Глава семнадцатая. Воспоминание

Вот уже несколько дней Гарри просыпался с одним и тем же тягостным чувством — будто что-то важное, что-то жизненно необходимое, выскользнуло из памяти, оставив после себя лишь назойливый, неутолимый зуд в сознании. Это ощущение преследовало его, как тень, прилипчивая и неотвязная. Оно кралось за ним по пятам, шепталось в тишине спальни, пряталось в углах зрения, всегда ускользая в тот момент, когда он пытался наконец разглядеть его в лицо. Каждое утро он застывал на краю кровати, пальцы судорожно сжимали простыню, будто пытаясь удержать последние обрывки сна, в которых, казалось, и таился ответ. Но воспоминание, если это вообще было воспоминанием, растворялось, как дым на ветру, оставляя после себя лишь тяжелый осадок тревоги, словно внутри него что-то сломалось, а он даже не успел понять, что именно. Особенно ярко это чувство потери накрывало его в предрассветные часы, когда серый, бестелесный свет едва пробивался сквозь плотные гардины, окрашивая комнату в оттенки забытья. Гарри ловил себя на том, что уже сидит, спина напряжена, как струна, а рука сама тянется к тумбочке, будто ищет что-то привычное, что-то, что должно было там быть. И тогда — резкий, колющий спазм в висках, мысль обрывалась, унося с собой осколки понимания, и оставалось только смутное, давящее беспокойство, чувство, будто он опоздал. Кабинет, обычно упорядоченный и строгий, теперь казался полем битвы с самим собой. На столе он находил помятые листы, испещренные нервными, торопливыми записями, сделанными его же рукой, но словно в состоянии транса. Чернила растекались в странные, извилистые узоры, напоминающие то ли древние руны, то ли лабиринт, то ли искаженную карту местности, которой не существовало. Он всматривался в них, пытаясь расшифровать послание от самого себя, но буквы плясали перед глазами, убегая от понимания. А зеркало… Оно стало его молчаливым врагом. Разбитое, оно все еще стояло в углу спальни, и отражение в нем больше не было его отражением. По утрам, когда сознание еще цеплялось за остатки сна, Гарри замечал мельчайшие несоответствия. Грудь в зеркале поднималась чуть быстрее. Губы шевелились, формируя беззвучные слова, которые он отчаянно пытался прочесть по едва уловимым движениям. Иногда ему казалось, что отражение смотрит на него с жалостью. Иногда — с предупреждением. А иногда… иногда оно просто улыбалось, и это было хуже всего. Он сходил с ума. В этом не могло быть сомнений. Однажды утром, когда январское солнце едва просачивалось сквозь окна, а воздух в спальне казался густым и застывшим, пропахшим ванильной гнилью, Гарри обнаружил на тумбочке небольшой кусочек пернамента. Он лежал аккуратно, почти нарочито ровно, будто его положили туда с особой осторожностью. Лист был слегка помят по краям, а чернила — чуть размыты, словно записку писали в спешке или... дрожащей рукой. Гарри поднял ее. Почерк был его. Но он не помнил, чтобы писал это. «Никогда не отвечай ему. Никогда не задавай вопросов вслух». В висках застучало. Гарри моргнул, и перед глазами поплыли странные образы — он сам, стоящий перед зеркалом, с палочкой у виска. Его собственный голос, приглушенный, неразборчевый будто из-под толщи воды: «Чтобы... ему шанс, я... забыть...» Боль. Резкая, как удар ножом между глаз. Гарри схватился за голову, в ушах зазвенело, а в груди словно что-то лопнуло. Он поднял глаза. В зеркале отражение смотрело прямо на него. Не двигалось. Не дышало. Просто ждало. Разрозненные кусочки памяти раскаленными иглами вонзились в сознание: Он в этой же комнате. Трещины еще нет. В руках — палочка. «Обливейт». Гарри рухнул на колени, хватая ртом воздух. Осколки зеркала отражали его искаженное болью лицо — и того, каким он был до заклятия. Целого. Решительного. Безжалостного. «Нет...» — прошептал он. — «Я не... Я бы никогда...» Но воспоминания продолжали накатывать беспокойными волнами. Каждое решение. Каждую манипуляцию. Тот поцелуй. Всё было частью плана. Его плана. Гарри сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он хотел закричать. Разбить это проклятое зеркало окончательно. Но вместо этого... засмеялся — тихо, истерично. Потому что это работало. Реддл менялся. Становился тем, кем должен был стать. В зеркале отражение улыбнулось в ответ.

***

Малфой-мэнор возвышался среди ухоженных садов, словно холодный, но безупречно красивый аристократ, наблюдающий за миром с вежливым высокомерием. Его белоснежные стены, отполированные до мраморного блеска, отражали солнечный свет, словно отталкивая саму идею пыли или несовершенства. Высокие стрельчатые окна, украшенные тончайшими узорами из свинца, пропускали внутрь лишь дозированное сияние, превращая его в мягкие, приглушенные блики на темном паркете. Том бывал здесь однажды. Тогда, как и сейчас, он ощущал эту странную смесь восхищения и презрения — восхищения перед безупречностью линий, перед тем, как каждая деталь, от резных дубовых панелей до хрустальных люстр, кричала о богатстве и власти. И презрения — потому что всё это было лишь красивой клеткой. Дорожка, ведущая к особняку, была вымощена черным мрамором, отполированным до зеркального блеска. Он помнил, как в тот единственный раз его ноги ступали по этим плитам. Помнил, как тишина здесь была не просто отсутствием звука — а чем-то живым, натянутым, как струна. И еще он помнил взгляд Лорда Малфоя, отца Абраксаса. Тот взгляд, в котором читалось не просто любопытство. Как будто он уже тогда взвешивал Тома на невидимых весах, пытаясь понять — угроза он или инструмент. Теперь Том стоял здесь снова. И на этот раз он знал ответ. Морозный воздух искрился над ухоженными садами, превращая каждый куст, каждую статую в хрустальное видение. Деревья, одетые в иней, склоняли ветви под тяжестью снега, словно замершие в изящном поклоне перед гостями. Сам особняк, освещенный сотнями мерцающих огней, казался вырезанным изо льда — холодный, ослепительный, неприступный. Том стоял на пороге. Его дыхание превращалось в легкий пар, растворяющийся в ночи. За спиной слышался смех, шелест шелковых парадных мантий, звон хрустальных бокалов — все это сливалось в один приглушенный гул, словно доносившийся из другого мира. Двери перед ним распахнулись. Тепло, свет, музыка Внутри царила искусственная весна — магия поддерживала в залах идеальную температуру, а аромат цветущих орхидей и жасмина витал в воздухе, смешиваясь с дорогими духами и воском свечей. Гости кружились в танце, их тени скользили по стенам, удлиняясь и изгибаясь, будто живые. Лорд Малфой встречал гостей у главной лестницы. Он стоял, прямой и невозмутимый, как всегда. Его серебристые волосы, холодные глаза, безупречный черный фрак — все это создавало образ человека, который никогда не позволял себе расслабиться. И когда его взгляд упал на Тома, в глубине этих ледяных глаз мелькнуло что-то неуловимое. Абраксас Малфой стоял рядом с отцом — у мраморной колонны, стараясь сохранять безупречную осанку, но его пальцы нервно теребили рукав темно-зелёного фрака – того самого, который мать выбрала для него, утверждая, что изумрудный оттенок подчеркнет благородную бледность его кожи. Вокруг кружились пары, смешиваясь в изящном хаосе вальса, но его внимание было приковано к дверям. Он ждал. И когда они наконец распахнулись, впуская порыв ледяного воздуха, Абраксас почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Том Реддл вошел так, будто бал устраивали в его честь. Его черный фрак был лишен вычурных украшений, какие носили остальные – ни фамильных перстней, ни золотых аксельбантов, ни даже намека на герб. Но он не выглядел бедным родственником. Скорее… как тень, внезапно обретшая плоть и ставшая важнее всех этих позолоченных фигур. Их взгляды встретились через зал.

***

«Малфой». Том кивнул в знак приветствия, его улыбка была такой же безупречной, как и все в этом доме. Но в отличие от мраморных статуй и золоченых рам, в его глазах горело нечто живое – острый, ненасытный огонь, который не могли потушить ни богатства Малфоев, ни их многовековая спесь. Абраксас почувствовал, как мурашки пробежали по его спине. «Реддл». – ответил он, слегка наклоняя голову, ровно настолько, чтобы это не сочли за подобострастие. Взгляд Реддла скользнул к Ориону Блэку. Он вел тихий, но явно напряженный разговор с Корвусом Лейстренджем. Их позы были расслаблены, но пальцы Ориона нервно постукивали по бокалу. «Орион выглядит так, будто готов придушить кого-то». Малфой тяжело вдохнул и произнес: «Его дядя все еще настаивает на женитьбе с Вальбургой». Где-то в зале раздался звон разбитого стекла. Оба обернулись — Вальбурга Блэк стояла рядом с роялем, её бледное лицо было непроницаемо, но бокал у её ног рассыпался на сотни осколков, как хрустальное предзнаменование. «Кажется, невеста тоже не в восторге», — прошептал Абраксас. Том сузил глаза, выискивая Лорда и Леди Блэк в толпе. «Столько времени прошло, а они ещё ничего не решили?» — голос Тома звучал мягко. Его пальцы медленно провели по краю своего бокала, оставляя едва заметный след на хрустале. Абраксас почувствовал, как в воздухе повисает что-то тяжёлое, словно перед грозой. «Поллукс упрям, как и все Блэки», — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — «Он считает, что если заставить Ориона жениться на Вальбурге, это... исправит ситуацию. Восстановит честь семьи после побега Седреллы. Блэк недавно упоминал это». Том усмехнулся. «Честь?» — он произнёс это слово так, будто оно было покрыто плесенью. — «Кажется я уже говорил, что об этом думаю и все еще считаю это отвратительным». Вальбурга всё ещё стояла у рояля, её тонкие пальцы сжимали новый бокал, поданный домовиком. Но её взгляд — холодный, острый — был прикован к Ориону, который мрачно беседовал с Корвусом в дальнем углу зала, подальше от ведьмы. «Она не станет подчиняться», — прошептал Абраксас. «Конечно, нет». — Том повернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло что-то почти... восхищённое. — «Вальбурга не из тех, кто позволит себя продать. Но Орион...». Реддл задумчиво провел языком по верхней губе. «Орион скоро сломается под давлением отца и дяди». — продолжил Том, его голос звучал как предсказание, уже обречённое сбыться. Он наблюдал, как Орион резким движением скинул со лба непокорную прядь чёрных волос — жест, выдававший внутреннюю бурю. Пауза повисла между ними, густая и многозначительная. Абраксас почувствовал, как его собственное дыхание стало чуть чаще. Где-то за их спинами раздался взрыв смеха — ледяной, фальшивый. Леди Блэк что-то говорила кругу старых чистокровных дам, её голос звенел, как разбитое стекло. Том не поворачивался. Его внимание было приковано только к Ориону. Но в поле зрения мелькнул знакомый силуэт — молодой мужчина в тёмно-зелёной мантии, неприметно стоявший в тени. Джон Мартин. Профессор Защиты. Том почувствовал, как сердце на мгновение замерло, но тут же взял себя в руки. «Странно видеть здесь нашего нового преподавателя», — произнёс он нейтрально, намеренно не глядя в ту сторону. Абраксас лениво проследил за его взглядом. «Мартин? Не помню, чтобы отец его приглашал». Он нахмурился, наблюдая, как профессор что-то оживлённо обсуждает с группой иностранцев — высокий мужчина с резкими чертами лица что-то горячо доказывал, жестикулируя длинными пальцами. «Континентальные гости?» — пробормотал Малфой. — «Интересно, что их связывает». Том молча наблюдал, как Мартин слегка поворачивает голову, и солнечный луч падает на трещину, пересекающую его слепой правый глаз. «Возможно, академические связи», — наконец сказал он, слишком ровным тоном. — «Хотя... странный выбор компании для светского вечера». Абраксас фыркнул: «Может, просто хочет произвести впечатление. Эти иностранцы выглядят как артефакторы — отец в последнее время жаловался, что хороших мастеров не найти». Том кивнул, но его взгляд не отрывался от француза. Профессор вдруг обернулся — их глаза встретились на мгновение. Слишком долгом. Том первым отвел взгляд. «В любом случае», — сказал он, пригубив вина, — «вряд ли это что-то важное». Но когда он снова поднял глаза, мужчина уже исчез в толпе, оставив после себя лишь лёгкое покалывание в воздухе — словно след от рассеявшегося заклинания. Абраксас, казалось, уже забыл об этом эпизоде. Том — нет. Весь вечер он тихо наблюдал за тем, что делает профессор Защиты. Его внимание то и дело возвращалось к зеленой мантии, мелькающей среди гостей. Том замечал каждую деталь: как Мартин наклонялся, чтобы подслушать разговор двух старых чистокровных волшебников, как его пальцы слегка подрагивали, когда он брал бокал, как он слишком часто поглядывал в сторону выхода. Том не сомневался, что его неожиданное присутствие как-то связано с Тёмным Лордом. Он видел, как Мартин незаметно скользнул в зимний сад, и через несколько минут туда же направился один из континентальных гостей — тот самый, с бледным, словно высеченным из мрамора лицом. Том медленно выдохнул. Он должен был знать. Но когда он сделал шаг в сторону, Абраксас неожиданно схватил его за рукав. «Ты куда? Отец хочет представить тебя Лорду Блэку». Том на мгновение замер, его пальцы непроизвольно сжались. «Сейчас», — ответил он, слишком резко. Абраксас нахмурился. «Что с тобой? Ты весь вечер ведешь себя странно». Реддл заставил себя расслабиться. «Ничего. Просто... много мыслей». Он бросил последний взгляд в сторону зимнего сада, где среди тропических растений уже мелькали тени. Поздно. Мартин, конечно, уже получил то, за чем пришел. Том стиснул зубы. Он позволил Абраксасу увести себя к Лорду Блэку. Его лицо снова стало бесстрастной маской, голос — ровным и учтивым, жесты — безупречными. Он обменивался светскими любезностями, кивал в нужных местах, улыбался той, почти искренней, улыбкой. Но краем глаза он продолжал следить за дверью в зимний сад. Когда через двадцать минут Мартин наконец появился, его мантия была слегка помята, а в живом глазе мелькали странные эмоции. Он быстро оглядел зал, заметил Тома — и на мгновение их взгляды скрестились. Профессор едва заметно поднял бровь, словно задавая вопрос. Реддл медленно отвернулся, делая вид, что рассматривает картину на стене. Чуть погодя он скосил взгляд и нашёл в толпе того мага, с которым разговаривал француз. Он медленно провел пальцем по краю бокала, наблюдая, как незнакомец в сером камзоле приближается к буфету. Его движения были точны и выверены — он не спешил. Шаг. Гости смеялись где-то справа, их голоса сливались в бессмысленный гул. Леди Блэк разливалась словьем где-то совсем рядом. Еще шаг. Теперь он стоял достаточно близко, чтобы рассмотреть детали: серебряную застежку на рукаве, тонкий шрам вдоль скулы, нервный жест — незнакомец то и дело касался внутреннего кармана. Том сделал последний шаг и случайно задел его плечом. «Прошу прощения», — его голос звучал учтиво, с легкой ноткой смущения. — «Неловко получилось». Незнакомец резко обернулся, глаза — холодные, как сталь — на мгновение сверкнули подозрением. «Ничего страшного», — ответил он, акцент выдавал северные земли. Швеция? Норвегия? Том позволил себе улыбнуться — тепло, по-юношески. «Вы, кажется, не из наших?» — он намеренно сделал паузу, будто подбирая слова. — «Я просто редко вижу гостей с континента на таких приемах. Разве что профессоров Дурмстранга». Ложь. Но хорошая ложь всегда содержит крупицу правды. Незнакомец расслабился на волосок. «Я здесь по делам», — пробормотал он, пальцы снова потянулись к карману. Том заметил это. «Ах, понимаю. У нас прекрасные библиотеки, если вам нужны редкие материалы». — Он сделал вид, что задумался. — «Хотя, возможно, вы уже обсудили это с профессором Мартином?» Глаза мага сузились. «Вы знакомы с Джоном?» «Он преподает у нас Защиту», — Том скромно опустил взгляд, изображая почтительность. — «Очень... необычный человек». Незнакомец замер. «Да», — наконец сказал он. — «Необычный». Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Том понимал — еще один неверный шаг, и дверь захлопнется. «Надеюсь, вы найдете в Англии то, что ищете», — он слегка наклонил голову, как бы прощаясь. «Спасибо», — ответил маг, но его взгляд уже блуждал где-то за спиной Тома, ища путь к отступлению. Провал. Но не полный. Том отошел, делая вид, что направляется к Абраксасу. Он узнал достаточно. Этот человек знал Мартина лично — назвал его по имени. Они встречались не впервые. И самое главное — незнакомец его боялся. Не Тома. Джона Мартина. Профессора ЗОТИ. Том медленно выдохнул, наблюдая, как волшебник спешно покидает зал. Возможно все это время он не уделял нужного внимания тому, что француз был далеко не простым человеком. Реддл постоянно отвлекался и не мог сосредоточиться на том, что действительно было важно. Он так легко откинул прочь информацию о том, что профессор связан с Гриндевальдом, его способности, силу, сосредоточившись лишь на собственных чувствах и эмоциях. Внезапное осознание ударило с болезненной ясностью — он вел себя как дурак. Как профессор терпел его выпады, его подколы, даже тот поцелуй... Что все это время мешало Мартину просто преподать Тому урок о том, что не стоит совать нос в чужие дела? Его просто не воспринимали всерьёз. Не как угрозу. Не как равного. Как ребёнка, за которым нужно присматривать. Где-то в зале раздался очередной взрыв фальшивого смеха. Том машинально повернул голову: Мартин стоял у зимнего сада, беседуя с очередным незнакомым волшебником с континента. И профессор... улыбался. Спокойно. Терпеливо. Как взрослый смотрит на капризное дитё. Том ощутил, как что-то холодное сжимает ему горло. Он ошибался. Ошибался, думая, что их отношения — это игра на равных. Что Мартин скрывается, боится, уступает. Нет. Профессор просто ждал. Ждал, когда Том либо поймёт, либо... Том резко отвернулся, его пальцы впились в бокал так, что хрусталь затрещал. Он не знал, что страшнее — сила Мартина или его терпение. Больше ошибок не будет. Том продолжал стоять, сжимая треснувший бокал. Он шел неверным путем. Все эти поиски родственников, попытки докопаться до своего прошлого — это было слабостью. Признаком той самой человеческой уязвимости, которую он так презирал. И часть которой принял в себе. Кровь. Наследство. Имя. Какая разница? Француз доказал ему сегодня одну простую вещь — настоящая сила не в происхождении. Она в том, чтобы заставить могущественных волшебников бледнеть от одного твоего взгляда. В том, чтобы терпеть глупые выходки подростка, даже не утруждая себя преподаванием «урока». В том, чтобы стоять сейчас у зимнего сада с той же спокойной улыбкой, словно ничего не произошло. И никогда не происходило. Реддл разжал пальцы. Осколки бокала со звоном упали на мраморный пол. По ладони скатилась первая капля крови. Рядом ахнули, зашептались. Он не обратил внимания. Новый путь начинался сегодня. Без сожалений. Без детских обид. Без глупых влюбленностей. Только сила. Только власть.

***

Гарри хорошо умел читать по лицам, и даже замкнутый, социопатичный Том Реддл не был для него проблемой. Сейчас он наблюдал, как юный Темный Лорд переживает момент болезненного прозрения — его обычно безупречная маска треснула, обнажив бурлящую смесь ярости, страха и... чего-то удивительно человеческого. Интересно. Реддл стоял, сжимая осколки бокала, и Гарри видел, как в нем борются две силы — детская обида и холодный расчет. Видел, как его взгляд темнеет, становясь жестче, беспощаднее. Осколки хрусталя со звоном упали на мрамор. По ладони Тома скатилась капля крови. Где-то за тяжелыми портьерами, Гарри почувствовал это — как будто кто-то дернул за невидимую нить, связывающую его с Реддлом. Он обернулся, глядя в сторону зала, и вдруг понял — момент настал. Воспоминание вернулось целиком: он сам, стирающий свою память. Свой план. Свой жесткой и такой безупречный план. «Наконец-то», — прошептал он, ощущая, как трещина на лице слегка пульсирует. Когда куски памяти заняли свои законные места, он вновь почувствовал себя полноценным. Больше не было жуткого щемящего чувства потери. Он ждал этого момента. Ждал, когда Том переступит через свою болезненную одержимость, когда окончательно осознает простую истину — кровь не определяет власть. Когда его ярость переплавится в нечто большее, чем детские обиды. Гарри наблюдал, как Реддл стоит среди осколков разбитого бокала, и видел — момент настал. В глазах Тома больше не было той слепой ярости, того отчаянного желания доказать свою значимость, принадлежность. Теперь в них горел холодный, расчетливый огонь. Огонь настоящего амбициозного волшебника, который наконец увидел перед собой истинную цель. Он чувствовал, как что-то предвкушающе сжимается в груди. Поттер вспомнил, как, стоя перед тем самым зеркалом, принял решение. Решение стереть часть своих воспоминаний, чтобы ни один легилименс, ни одно зелье правды не смогли вырвать у него правду. Правду о том, что все это время он не просто издевался над Томом — он лепил его, как скульптор лепит из глины будущий шедевр. Гарри знал, что этот путь будет долгим. Что Тому предстоит пройти через множество испытаний, прежде чем он станет тем, кем должен стать. Но первый, самый важный шаг был сделан. Реддл наконец перестал оглядываться назад и начал смотреть вперед. И Гарри... Гарри будет рядом на каждом этапе этого пути. Невидимой тенью, тихим голосом в голове, тем самым «врагом», которого нужно превзойти. Он повернулся и вышел в сад, оставляя Тома наедине с его новым осознанием.