Глава 2. Утро после крови

Солнце пробивалось сквозь тяжёлые шторы цвета красного вина. Оно не жгло — окна были с особым стеклом, прошли строгую проверку старейшинами общины Редклиф. Гостиница "Украина" для обычных людей была просто сталинской высоткой с видом на набережную. Но на 28-м этаже, в восточном крыле, обитали те, кого не пускали с Циан.ру. Квартира Евы была однокомнатной — но по меркам Москвы это была маленькая крепость. Хамам в ванной, чёрный мрамор на кухне, потолки под четыре метра. Всё в тёплых тонах, приглушённый свет, ковры, которые помнили кровь 60-х. Она проснулась без резких движений. Глаза открылись медленно. В комнате пахло воском, металлом и её собственной кожей. Сняв простыню, она села на край кровати. Обнажённая. Без стыда и без мысли, что кто-то может войти. В этом доме знали границы. Тело у Евы было... опасно красивым. Высокая, с тонкой талией, светлой кожей, будто фарфоровой, но крепкой. Грудь — ровная, не вызывающая, но живая. Бёдра — чуть широкие, как у хищницы. Красные волосы спадали волнами на плечи, как кровь, застывшая в янтаре. Она прошла босиком по паркету, потянулась к кофемашине — и передумала. Вместо этого направилась к холодильнику. На полке, среди бутылок с кровью (на случай экстренных дней), лежал батон и свежая колбаса. Она отрезала тонкий ломтик, потом ещё. Села на подоконник, положила ногу на ногу. Прямо голая, с бутербродом в руке, смотрела на город. Москва была серой. Но она ей нравилась такой. Без эмоций, как выжатый лимон. Здесь можно быть кем угодно и никто не задаст вопрос. Особенно если ты живёшь в гостинице, где лифт до твоего этажа открывается только по отпечатку языка. Ева сделала укус. Колбаса была мерзкой, но в чём-то утешительной. Её ничто не насыщало, как кровь, но ритуал завтрака был... человеческим. А иногда притворство — лучший способ остаться в тени. В ванной включился хамам — она настроила его таймером на 8:15. Пошёл пар, наполняя квартиру ароматом эвкалипта и чего-то пряного, восточного. Сегодня её ждал Алексей Дмитриевич. И она собиралась быть особенно внимательной на паре. Особенно... нежной. *** В аудитории пахло пластиком, пылью от компьютеров и чужими надеждами. Ева вошла последней, как всегда. Преподаватель уже стоял у стола, спиной к классу, что-то быстро настраивая в программе. — Сегодня работаем с примитивами, — сказал он, не оборачиваясь. — Те, кто считает, что 3D — это только для игр, могут сразу уйти. Я учу видеть форму, а не текстуру. Голос у него был хриплый, низкий, с хищной хрипотцой. Словно он всю ночь курил на балконе, глядя в темноту. Или выл. Ева устроилась на своём месте, скользнув взглядом по его спине. Ровная, сухая, почти военная осанка. Он сегодня был в светлой рубашке с закатанными рукавами. На внутренней стороне запястья — едва заметный шрам. Человеческий? Едва ли. Он запустил 3ds Max. Проектор осветил доску, и на ней возник — чайник. — Символ 3D. С него всё начинается. И заканчивается. Он приблизил чайник, повернул, отмасштабировал, вытянул носик. Всё делал одной рукой. Комментарии сопровождал спокойно, но в каждом слове было что-то лишнее. Что-то... тёплое. — У чайника есть тело, крышка и излив. — Он выделил каждую часть. — Но настоящая суть — вот тут. Он выделил основание и слегка приподнял его, создавая странный излом. — Искусство — в несовершенстве. Идеальная форма не возбуждает. Она усыпляет. Ева посмотрела на его пальцы. Он управлялся с мышкой, как пианист. Её дыхание чуть участилось, но она сделала вид, что зевает. — Попробуйте сделать свой чайник. Только... — он повернулся к классу. И посмотрел прямо на неё. — Сделайте его честным. Без маски. Без желания понравиться. В классе захрустели клавиши. Ева открыла новый проект. Но пальцы не слушались. Она всё ещё ощущала на себе его взгляд. Не просто заинтересованный — понимающий. "Он играет со мной," — подумала она. — "Играет в чайники." Алексей подошёл ближе. Остановился рядом, тихо, как всегда. — Ева, — сказал он, не глядя на её экран. — У вас чайник без крышки. Специально? — Может быть, он открыт к новым ощущениям, — ответила она, не оборачиваясь. Он усмехнулся. Негромко. Так, что по её коже пробежала дрожь. — Или он слишком голый для этой аудитории. — Не все носят крышки, Алексей Дмитриевич. Он смотрел на её лицо. Не на экран. И она это чувствовала — каждой клеткой. — Продолжайте. Ваш подход... интересный. Но не забывайте, — он наклонился ближе, почти касаясь её плеча дыханием, — даже открытая форма может обжечь. Он ушёл к следующей парте. Оставил за собой тонкий, почти невидимый след — как запах после чужого прикосновения. Ева сидела с пустым проектом. Её чайник был сносен. Но внутри всё кипело. И это было не желание учиться. *** Часы показывали 21:47. Аудитория была пуста уже больше получаса. Кто-то из студентов забыл флешку, кто-то выронил жвачку под стол, но всех давно и навсегда поглотил московский вечер. Ева осталась одна. Не потому что не успела. А потому что хотела остаться. Её чайник наконец-то начал выглядеть, как нечто большее, чем просто примитив. В нём было что-то ироничное, чуть грубое, с характером — крышка сдвинута, носик подломлен, тело — округлое, плотное. Почти как настоящий. Почти как человек, которому есть, что скрывать. Она выключила компьютер, сохранила работу на флешку и встала, потянувшись. Спина хрустнула. Ещё немного — и она начнёт видеть полигональную сетку на собственных руках. Коридор был тёмным. Освещение переходило в ночной режим — еле заметные светильники у пола и редкие лампы, мигающие вдалеке. Охраны не было. Всё слишком спокойно. Слишком тихо. Она шла по пустому коридору к автомату с кофе. Монета, гудение, шипение молочной пены. — Кофе в восемь вечера? Опасно. Голос прозвучал сбоку. Из тени. Спокойно, почти лениво. Ева вздрогнула, но не обернулась сразу. Только после глотка. Там, у стены, как будто материализовавшись из воздуха, стоял Алексей. Тот же прищур. Те же очки. Только теперь без той преподавательской строгости. Он стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на неё с лёгкой усмешкой. — Вы следите за мной? — спросила она, чуть склонив голову. В голосе не было страха. Только интерес. — Глупышка, — сказал он с усталой улыбкой. — Как ты собираешься покинуть здание? Главный вход закрыт. Давно. Она моргнула. Действительно. Ни одного охранника, ни звука. Всё будто вымерло. — Я думала, вы ушли. — Я часто остаюсь. Мне тут... тише. Он кивнул в сторону лестницы. — Пойдём. Я покажу тебе выход. Они поднялись вверх — выше, чем можно было официально. Старая дверь на крышу, вмятая табличка "Не входить", и — открытое небо над Москвой. Огни сливались в одну реку, город гудел, но издалека. Здесь всё казалось... не настоящим. Алексей достал сигарету. Закурил. — Я всегда любил крыши, — проговорил он, глядя вперёд. — Здесь можно быть никем. Ни учителем, ни человеком. Просто частью чего-то большего. Внизу всё про роли: студент, начальник, кассир. А здесь ты — просто силуэт на фоне света. И всё. Он замолчал. Пепел сгорал и летел в пустоту. Ева смотрела на него. На профиль. На то, как он не мигает. Как будто и не нужно. Она шагнула ближе. Почувствовала запах табака и — что-то ещё. Мокрая шерсть? Он затушил сигарету, вжав её в холодный бетон крыши. — Странно, — сказала Ева, глядя вперёд. — Вы не похожи на учителя. — Потому что я не всегда им был, — ответил Алексей. Она чуть повернулась к нему. Он смотрел вдаль, в огни, будто там что-то было важнее, чем она. Или наоборот — он знал, что она будет смотреть. — А кем вы были до академии? Он усмехнулся. Легко, но с той самой ноткой — будто знает, что её вопрос тянет за старую рану. — На прошлой работе нужно было быть точным. Ошибки дорого стоили. Люди гибли. Пауза. — Это была опасная работа? — Очень, — тихо. — Но не та, от которой устаёт тело. Та, которая стирает границы между тобой и тем, на кого ты смотришь. Он развернулся к двери. Положил руку на ручку. — Подождите, — сказала Ева. — Кем вы были? Он чуть замер. Обернулся наполовину. Сказал очень тихо, почти ласково: — Жду тебя завтра на парах. Щёлк. Дверь закрылась. Ева метнулась за ним. Никого. Пусто. Только свет от аварийных ламп и глухая тишина, от которой заложило уши. Она стояла, вглядываясь в тень коридора, и вдруг поняла — он хочет, чтобы она искала. И она уже не может остановиться. *** Часы показывали 00:42. За окнами — ночь, тягучая, свинцовая. Город почти не дышал. На высоте двадцать восьмого этажа всё было слишком тихо. Особенно для Москвы. Ева стояла у окна — в одной длинной чёрной рубашке, расстёгнутой на три пуговицы. Под ней — ничего. На стекле отпечаталась ладонь: теплая, влажная. Она прислонилась лбом к холодному стеклу, как будто пыталась охладить мысли. — Идиотка, — пробормотала она. Она не злилась на него. Она злилась на себя. "Кем вы были до академии?" — это звучало в голове с такой назойливостью, будто он нашёптывал ей это прямо сейчас, стоя за спиной. Ева оттолкнулась от окна и пошла в ванную. Пол под ногами — тёплый. Свет — приглушённый, чуть золотой. Хамам уже запустился — по таймеру. Она зашла в тёплое, живое облако пара, скинула рубашку и осталась обнажённой. Пот стекал по спине, каплями собираясь в ложбинке между лопатками. Пар окутывал, гладил, размывал границы между телом и мыслью. Она села на каменную скамью, запрокинула голову. Волосы прилипли к шее, грудь влажно блестела, соски набухли от жара. "Чёртов чайник," — подумала она. — "Чёртов взгляд. Чёртов голос." Он пробрался в неё через малейшие трещины — не вгрызся, нет. Просто занял место. И теперь жил где-то там, под рёбрами. Её не пугало, что он странный. Её бесило, что он видел её. Быстро. Без лишнего. Она провела рукой по бедру, потом выше, касаясь себя без стыда, но с раздражением — не как ласка, а как способ вытащить что-то наружу. Всё, что она чувствовала, было не про страсть. Это было жжение. Контроль ускользал. Он сказал: "На прошлой работе люди гибли." Кто, чёрт возьми, так делает? Кто говорит такое и просто уходит? Кто вообще остаётся после пар в академии, чтобы курить сигарету на крышу? Она откинулась назад, вдыхая пар, как будто это могло её остановить. Не могло. Он теперь был в ней. Без имени. Без прошлого. Без прикосновений. Но она хотела его. Не просто руками. Она хотела знать. А это — хуже.