Глава 3. Пустое место

Утро было стандартное. Даже слишком. Будильник в 7:45, кофе без сахара, душ, красная помада без блеска. Чёрный пиджак, джинсы, распущенные волосы. Всё как всегда. Только внутри — ни секунды покоя. Пока она собиралась, пока спускалась на лифте, пока шла по набережной к академии, в голове звучал один вопрос: будет ли он там? Она не имела права думать об этом. Не должна была. Но думала. Каждую минуту. Аудитория 403. Та же. Всё то же. Её место — у окна, задняя парта, самый хороший угол обзора. Всё, как она любит. Только его — нет. Ева села и сделала вид, что ей плевать. Включила компьютер, открыла проект. Смотрела в экран, не видя ни одной линии. Он всегда приходил рано. Всегда. Даже за пять минут до начала он уже стоял у стола, листал планшет или ковырялся в Max. А сейчас — тишина. И даже никто из студентов не удивлён. Все делают вид, что всё в порядке. А у неё — ощущение, будто что-то уползло из-под кожи. "Может, заболел," — мелькнуло. Но она знала, не заболел. Он не из тех, кто заболевает. Он из тех, кто исчезает. Потому что может. На пятнадцатой минуте появилась замена. Молодая девчонка в свитере и кроссовках. Что-то про формы, полигоны, бла-бла. Все оживились. Никто не заметил, как она крепче сжала мышку. В голове — только одно: "Я ждала." Ждала, как дурочка. Сидела и надеялась. На что? Что он снова что-то скажет. Улыбнётся так, как будто знает её всю. Что, может, снова дотронется до запястья под видом “помочь с инструментом”. Она встала, молча. Оставив свой проект, даже не закрыв вкладку. Плевать на лекцию. Плевать на то, кто что подумает. На лестнице она остановилась и выдохнула. Глубоко. Медленно. "Я больше не буду ждать." Только она знала — будет. *** Ева шла по коридору, когда телефон в кармане дрогнул дважды — короткий сигнал, знакомый только тем, кто был в списке крови. Она вытащила устройство, разблокировала — сообщение было без имени, без подписи. “Собрание. Сегодня. 22:00. Столовая. Красный зал. Вход только по марке. Вопрос срочный. Обязательное присутствие.” Она выдохнула через нос. Не раздражённо — напряжённо. Если Редклиф вызывает на экстренное, значит, что-то сломалось в их аккуратной системе. А если зовут даже её — значит, они в эпицентре опасности. Или скоро будут. *** 22:00. Красный зал. Он назывался «столовой», но напоминал скорее охотничий зал в замке. Высокие стены, портреты древних членов рода, дубовые панели, старые люстры, висящие, будто готовые рухнуть. В воздухе — пыль, кровь и ожидание. Пятеро старейшин сидели в полукруге. По центру — пустое кресло. Место главы. Сейчас — пустует. Ева подошла, поклонилась. Формально. Без лишней покорности. — Шмева, — произнесла женщина с глазами цвета олова. — Садись. Зал был тише, чем склеп. Ни скрипов, ни кашля, ни слов — только дыхание, сдерживаемое и плотное, как пыль над старой книгой. Ева сидела на стуле, чувствуя, как её позвоночник стал каменным. Никто не смотрел в глаза. Все ждали, пока женщина в центре заговорит. — Один из наших убит. — Голос был ровным. Без эмоций. Но в нём звучала сила. — На границе между Тверью и Москвой. Питался на трассе. Один. Не нарушал договоров. Мы нашли тело. Перевернутое, разорванное. Клыки вырваны. Некоторые из сидящих опустили головы. — Кто? — тихо спросила Ева. — Викторий Лесс. Восьмой круг. Старший охотник. Ева сжала пальцы. Лесс был резким, но не глупым. Его невозможно было взять врасплох… если только не знать заранее, как он будет действовать. — Подозревается оборотень, — продолжила женщина. — А возможно — тот, кто давно живёт под видом человека. Под прикрытием. Все замолчали. Тишина была страшнее крика. — Мы не можем начать открытый конфликт. Ещё нет доказательств. Но мы знаем, где искать. На стол была выложена тёмная карта. Бледной рукой кто-то указал на круг в центре — зона, отмеченная старым клеймом. — Бал Нечисти. Через трое суток. Старое место под Москвой, закрытая сеть подземелий. Там собираются… те, кого даже мы не берём в свой круг. Отступники. Хладнокровные. Убийцы. Те, кто сдирает кожу не из голода, а ради искусства. Кто-то скривился. Кто-то улыбнулся. — Мы не можем появиться там как Редклиф. Это — будет война. Женщина перевела взгляд на Еву. Прямо. Без преград. — Ты пойдёшь. Внутри у Евы всё оборвалось. — Я? — Да. Молодая. Незамеченная. Тебя не знают в таких кругах. Ты пойдёшь как нимфа. Или сирена. Не из наших. Глупая, доступная. Смешающаяся с грязью. — И зачем? — Узнать, кто из них зверь. Услышать имена. Понять, кто работал в паре. Кто скрывается под кожей человека. Один из них — точно оборотень. И он убил нашего. Ева не ответила сразу. Её губы дрожали, но она сжала челюсть. — Это грязно, — сказала она. — Это не наш стиль. — Стиль умер вместе с Лессом, — ответила женщина. — Теперь у нас осталась только игра. И ты должна сыграть красиво. Ложь — это не слабость. Это охота. Ева поднялась. — Когда? — Через трое суток. Получишь приглашение. Образ. Имя. Всё будет готово. Она кивнула. И вышла. Медленно. Но внутри — как будто упала в чёрную воду. Трое суток до бала. Трое суток на то, чтобы перестать быть собой. *** Помещение, в которое её привели, находилось под землёй. Без окон, с толстыми звукоизолированными стенами. Там пахло кожей, воском и телом — не сексуально, а по-животному. Как в помещении, где кого-то учили быть кошкой, но в голове у этой кошки был автомат. — Садись, — сказала Мирея. Она была бледной, с волосами, гладкими, как стекло, и голосом, в котором звучала вода. Мягкий, вкрадчивый, без нажима. Сирена. Настоящая. Не маска. Существо, которое может улыбнуться — и ты сам отдашь ей горло. — Ты знаешь, кто мы такие? Ева медленно опустилась на край кожаного дивана. Внутри всё было жёстко: гордость, страх, напряжение, злость. — Сирены. Соблазн. Голос. Вся вот эта... обёртка. Мирея чуть склонила голову. — Это обёртка, да. Но под ней — пустота. Потому что сирена — это не личность. Это зеркало. Мужчина смотрит на неё и видит не её — а то, что хочет сам. И это даёт ей власть. Страшную. Тихую. Без клыков. Без когтей. Она подошла ближе. Наклонилась, провела пальцами по щеке Евы, как бы проверяя её на хрупкость. — Ты слишком цельная, девочка. Слишком "я". Ты не умеешь быть возможностью. Только угрозой. Но на балу тебе не поверят. Ты должна стать… мягкой. Скользкой. Сладкой. Той, кого хотят не бояться. Той, кого хотят держать. Ева смотрела прямо в её глаза. — Я не умею притворяться. — Придётся. — Мирея выпрямилась. — Сними платье. — Что? — Ты должна чувствовать кожу. Как она двигается. Как на тебя смотрят. Как ты идёшь. Без брони. Без привычного. Сними. Ева молча стянула платье через голову. Без резких движений. Как на автопилоте. Встала перед ней — обнажённая, как нож в руках хирурга. Мирея обошла её кругом. — Грудь — настоящая, это хорошо. Бёдра — чуть резкие, но мы сделаем мягче. Ты смотришь слишком в глаза. Сирены смотрят мимо. Или ниже. Или сквозь. Она подошла ближе. Её пальцы провели по ключице, потом по животу. — Представь, что ты — прикосновение. Не тело. Ты не идёшь — ты льёшься. Ты не говоришь — ты намекаешь. Ты не хочешь — ты позволяешь себя хотеть. *** Следующие два дня прошли как туман. Ева училась не ходить, а скользить. Сидеть так, чтобы пах казался ближе, чем есть. Улыбаться глазами, но не смотреть прямо. Говорить, будто шепчешь заклинание. Не строить фразы — а подвешивать их, так, чтобы собеседник сам достраивал в голове самое пошлое. — Глубокое дыхание, — говорила Мирея, — с животом. Мужчины не умеют отличать это от возбуждения. Ты просто дышишь — а они уже хотят. Это физика. Ты — её носитель. Ева тренировалась на зеркале. Обнажённая. Влажная после ванны. Волосы — распущены, взгляд — пустой. — Ты должна забыть, кем была, — сказала Мирея вечером на третью ночь. — Ни крови. Ни Общины. Ни гордости. Только тело и звук. На балу ты — нимфа. Новенькая. Нерешительная. Ласковая, но странная. И ни в коем случае не острая. Если почувствуют, что ты опасна — сожрут. Без слов. Ева молчала. Она лежала на диване, распластанная, дышала, как учили, и впервые за эти дни поняла — внутри стало пусто. И в этой пустоте не было Алексея. Он пропал из головы, растворился, как сигаретный дым. Ни воспоминания, ни образа. Только задача. Только тело. И странное, тупое ощущение: "Мне почти хорошо."