Глава пятнадцатая. Где заканчивается он, а начинается кто-то другой?

Волшебники, которые искали Дары Смерти, чтобы заполучить в свои руки, даже не догадывались, какую цену придётся заплатить. Гарри знал. Теперь знал. Медленное, мучительное преобразование. Дурацкая трещина на лице теперь была наименьшей из его забот. Он стоял перед разбитым зеркалом в своей спльне, пальцы уже не дрожали, касаясь лица. Холодные, почти безжизненные, они скользили по неровным краям разлома, будто ощупывая границы между тем, что еще оставалось им, и тем, что постепенно становилось чем-то иным. Ваниль. Он вдыхал его сутками, чувствуя, как он въедается в кожу, в волосы, в ткань мантий. Зеркало отражало лишь часть правды. Трещина была видимой, осязаемой, но внутри... Внутри все было намного хуже. Он закрыл глаза, ощущая, как что-то шевелится под кожей. Не боль. Не зуд. Перерождение. Неотвратимое. Как песчинки в песочных часах, которые нельзя перевернуть. Его дыхание было ровным, слишком ровным — будто тело уже забывало, что значит быть живым. А этот запах... Он наполнял комнату, пропитывал книги на полках, смешивался с дымом от камина, превращаясь во что-то удушающее. Но самое страшное было в другом. Он начал привыкать. И это пугало больше, чем боль. Больше, чем трещина. Больше, чем тихий шепот того, что ждало его по ту сторону. Он открыл глаза. Зеркало молчало. Гарри провёл тщательный анализ своих собственных воспоминаний и обнаружил — огромный кусок просто напросто отсутствует. Его воспоминания о той сделке, воспоминания о том, как он оказался в этом времени, что делал до этого самого момента... Все исчезло. Какой позор для волшебника, работающего с памятью. Как можно было не заметить? Не почувствовать? Хогвартс. Почему Хогвартс? В первые дни в этом времени он действовал на автопилоте — достал документы, создал поддельную личность, нашел Дамблдора, согласился на должность, перед этим убрав конкурентов. Без вопросов, без сомнений. Как будто... как будто следовал инструкциям, написанным кем-то другим. И Том Реддл. Гарри схватился за изголовье кровати, вдруг осознав. Он бы никогда не стал сближаться с Лордышем. Следовал бы собственному плану, обезвредил его, если бы потребовалось, но это... Это произошло само собой, странно естественно, будто... будто так и было задумано. Кем? Им самим? Он в отчаянии вцепился пальцами в собственные волосы и осел на пол, потеряв всякую опору. Вопросы роились в голове, как пчелы. И друзья... Знакомые, близкие люди. Он должен был думать о них. Должен был искать способы вернуться, хотя бы вспоминать их чаще. Но... Но он не вспоминал. Не потому, что не хотел. А потому, что воспоминания о них были... размытыми. Как старая фотография, оставленная под дождём. Он помнил факты: Гермиона, Рон, их лица, их голоса. Тедди Люпин, семья Уизли... Все остальные. Но не помнил ощущений. Не помнил, каково это — обнимать их, смеяться вместе, чувствовать их рядом. Как будто кто-то стер эмоции, оставив только сухие факты. Гарри резко встал. Как он мог этого не заметить?! Он специалист по памяти. Он работал с воспоминаниями. Как он мог не увидеть, что его собственный разум испорчен? И самое главное — когда это случилось? В момент «перехода»? Раньше? Позже? Как он попал сюда? Он не знал. Но одно Гарри понял точно: Он не контролировал свою жизнь уже очень-очень давно.

***

Альбус Дамблдор пригласил его к себе на чай в тот же день, когда состоялся их странный диалог с юным Тёмным Лордом в пустом классе. Он методично разливал чай по фарфоровым чашкам, его рыжие волосы были частично тронуты сединой у висков. Проницательные голубые глаза всматривались в мертвый глаз Гарри с таким усердием, словно могли прожечь в нем дыру. «Вы должны рассказать мне, что с вами случилось на каникулах, Джон», — начал заместитель директора без лишних раскрашиваний. — «Я не хочу надумывать, но склонен подозревать, что ваша неожиданная травма связана с Гриндевальдом. Как и вы сами». Поттер подавил внутреннюю дрожь, ощутив, как по спине пробежали ледяные мурашки. Дамблдор всегда был проницательным — даже слишком. В этом, несомненно, играла роль не совсем адекватная доля паранойи, свойственная всем, кто слишком близко подходил к Гриндевальду. Впрочем. Это было ему на руку. Гарри позволил себе едва заметную ухмылку. Пусть думает, что это Гриндевальд. Правда была слишком... неудобной. Он намеренно расслабил плечи, делая вид, что сопротивление бесполезно. «Вы правы, Альбус», — голос его звучал нарочито ровно, но в последнем слове он специально допустил легкую хрипотцу. Его пальцы, бледные на фоне темного дерева стола, медленно потянулись к лицу, задерживаясь у слепого глаза. Кожа под подушечками пальцев была холодной. «Каникулы действительно прошли... продуктивно», — он выдохнул, специально делая паузу перед последним словом, позволяя Дамблдору дорисовать в воображении нужные картины. Реакция не заставила себя ждать. Альбус резко вдохнул — его грудь под алым жилетом заметно поднялась, а пальцы сжали ручку кресла до побеления костяшек. В глазах мелькнуло что-то дикое, первобытное — не просто подозрение, а узнавание. «Ваш... старый знакомый склонен к любопытным экспериментам», — продолжил Гарри, намеренно делая голос чуть более тихим, будто каждое слово давалось с трудом. Он медленно провел пальцем по краю трещины, ощущая под кожей странную пульсацию — не боль, а скорее напоминание. Дамблдор замер. Его рука, только что подносившая чашку ко рту, дрогнула, и капля горячего чая упала на безупречный жилет, оставив темное пятно. Он даже не заметил этого. «Экспериментам», — повторил он, и в этом слове звучала целая гамма эмоций — от ужаса до болезненного любопытства. Его взгляд скользнул по шраму Гарри, будто пытаясь прочитать в его извилистых линиях какую-то тайну. Гарри едва сдержал усмешку. Когда дело касалось Гриндевальда, Дамблдор верил во что угодно — даже в то, во что не стал бы верить в других обстоятельствах. «Кажется, он не оставил своих... исследований», — намеренно неопределенно продолжил он, наблюдая, как Альбус непроизвольно сжимает кулак. — «Хотя теперь предпочитает действовать через посредников». Дамблдор резко поднял голову: «Ты видел его?» «Он консультируется со мной по поводу темных артефактов». Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, будто наполненная неназванными заклинаниями. Дамблдор медленно поставил чашку. Фарфор звонко стукнул о блюдце — единственный звук в кабинете. «Ты понимаешь», — начал он, и его голос внезапно приобрёл ту самую опасную мягкость, которая заставляла первокурсников дрожать на экзаменах по Трансфигурации, — «что я обязан сообщить об этом в Аврорат?» Поттер рассмеялся. Непринуждённо, почти дружелюбно, как будто Альбус только что пошутил. «Вы не можете». — сказал он, наклоняясь вперёд. Его мантия скользнула по полу, шелестя, как змеиная кожа. «Во-первых, у вас нет существенных доказательств. Во-вторых...» — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — «...как вы собираетесь объяснить то, что приняли на работу человека связанного с Темным Лордом. Особенно учитывая вашу... личную историю. Я утяну вас в Азкабан вместе с собой — за пособничество». Дамблдор замер. Его глаза — обычно такие живые, полные любопытства — стали холодными, как ледники. «Ты играешь с огнём, Джон». Гарри медленно поднялся, его тень удлинилась, достигнув стены за спиной Дамблдора. В свете камина она казалась неестественно высокой и изломанной. «Огонь?» — Он произнес это слово с легкой насмешкой, ворочая его на языке, как монету между пальцами. — «Альбус, вы забываете — я уже обжегся». — Его пальцы вновь коснулись шрама на лице, жестокого и некрасивого. Камин с треском выбросил сноп искр, осветив на мгновение их лица. Молодой профессор сделал шаг назад, к двери. «Не пора ли перестать прятаться в замке, Альбус?» Поттер задал вопрос, но ответа на него дожидаться не стал. Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком. А в кабинете остался только Дамблдор, с задумчивым выражением лица, его подрагивающие от злости руки и тень, которая теперь определённо была слишком тёмной, чтобы принадлежать только ему. Он надеялся, что подтолкнуть Альбуса действовать будет хорошей идеей. Но когда дверь кабинета закрылась за ним, Гарри почувствовал странную тяжесть в груди. Шаги его эхом раздавались по пустынному коридору, пока он анализировал. Дамблдор не бросился за ним. Не стал угрожать. Лишь... замкнулся в себе, как раковина перед штормом. Поттер остановился у высокого витражного окна, глядя, как январский ветер гонит по небу рваные облака. «Он испугался», — прошептал Гарри, и в его голосе прозвучало неожиданное разочарование. Он рассчитывал на большее. На ярость. На вызов. На то, что Дамблдор наконец-то перестанет прятаться за стенами Хогвартса. Но вместо этого получил лишь молчаливое признание поражения. Где-то в глубине души это его бесило.

***

Темный камин в гостиной Слизерина потрескивал, отбрасывая теплые блики на стены, обтянутые темно-зеленым шелком. Том полулежал в глубоком кресле, рассеянно вертя в пальцах серебряный медальон, подаренный Мартином. Огонь играл на его черных локонах, придавая лицу задумчивое выражение. Орион Блэк, развалившись напротив, в который раз за вечер изливал душу: «Отец опять завел речь о Вальбурге. Будто в нашем роду и без того недостаточно родственных браков» Корвус Лейстрендж, сидевший у камина, мягко заметил: «В древних родах это всегда было обычной практикой. Вспомни хотя бы Мерлинов или Певереллов. Да и твои предки по материнской линии...» «Не напоминай», — Орион провел рукой по лицу. — «Но времена меняются. Даже среди самых древних семей теперь это скорее исключение, чем правило». Том наблюдал за их беседой, пальцы неосознанно сжимали медальон. В его глазах отражались языки пламени, создавая странную игру света и тени. «По мне — это просто отвратительно», — неожиданно проговорил Реддл, его голос прозвучал тихо, но с необычной для него эмоциональной ноткой. Орион и Корвус замерли, удивленные этим внезапным вмешательством. Обычно Том предпочитал сохранять отстраненность в таких разговорах. Он продолжил, его пальцы сжимали медальон все крепче: «Сколько можно цепляться за эти варварские обычаи? Будто кроме как жениться на кузинах, у "благородных" семей нет других способов сохранить влияние». В его глазах отражались языки пламени, создавая странную игру света и тени. Орион приподнял бровь, слегка ошарашенный такой реакцией. «Не ожидал от тебя такого пыла, Том. Хотя... согласен. Но попробуй объясни это моему отцу». Корвус, всегда более дипломатичный в таких ситуациях, вмешался: «Времена действительно меняются. Возможно, следующим поколениям будет проще...» Реддл внезапно встал, поправляя складки мантии, убирая медальон в карман. «Следующее поколение должно создавать новые правила, а не слепо следовать старым», — произнес он с необычной для него страстью. — «Иначе какой смысл во всей нашей... исключительности?» В его голосе прозвучало что-то странное — почти личное. Блэк и Лейстрендж переглянулись, но промолчали. Том вышел из гостиной Слизерина, оставив за спиной недоуменные взгляды. Каменные коридоры Хогвартса были пустынны в этот поздний час, лишь факелы мерцали в нишах, отбрасывая длинные, зыбкие тени. Его шаги звучали глухо по мраморному полу, а мысли крутились вокруг одного и того же. Следующее поколение должно создавать новые правила... Слова, сорвавшиеся с его губ почти без контроля, теперь казались ему одновременно и правдой, и насмешкой. Реддл стоял перед дверью профессорских апартаментов, сжимая в кармане мантии серебряный медальон. Solum non retro. Только не назад. Но сейчас он готов был сделать шаг назад — к тому моменту, когда еще не произнес тех глупых слов, не позволил себе этой слабости. Тук-тук. Тишина. За дверью послышался шорох, затем шаги — медленные, уверенные. Дверь приоткрылась, и в щели мелькнул бледный профиль Мартина. «Реддл». — Голос его звучал сухо, но не холодно. Просто... устало. — «Я не думал, что ты действительно придешь». Том почувствовал, как в груди что-то сжимается. «Я пришел». Мартин задержал взгляд на его лице, будто что-то высчитывая, затем отступил, пропуская внутрь. «В таком случае — проходите». Комната оказалась такой, какой Том и помнил: книги, аккуратно расставленные по полкам, камин с неярким пламенем, тяжелые шторы, пропускающие лишь полоски лунного света. Знакомый запах одеколона заставил его на мгновение закрыть глаза. Тот самый, что всегда заставлял его дыхание сбиваться. Но теперь этот аромат был испорчен. Под сладковатой ванилью сквозила гниль, как увядшие цветы на могиле, прикрытые парфюмом. Том сжал зубы. «Садись». Голос Мартина звучал ровно, но в нем не было привычной насмешливой нотки. Он указал на кресло у камина, сам опустившись в соседнее. Реддл не сел. Он стоял, впитывая детали: «Вы умираете?» Слова вырвались резко, почти грубо. Мартин замер. Не ответил. Не опроверг. Просто поднял на него взгляд — и в его единственном зрячем глазу что-то мелькнуло. Что-то, отчего у Тома похолодело внутри. Трещина на лице профессора казалась глубже, чем раньше. Будто кто-то провел по ней лезвием снова, расширив границы. В свете каминного пламени ее края отливали синевой, как у трупа. «Почему ты так решил?» — наконец произнес Мартин, откидываясь в кресле. Слизеринец почувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулаки. «Вы пахнете». «О», — уголок губ профессора дрогнул. — «Я стал менее приятен вашему тонкому королевскому обонянию?» «Не издевайтесь». «А что ты хочешь услышать, Реддл?» — Мартин наклонился вперед, и в этом движении была неестественная плавность, будто его кости стали слишком гибкими. — «Что да, я умираю? Или что нет, это просто временное недомогание?» Том не отвечал. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. «Вы не ответили». «Потому что твой вопрос бессмыслен». «Для вас, может быть». Француз вздохнул, провел рукой по лицу — и Том увидел, как его пальцы слегка дрожат, когда касаются трещины. «Садись», — повторил профессор тише. — «Или уходи». Реддл не двинулся с места. «Я не уйду». «Упрямый мальчишка», — Мартин усмехнулся, но в его голосе не было злости. Том сделал шаг вперед. «Скажите мне правду». «Какую?» «Что с вами происходит!» Профессор замер. Потом медленно поднялся, подошел к окну. Его силуэт на фоне лунного света казался почти прозрачным. «Некоторые вещи нельзя объяснить, Реддл». Том почувствовал, как что-то внутри него рвется. Француз посмотрел на него — долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно поднял руку и задумчиво провел пальцем по шраму на своем лице, описывая края и задумчиво, неестественно улыбаясь. По спине пробежали ледяные мурашки. Тишина. Только треск огня, только собственное дыхание — неровное, прерывистое. Том сделал шаг. Еще один. «Я...» Он протянул руку. Пальцы дрожали. Коснулся — едва, кончиками, — груди Мартина, сквозь тонкую ткань рубашки. Сердце под его пальцами билось странно: то замирало на долгие секунды, то вдруг бешено ускорялось, будто пытаясь нагнать упущенные удары. Волшебник вздрогнул. «Не трогай». — Голос резкий, почти злой. Реддл дернулся назад, как обожженный. Его рука замерла в воздухе, пальцы непроизвольно сжались. «Твое сердце...» — начал он, но слова застряли в горле. Профессор резко развернулся к окну, спиной к Тому. Его плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. «Оно работает. Этого достаточно». Но это была ложь, и они оба знали. Ничто живое не должно биться так. Ничто живое не должно быть таким холодным на ощупь. «Вы умираете». — На этот раз Реддл не спрашивал, он утверждал. В глазах защипало.

***

Гарри невыносимо раздражал этот разговор. Он сжал челюсти до хруста, чувствуя, как волны ярости подкатывают к горлу. Том. Вечно Том. С его упрямым взглядом, с этой дурацкой, нежеланной привязанностью, которая... Черт возьми. Его бесило все. Бесила эта настырность, с которой Реддл лез в его жизнь, будто имел на это право. Бесило, что он не мог просто взять и выгнать его, как любого другого студента. Бесили эти разговоры по кругу, когда Том требовал ответов, а он не мог их дать — не потому, что не хотел, а потому, что сам не знал или понимал не до конца. Но хуже всего были эти предательские эмоциональные качели. Одна минута — ледяная ярость. Другая... Нет, он даже не хотел думать об этом. Потому что не был уверен, не знал — принадлежали ли эти внезапные теплые импульсы ему самому. Поттер провел рукой по лицу, ощущая под пальцами неровные края трещины. Он не знал, что делать. И это бесило больше всего. Он не мог даже понять — действует ли он самостоятельно или под невидимым контролем. Теперь внутри был хаос. Трещина дернулась, будто смеясь над ним. Поттер резко хлопнул ладонью по подоконнику. "Прекрати". "Просто прекрати". Но ничего не прекращалось. Ни Том. Ни трещина. Ни этот дурацкий, невыносимый беспорядок в его собственной голове. Где заканчивался он и начинался кто-то другой? Гарри закрыл глаза, чувствуя, как ванильная горечь заполняет рот, сладкая и тошнотворная. "Ненавижу это". "Ненавижу все". Он согласился на этот разговор, сказал, что объяснит. Вопрос в том, самостоятельно ли он принял решение согласиться?