Глава четырнадцатая. То, что скрыто

Каникулы подходили к концу, и Том ловил себя на мысли, что это к лучшему. Каждый день, проведенный в пустых коридорах замка, давался ему все тяжелее. Слишком много времени для размышлений. Слишком много возможностей вспоминать тот неловкий завтрак, когда слова застревали в горле, а взгляд упорно избегал встречи с единственным здоровым глазом профессора. Он снова вёл себя как напуганный телёнок, но ничего с собой поделать не мог. Эти воспоминания всплывали в самое неподходящее время: во время вечернего душа, когда пар застилал зеркало; за чтением учебников, когда буквы вдруг начинали плясать перед глазами; даже во сне, где образы становились особенно яркими и назойливыми. Том яростно закапывал их в самые глубины сознания, но они, как назло, продолжали прорываться наружу в самые неподходящие моменты. В середине января, как гласило изящное пергаментное приглашение с золотой печатью, должен был состояться ежегодный зимний бал у Малфоев. Том переворачивал в руках тяжелый конверт, размышляя. Идти не хотелось — светские мероприятия всегда казались ему напрасной тратой времени, а сейчас, когда мысли и так были в беспорядке, и подавно. Но пренебрегать приглашением самого Лорда Малфоя, главы одного из самых влиятельных магических семейств, было бы непростительной глупостью. Особенно, принимая во внимание то, что Абрксас уведомил его заранее о приглашении его отца. Он вздохнул и отложил конверт на ночной столик, глядя, как последние лучи заходящего солнца играют на позолоченных буквах. За окном уже сгущались сумерки, окрашивая замок в сизые тона. Скоро коридоры наполнятся шумом возвращающихся студентов — смехом, топотом ног, звонкими голосами, делящимися впечатлениями. Обычно этот шум раздражал Тома, но сейчас он почти с нетерпением ждал, когда привычная суета поможет заглушить навязчивые мысли. Том встал и подошел к окну, опираясь ладонями о холодный каменный подоконник. Внизу, у ворот замка, уже виднелись первые группы возвращающихся учеников. Они казались такими беззаботными, такими... обычными. Иногда ему хотелось понять, каково это — быть одним из них. Не думать о последствиях каждого слова, каждого жеста. Просто существовать. Он резко отвернулся, недовольный собственными сентиментальными мыслями. В зеркале напротив отразилось его лицо — бледное, с тщательно выверенным выражением холодной учтивости. Таким его знали все. Таким он должен оставаться. «Том?» — раздался осторожный стук в дверь. — «Ты там? Мы вернулись». Голос Ориона звучал подавлено, и Том подозревал, что встреча с темнейшим и благороднейшим семейством прошла ужасно. Староста глубоко вдохнул, заставляя черты лица принять привычное невозмутимое выражение. «Входи», — ответил он ровным тоном, поворачиваясь к двери. Жизнь продолжалась. Бал, учеба, планы... Все как обычно. Никаких слабостей. Никаких сожалений. Дверь скрипнула, впуская шум и свет из коридора. Том заставил себя улыбнуться — холодно, вежливо, безупречно. Как и положено будущему министру магии, Лорду. Как и положено Тому Реддлу.

***

Гарри с головой погрузился в привычную рутину, словно пытаясь засыпать тревожные мысли тоннами пергамента и чернил. Его рабочий кабинет превратился в настоящую крепость из стопок книг по временной магии, где между фолиантами ютились пустые чашки с засохшими чайными листьями. Каждое утро начиналось одинаково: резкий свет через шторы, горький привкус кофе на языке, механическое перелистывание страниц. Он методично исследовал временные парадоксы, выводя сложные формулы на пергаменте, пока пальцы не покрывались чернильными пятнами. Иногда, когда перо замирало над бумагой, в тишине вдруг слышался эхо-звук — смех в кабинете, звон бокалов, шепот... Но Гарри лишь сильнее сжимал перо и продолжал писать. Как консультант Гриндевальда, он сохранял безупречную профессиональную дистанцию. Их переписка была сухой и технической — отчеты об артефактах, анализ защитных заклятий, ничего лишнего. Когда Темный Лорд в очередном письме намекнул на возможность личной встречи, Гарри ответил трехстраничным трактатом о свойствах эльфийских артефактов, тщательно избегая любых личных тем. «Ваше беспокойство тронуло, но совершенно излишне», — писал он, выводя каждую букву с хирургической точностью. — «Мое состояние стабильно, а ограниченное зрение лишь обострило другие чувства. Что касается путешествий — при наличии надежного портключа, я готов...» Перо дрогнуло, оставив кляксу. Гарри отложил письмо, потянулся за новым листом. Нужно было закончить до вечера. До того момента, когда замок погрузится в тишину, и мысли снова начнут предательски блуждать по тем коридорам памяти, куда он так старательно перестал заглядывать. Он глубоко вздохнул, отложив перо в сторону. Чернила медленно стекали с его пальцев, оставляя на коже синеватые разводы, похожие на древние руны. Он закрыл глаза, пытаясь собрать мысли воедино. Его миссия здесь была проста. Чудовищно проста. До безобразия элементарна. У него даже было два плана — оба отточенные, проверенные, без единого лишнего движения. Первый: демонстрация запретных знаний, как сладкий яд, который должен был заставить Тома Реддла, будущего Волдеморта, клюнуть на крючок. Второй: хитроумная ловушка, сплетенная из магии и обмана, где гордый мотылек должен был сгореть в пламени собственного честолюбия, оставшись в заперти до конца жизни. Но что-то пошло не так. Гарри открыл глаза и взглянул на свои дрожащие пальцы. Они помнили тепло чужой кожи, форму губ, изгиб брови... Предательские воспоминания. У него была масса других дел. Выполнения плана можно было отложить на неопределённый срок — вряд ли Реддл сейчас раздумывает о создании ещё парочки крестражей. А с дневником Поттер справиться и так. Что-то нужно было делать с трещиной — он позволил себе расслабиться и ослеп на один глаз. Его исследования ни к чему не приводили. Были теории, предположения, но все они были настолько сомнительными, что даже Гарри, обычно столь уверенный в своих силах, начал отчаиваться. Он сидел в полумраке кабинета, пальцы судорожно впивались в собственные волосы. Свет закатного солнца, пробиваясь сквозь щели ставень, рисовал на стенах причудливые узоры, напоминающие паутину — такую же запутанную, как его мысли. «Глупость», — прошептал он, ощущая, как горечь поднимается к горлу. — «Полнейшая, безнадежная глупость». Он провел рукой по трещине на лице, ощущая под пальцами ее неровные края,словно проверяя — его ли это рука совершала движение. В его времени, при всех достижениях медицины и магии, так и не нашли способа восстановить поврежденную магическую ткань. Что заставило его думать, что в сороковых годах XX века он сможет найти решение? «Ничего не изменится», — голос Гарри звучал хрипло в пустом кабинете. — «Я ничего не изменю». Он резко встал, опрокидывая стул. Книги с грохотом посыпались с полки. В ярости он швырнул чернильницу в стену, и стекло разлетелось на осколки, оставив на камне темный след, похожий на кровавую рану. Его дыхание стало прерывистым, в висках стучало. Все эти месяцы — напрасная трата времени. Он пришел сюда с миссией, а вместо этого... Вместо этого занимался Мерлин пойми чем. Если уродливая гадина на лице продолжит трескаться дальше, если её влияние на организм станет более масштабным... Нужно было понять что это и убрать. Поттер стремительно развернулся и бросился в свои комнаты. Преодолел гостиную в три шага и остановился у зеркала в спальне. Собственное отражение все ещё казалось чужим, непривычным. И так злило. Он с размахом, резко ударил по отражению кулаком, по-маггловски, не заботясь о лопнувшей коже на костяшках пальцев. Кровь кривыми ручейками стекала по ладони и капала на пол, оставляя тёмные следы. Гарри стоял перед треснувшим зеркалом в пустой комнате, его отражение дрожало в осколках. Трещина на лице пульсировала тупой болью. Не просто шрам. Не просто рана. Он медленно провел пальцами по неровным краям поврежденной кожи, ощущая подушечками странную вибрацию. Там, где трещина пересекала веко, плоть была холодной, как могильный камень, а по краям — обжигающе горячей. «Не шрам...» — прошептал он, и его голос раздвоился в тишине, словно эхо. Чей ещё голос? На прикроватном столике перед ним лежали разбросанные заметки — результаты бесплодных исследований. Сколько раз он переписывал одни и те же выводы, не замечая подмены? Он перевернул страницу с дрожащими пальцами, и вдруг его единственный зрячий глаз выхватил строку, которую раньше не замечал: «Метки Смерти не заживают, ибо являются не ранами, но договорами...» Гарри резко отшвырнул книгу. Она с грохотом ударилась о стену, рассыпая страницы. Договор. Это слово эхом отозвалось в его черепе. Он схватился за край зеркальной рамы, когда комната внезапно накренилась. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли образы — зелёный свет, холодный смех, и... Три Дара. Он рухнул на колени, ощущая, как дрянь на лице расширяется, кровоточит, наполняясь тёмным светом. Это не было обычной болью — это было воспоминанием. «Нет...» — Гарри вцепился руками в голову, чувствуя, как что-то шевелится под кожей. — «Это невозможно...» Но это было. Он знал. Где-то в глубине души он всегда знал. Трещина не была последствием травмы. Она была платой. Той самой, которую он дал у Врат в другой жизни. Но память, память об этом пропала. Растворилась в труху. Гарри подполз к разбитому зеркалу, его дыхание оставляло кровавые пузыри на стекле. В осколках отражалось не его лицо — а лица, слоями наложенные друг на друга, как страницы испорченного временного свитка. Один глаз видел настоящее. Другой... Поттер сжал кулаки, чувствуя, как что-то твёрдое и холодное формируется в его ладони. Когда он разжал бледные трясущиеся пальцы, там лежал маленький чёрный камень с трещиной посередине. Он знал этот камень. Так же, как знал, что трещина на его лице теперь никогда не заживёт. Потому что это не шрам. Это подпись. Он сидел на холодном каменном полу, камень с трещиной тяжело лежал на ладони. Его дыхание вырывалось прерывистыми кровавыми ручейками, окрашивая губы в багровый цвет. Воскрешение. Это слово пронзило сознание, как ледяной клинок. Поттер сглотнул ком в горле, ощущая, как расселина на лице пульсирует в такт его учащенному сердцебиению. «Значит так...» — голос сорвался на хриплый шепот. Он сжал один из Даров так, что острые края впились в кожу. «Ты все это время... наблюдала». Ветер внезапно ворвался в помещение, хотя окна были закрыты. Страницы книг зашелестели, как крылья гигантской птицы. Гарри поднял голову — в разбитом зеркале его отражение насмешливо вскинулось. Плата за возвращение. Он рассмеялся — горько, истерично, до слез. Капли крови смешались со слезами, оставляя на щеках рваные красные дорожки. «Я думал...» — его пальцы дрожали, сжимая камень, — «что ты довольна мной. Что я выиграл». Тени в углах кабинета сгустились, приняв очертания длинных костлявых пальцев. Воздух наполнился запахом могильной земли, увядших лилий и ненавистной ему ванили. Гарри поднялся на ноги, шатаясь как пьяный. Его отражение в осколках зеркала делало странные вещи — моргало несинхронно, улыбалось, когда он хмурился. «Что ты хочешь?» — прошептал он, вытирая окровавленный подбородок, указывая пальцами на ослепший глаз. — «Ты уже забрала свое. Почему сейчас? Почему не четыре года назад, когда ЭТО появилось?» Трещина на камне в его руке вдруг засветилась зеленоватым светом. Боль пронзила голову, заставив его всхлипнуть. В глазах помутилось, и перед ним пронеслись образы: Министерство Магии. Его кабинет. Гермиона, Рон и он сам, усердно над чем-то работающие. Волшебник вновь рухнул на колени, роняя камень. Он закатился под кровать, продолжая мерцать зловещим светом. «Нет...» — Гарри схватился за голову, чувствуя, как трещина на лице расширяется, заполняясь черной жижей. — «Я не вернусь. Не сейчас». Ветер усилился, опрокидывая свечи. Пламя плясало безумными тенями на стенах. Где-то вдалеке, сквозь звон в ушах, он услышал Ее голос — скрипучий, как ствол старого мертвого дерева: «Ты уже вернулся». Поттер застонал, ощущая, как что-то черное и вязкое сочится из трещины, капая на пол, смешиваясь с кровью. Его пальцы судорожно впивались в уродливую гадость на лице. Черная смола медленно сочилась между пальцев, капая с густым, мертвенным звуком. Ты уже вернулся. Эти слова висели в воздухе, как ядовитый газ. Они проникали в легкие, в кровь, в самые потаенные уголки сознания. Гарри закатил глаза, и в этот момент увидел Ее — не фигуру, не образ, а само присутствие, заполняющее комнату, как вода заполняет легкие утопающего. Только теперь он понял, что мерзкий сладкий ванильный запах всегда приходит вместе с Ней. «Я...» — Его голос был хриплым, надрывистым, чужим. — «Я не просил возвращаться». Тени зашевелились. Стены спальни вдруг стали мягкими, как гниющая плоть. Гарри почувствовал, как пол под ним дышит. «Но ты принял Дары». Он рассмеялся — тихо и горько. Да, принял. Как дурак. «Что теперь?» — Гарри поднял дрожащую руку, наблюдая, как черные капли стекают по запястью. — «Ты пришла забрать свое?» Тишина. Густая, вязкая. Потом — ощущение улыбки, растягивающейся где-то за границами реальности. «Я уже забрала». Комната дышала вокруг — стены сжимались и разжимались, как легкие огромного существа. «Что именно ты забрала?» — спросил он пустоту, и голос его раздвоился, словно звучал из двух глоток одновременно. В ответ сладкий запах стал почти удушающим, послышался тихий смех. На стене напротив проступили влажные буквы, будто кто-то писал по обоям мокрым пальцем: «ТО, ЧТО ТЫ ОТДАЛ ДОБРОВОЛЬНО» Поттер засмеялся. Смех превратился в кашель, а кашель — в кровавую рвоту. Черная жижа брызнула на ковер, где тут же начала пузыриться и шипеть. Он вспомнил. Как он мог забыть? Тот единственный вопрос, который задал перед тем, как вернуться. "Сколько времени у меня будет?" Ответ теперь казался таким очевидным. Время — это и было платой. Не годы, не дни — само его восприятие времени. Вот почему трещина росла. Она отмечала не физическое разрушение, а утекающие сквозь пальцы секунды его человеческого бытия. Гарри поднял дрожащие руки перед лицом. Кожа на них была прозрачной, как пергамент, и сквозь нее просвечивали черные прожилки — словно чьи-то пальцы уже обхватывали его запястья изнутри. Из-под кровати послышалось шуршание. Медленно, с противным скрипом, оттуда выкатился черный камень. Он остановился у его ног, и волшебник увидел в отражении на его поверхности не себя, а... Другого. Того, кто носил его лицо целым и невредимым. Того, кем он был до того, как принял Дары. Камень треснул на две части с тихим звоном. В тот же миг Гарри почувствовал, как что-то щелкает у него в груди — будто ломается последний замок на двери, которую лучше было никогда не открывать. В углу комнаты зеркало вдруг запотело, и на нем проступили слова, знакомые до боли: «Последний враг истребится — смерть». Он закрыл глаза. А когда открыл их снова, комната была обычной. Ни запаха ванили, ни черных капель, ни треснувшего камня. Поттер поднял дрожащие пальцы к лицу, осторожно касаясь неровных краев шрама. Кожа под подушечками была странно горячей. В зеркале напротив отражался он сам — изможденный, с темными кругами под глазами, с этой уродливой дрянью, пересекающей лицо, как рубец на яблоке. Он медленно пододвинулся к отражению и вглядывался в него, пока глаза не начали слезиться. Там, в глубине трещины, среди черных прожилок, что-то шевелилось. Что-то живое. «Это...» — прошептал он, и его дыхание запотело на стекле. В ответ щель дернулась, как рот, пытающийся улыбнуться. Гарри отшатнулся. Запах ванили вернулся, такой густой, что его можно было попробовать на языке. Он понял теперь. Смерть не приходила к нему. Она возвращалась. Потому что была частью его с того самого дня. С того самого дня, который он почему-то не помнил. Волшебник кинулся к окну и распахнул створки. Ледяной ночной воздух ворвался в комнату, но не смог перебить этот сладковато-тошнотворный запах. Где-то вдалеке, на территории Хогвартса, завыл ветер.

***

Том хоть и старался отдалиться, пытался закопать свои чуждые чувства, но не мог перестать наблюдать. Он ловил взглядом профессора Мартина в коридорах, высматривал его в Большом Зале, украдкой искал знакомые темно-зеленые мантии. Он больше не приходил по вечерам — не мог. Ему было физически больно даже думать об этом, представлять его взгляд, вспоминать его голос... В какой-то момент Реддл понял. Он понял, что с ним было не так. Осознал, что не стыд является причиной его горящих щёк и ушей, его громко стучащего сердца. И тот вечер... В тот вечер он действительно делал то, что хотел. И это пугало. Но что-то изменилось. Почти незаметно, но Том видел, чувстовал. Запах. Тот самый, знакомый до боли аромат — сухой пергамент, чернила и дубовые листья — теперь был испорчен. Том стоял в дверях пустого класса, пальцы впились в косяк. Этот запах... Он въелся в стены, пропитал пергаменты на столе, даже воздух казался густым, как сироп. Ваниль. Но не та, что подают в булочных Хогсмида. Это было что-то другое — сладкое до тошноты, с гнилостной нотой, которая оседала на языке металлическим привкусом. Как конфета, оставленная на солнце. Как цветы на могиле, начавшие разлагаться. Том сделал шаг вперед. Он не должен был здесь находиться — в этот час у него была форточка, и никаких причин заглядывать в класс Защиты не существовало. «Вы ищете что-то, мсье Реддл?» Голос за спиной заставил его вздрогнуть. Том резко обернулся. Мартин стоял в дверях, прислонившись к косяку. Реддл сглотнул. «Нет, профессор. Просто...» — он искал слова, но запах заполнял легкие, делая мысли вязкими. Француз вошел, и с каждым шагом ванильный смрад становился гуще. «Просто что?» — он наклонил голову, и в его единственном зрячем глазу отразился Том — бледный, с подрагивающими ноздрями. «Вы...» — слизеринец отступил на шаг, натыкаясь на стол. — «Вы пахнете по-другому». Мужчина замер. Потом медленно поднес руку к шраму на лице, невесомо проводя кончиками пальцев. «Да», — прошептал он. — «Я знаю». Тишина повисла между ними, густая, как этот сладковато-гнилостный воздух. Реддл почувствовал, как по спине пробежал холодок. В глазах профессора было что-то новое — не привычная насмешливая искра, а глубокая, почти животная усталость, смешанная с яростью. «Вы больны», — сорвалось у него прежде, чем он успел подумать. Мартин усмехнулся, но в этом смехе не было веселья. «Остроумно, мсье Реддл. Но даже если бы это было так...» — Он сделал шаг ближе, и Том невольно отпрянул, почувствовав, как тот самый запах обволакивает его, проникает под кожу. — «Разве это хоть сколько-то вас касается?» Они замерли в странном танце — ученик и учитель, разделенные несколькими футами, но целой пропастью невысказанного. Том сжал кулаки. В груди клокотало что-то горячее и колючее, злобное. Он хотел возмутиться, сказать, что его определённо точно это касается. О, он очень многое хотел сказать, объяснить, признаться, но в итоге... «Вы преподавали мне, что магия требует жертв», — прошипел он, игнорируя собственные чувства. — «Но я не думал, что вы станете одной из них». Глаза профессора сузились. На мгновение Реддлу показалось, что в них мелькнуло что-то похожее на... возмущение? «Все мы чем-то жертвуем, Том», — тихо ответил профессор, впервые назвав его по имени спустя долгое время. — «Просто некоторые платят большую цену». Он повернулся к окну, и солнечный свет выхватил из полумрака его профиль — благородный нос, резкую линию подбородка, и ту самую трещину, рассекавшую мертвый глаз, будто стекло разбитого витража. Том ощутил, как в висках застучала кровь. Его ноздри раздулись, впитывая этот проклятый сладковатый смрад, смешанный с привычным ароматом чернил. Каждая клетка его тела кричала — беги, отойди, не втягивай этот яд. Но ноги словно вросли в каменный пол. «Какую именно цену?» — вырвалось у него, голос звучал хрипло, почти чужим. Мартин медленно повернул голову. Его живой глаз сверкнул странным блеском — не гневом, не раздражением, а чем-то более сложным. «Вы действительно хотите знать?» — он произнес это так тихо, что Реддлу пришлось сделать шаг вперед. Внезапно профессор резко кашлянул, прикрыв рот платком. Когда он убрал руку, в складках белоснежной ткани алело кровавое пятно. Том почувствовал, как его собственное дыхание перехватило. «Это... темные искусства?» — прошептал он, и в его голосе зазвучала неприкрытая тревога. У него никогда не получалось сохранять хладнокровие в присутствии этого человека. Мартин горько усмехнулся, свернув окровавленный платок. «Этому разговору сейчас не время и не место». Том почувствовал, как внутри пульсирует ярость. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли. «Когда тогда?» — его голос прозвучал резко, почти грубо. — «Когда вас уже не станет? Когда я буду разбирать ваши записи и гадать, что именно довело вас до такого состояния?» Сердце болезненно сжалось. Не эти слова он хотел сказать французу спустя долгое взаимное игнорирование. Мартин замер. Его глаза расщирились, а позже резко сузились в знакомой насмешке «Ты не имеешь права...» — начал профессор, но Том перебил его, сделав шаг вперед: «Я имею! После всего, что было между нами, я имею право знать!» «А что было?» — профессор откровенно над ним издевался. Реддл почувствовал как кровь прилила к щекам. «Давайте просто поговорим», — начал он медленно, капитулируя. — «Как раньше. Я приду в десять вечера». Француз разглядывал его — долгим пронизывающии взглядом, а затем просто коротко кивнул головой. Губы Мартина дрогнули в той самой полуулыбке, от которой у Тома сводило внизу живота, а сердце пропускало удар. «Договорились, Реддл», — мужчина все ещё ухмылялся. — «А теперь — освободи помещение, скоро тут будет урок у первокурсников». Он ловко обогнул слизеринца по косой дуге и направился к своему преподавательскому столу. По точности его движений, их плавность нельзя было сказать, что Мартин потерял зрение на правом глазу всего пару недель назад. И все же — Том восхищался этим человеком.