уродливого шрама. «Мне нравится, как ты морщишь нос, когда злишься», — прошептал он, наблюдая, как ресницы француза трепетнули. — «И как ты прикусываешь губу, когда думаешь. Как твой голос становится тише, когда объясняешь что-то важное». Профессор замер, его дыхание участилось. «Перестань», — пробормотал он, но в его голосе не было силы. «Нет». — Реддл приблизился, ощущая, как бьется его собственное сердце. — «Я хочу запомнить каждую эту секунду. Как пахнет твоя кожа. Как дрожат твои пальцы. Как...» — Он замолк, вдруг осознав, что голос вот-вот предательски дрогнет. Старший волшебник поднял руку, осторожно касаясь щеки Тома кончиками пальцев. «Ты дрожишь», — заметил он, и в его голосе прозвучало что-то новое, что Том никогда раньше не слышал. «Это потому что ты...» — он сглотнул. — «Потому что когда ты рядом, я перестаю быть тем, кем должен быть. И это... это одновременно ужасает и...» «И?» — Мартин наклонился ближе, его дыхание смешалось с дыханием Тома. «И освобождает», — выдохнул Реддл, и в этот момент все барьеры рухнули. Том почувствовал, как время остановилось в тот миг, когда их губы наконец встретились. Первое прикосновение было нежным, почти вопросительным — легкое, как дуновение ветра, соприкосновение, от которого по всему телу разлилась сладкая дрожь. Он ощутил, как губы француза мягко поддаются под его собственными, теплые и чуть шероховатые от зимнего воздуха. Вкус виски смешался с чем-то неуловимо знакомым — может, с медом, который профессор добавлял в чай, или с той особенной горечью, что оставалась после утреннего кофе. Мартин ответил на поцелуй с неожиданной страстью. Его пальцы запутались в темных волосах Тома, притягивая ближе. Их дыхание смешалось, став горячим и прерывистым. Реддл ощущал каждый трепет губ профессора, каждый вздох, каждый стук его сердца, который, казалось, совпадал с ритмом его собственного. «Ох, Том», — прошептал как-то печально француз, когда слизеринец наконец отстранился. Реддл почувствовал, как его сердце сжалось от этого шёпота — в нём было что-то неуловимо грустное, словно Мартин уже видел конец того, что едва началось. Но сейчас, в этом полумраке кабинета, под треск камина и шелест снега за окном, не хотелось думать о конце. Пальцы мужчины всё ещё были в его волосах, тёплые и чуть дрожащие. Слизеринец прикрыл глаза, ощущая, как дыхание профессора касается его губ. «Что?» — прошептал он, не открывая глаз, боясь разрушить этот миг. Профессор не ответил сразу. Его большой палец медленно провёл по скуле парня, словно запоминая каждую черту. «Ты...» — голос его звучал тихо, почти неуверенно. — «Ты не понимаешь, что делаешь». Том открыл глаза. Перед ним было лицо, которое он знал до мельчайших деталей — трещина, пересекающая правую сторону, словно разбитое стекло, острый изгиб брови, губы, чуть поджатые в привычной усмешке. Но сейчас в этом лице было что-то новое — тень сожаления, глубокая и невысказанная. «Я понимаю», — Том нахмурился, чувствуя, как тепло уступает место лёгкой тревоге. — «Я не пьян. Я не...» Он моргнул — тяжело, слишком тяжело. Виски, выпитый на пустой желудок после бессонных ночей, давал о себе знать. Выпитое недавно какао только усугубило ситуацию. Веки стали свинцовыми. «Я...» — он попытался сглотнуть, но язык не слушался. Мир накренился, поплыл перед глазами, цвета смешались в размытое пятно. Он отклонился назад, пытаясь удержать равновесие, но его тело больше не слушалось. «Я...» — вновь повторил Том, его голос звучал странно глухо, будто доносился из-под толстого слоя ваты. Пальцы бессильно разжались, и хрустальный бокал с гулким звоном покатился по каменному полу, оставляя за собой янтарные капли. Профессор мгновенно оказался рядом, его сильные руки обхватили Тома за плечи. «Ты в порядке? Том?..» — В его голосе прозвучала тревога. Реддл хотел ответить, но его веки продолжали тяжелеть. Сквозь нарастающий туман он видел, как лицо Мартина исказилось беспокойством — брови сдвинулись, губы напряглись, а в единственном зрячем глазу вспыхнуло что-то дикое, почти паническое. «Просто... устал...» — прошептал слизеринец, чувствуя, как его сознание уплывает, словно дым от камина. Последнее, что он ощутил — крепкие руки, подхватывающие его под колени, и запах — дубовых листьев. Тьма накрыла его мягким покрывалом. *** Гарри был зол. Не на Тома Реддла, нет — на себя. На собственную глупость, на эту чертову слабость, которая заставила его поддаться моменту. Его пальцы впились в подлокотник кресла, оставляя на полированном дереве следы от ногтей. Он провел бессонную ночь, наблюдая, как ровно дышит Том в его постели. Как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели ставней, золотили его острые скулы. Как его длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щеки. Все было практически идентично той ситуации. Только теперь... Только теперь он не сможет насмешливо поднять брови и посмеяться с происходящего. «Черт возьми». — прошептал Гарри, протирая ладонью лицо. В горле стоял ком — горький, тяжелый. Он должен был быть мудрее. Должен был... Поттер сжал веки, но образы не исчезали. Особенно четко вспоминался вчерашний вечер — как Том наклонился, и между ними осталось всего несколько сантиметров. Как его дыхание смешалось с запахом алкоголя. Волшебник встал, нервно прошелся по комнате. Его тень прыгала по стенам, повторяя каждое движение. Он остановился перед зеркалом — трещина на лице казалась глубже обычного. Сердце Гарри бешено заколотилось, когда он заметил в отражении, как Реддл пошевелился во сне. Он медленно подошел к кровати, не в силах оторвать взгляд от спящего. Том что-то пробормотал — неразборчивое — и его пальцы сжали край одеяла. В этом жесте было что-то настолько... Гарри почувствовал, как в груди что-то сжимается. Он резко отвернулся. Нет. Он не имеет права даже думать об этом. Не после всего, что знает. Не после всех тех жизней, что были разрушены... Поттер призвал из гостиной бутылку с виски и сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, но не смогла смыть вкус предательства — предательства самого себя, своих принципов, общепринятых норм морали, в конце концов. Гарри был старше — он должен был нести ответственность. Он закрыл глаза, чувствуя, как алкоголь медленно разливается теплом по телу, но это не приносило облегчения. Он вздохнул и поставил бутылку на подоконник, стараясь не смотреть в сторону кровати. Что же он наделал... *** Том резко сел на кровати, простыни спутались вокруг его ног. В голове стучало, а во рту было сухо, будто он наглотался пепла. Он моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегались, как напуганные мыши. Солнечный луч пробивался сквозь щель в шторах, падая прямо на его руки — бледные, с тонкими шрамами от зелий, которые он обычно тщательно скрывал. Том сжал кулаки, чувствуя, как жар распространяется по шее и поднимается к щекам. «Мерлин...» — прошептал он, ощущая, как сердце бешено колотится. Воспоминания накатывали волнами. Его собственный голос, говоривший "ты красивый"... Дрожащие пальцы, тянущиеся к шраму на лице Гарри... Губы, которые были теплее, чем он мог себе представить... Реддл резко вскочил, но тут же схватился за спинку кровати — комната поплыла перед глазами. Он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки, но внутри всё сжималось от невыносимого стыда. Снова. Дверь скрипнула. Том замер, не решаясь повернуться. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он исчез, провалился сквозь землю, сделал что угодно, только бы не встречаться взглядом с... «Ты проснулся». Голос Мартина звучал спокойно, слишком спокойно. Реддл кивнул, всё ещё глядя в стену. Его пальцы вцепились в край простыни так, что кости побелели. «Я...» — голос предательски дрогнул. Он сглотнул. «Мы должны забыть об этом». Тишина. Том медленно повернулся, слова застряли в горле. Его пальцы судорожно сжимали край простыни, ногти впивались в ткань. Губы дрожали, но он сжал их в тонкую линию, заставляя себя сохранять контроль. Француз стоял перед ним — без мантии, с растрепанными волосами, с темными кругами под глазами. В его взгляде не было осуждения, только усталое понимание, которое почему-то жгло сильнее любого упрека. «Я был пьян» — выдохнул Том, заставляя каждый звук звучать четко, ровно. Его голос был чужим, словно кто-то другой говорил его устами. «Я повел себя недостойно. Это... не должно было случиться». Он отвернулся к окну. Грудь сдавило невидимыми тисками. Казалось, если он сейчас не уйдет, не скроется в безопасных стенах своей спальни, то... «Хорошо». — произнес почти шепотом профессор. Он стоял неподвижно, его тень удлинённой полосой ложилась на пол. В комнате пахло догорающим камином и дубовыми листьями, чей запах всегда витал вокруг Мартина. Реддл почувствовал, как его собственное дыхание стало неровным. Он сжал сильнее кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Эта боль была кстати — она помогала сосредоточиться, не давала голосу дрогнуть. «Я полагаю...» — начал профессор, затем сделал паузу, проводя рукой по волосам. — «Мы могли бы... позавтракать». Том резко поднял голову, глаза расширились от неожиданности. Его губы слегка приоткрылись, но ни звука не сорвалось. Он заметил, как пальцы француза нервно перебирают складки рубашки. Как его горло сглатывает. Как правое веко слегка подрагивает. Эти мелкие детали выдавали профессора сильнее любых слов. «З...завтракать?» — голос Тома предательски дрогнул, выдавая всю его растерянность. Он тут же сжал челюсть, чувствуя, как жар вновь разливается по щекам. Мужчина сделал шаг вперед, затем, словно передумав, отступил к камину. Его пальцы сомкнулись вокруг мантии, висевшей на спинке кресла, но не подняли ее. «Да. Просто... завтрак». — Он провел языком по губам. — «Без разговоров. Без... всего остального». Слизеринец почувствовал, как что-то в груди болезненно сжалось. Он хотел отказаться. Должен был отказаться. Но почему-то кивнул — один резкий, почти невольный кивок. Мартин улыбнулся — не привычной снисходительной улыбкой профессора, а чем-то новым, неуверенным. «Я... я попрошу домовиков сделать тосты», — пробормотал он, поворачиваясь к двери. И Том видел, что движения старшего волшебника становились все увереннее. Казалось, что незрячий глаз уже практически не доставлял ему неудобств. Удивительный человек. «И чай. Ты любишь с... с медом, да?» Реддл замер. Он не помнил, чтобы когда-либо говорил профессору о своих предпочтениях. Значит... «Да», — выдохнул он, чувствуя, как в горле пересыхает. — «С медом». Когда дверь закрылась за французом, Том медленно сместился на край кровати. Его руки дрожали.