Глава 5. Ложь на крови

Ева вошла в зал Редклиф глубокой ночью. Огни были тёплыми, как свечи, но воздух — холоднее, чем в морге. Старшие уже ждали. Пять силуэтов в креслах, всё та же круговая расстановка, всё те же лица, которые смотрят, будто уже знают правду. — Ты выжила, — первой заговорила женщина с голосом наждака. — Это уже неожиданно. Ева не отвечала сразу. Сделала пару шагов, остановилась. Руки прижаты к бокам, взгляд спокоен. Она играла роль до конца. Как училась. — Бал был разрушен, — сказала она, без дрожи. — Прямо перед церемонией. Сверху спустились охотники Рады. Вооружены, организованы. Я едва выбралась. Смешалась с толпой. Не успела никого распознать. Пауза. Они молчат. Её слова легли, как мраморная плита. — Ты уверена, что не видела ничего? — тихо спросил мужчина в центре. — Ни признаков? Ни запаха? Ни движения? Она выдержала паузу. Ровно столько, чтобы не переиграть. — Только страх. И кровь. Там всё смешалось. Там было... адом. Женщина, что сидела левее, подалась вперёд. — Ты обучалась не для того, чтобы бояться. Ты должна была выполнить задание, а не возвращаться с рассказами. Ева склонила голову. — Я понимаю. Но я сделала всё, что могла. Считайте, что я провалила задание. И... приму последствия. Тишина. Долгая. Напряжённая. Потом женщина откинулась на спинку кресла. — Мы не можем подать этот провал как провал. Иначе начнутся разговоры, что Редклиф больше не контролирует своё. Что наши молодые стали... ненадёжны. Пальцы старшей медленно легли на подлокотник. Ноготь — острый, как кинжал. — Значит, нужна жертва. Видимая. Чтобы шум прекратился. Ева подняла глаза. — Что вы хотите? — Есть два пути, — холодно произнёс мужчина. — Либо ты приведёшь кого-то, кто был на балу. Любого. Отдав — закроешь долги. Или... Он замолчал. Ева поняла. Второй путь — сама она. Как приманка. Как символ слабости. Как доказательство, что даже свои не спасаются от правил. — Сколько у меня времени? — тихо спросила она. — Трое суток. Не больше. Мы не можем держать пустое кресло вечно. — И если я не вернусь? — Тогда придут за тобой. *** Москва снова лила снег вперемешку с грязью. Всё было мокрым, липким, усталым. Ева шла по пустым улицам, не замечая машин, прохожих, реклам. Всё вокруг было размытым. Даже её собственные мысли — как будто не до конца загрузились. В теле — только одно ощущение: время уходит. Трое суток. Одно решение. Она вошла в подъезд, прошла к лифту. Поднялась. 28-й этаж. Восточное крыло. Гостиница “Украина”. Дверь в квартиру — как всегда тяжёлая, с золотистой ручкой, которая зимой ледяная. Она открыла её медленно, как будто за ней что-то может быть. И было. Он сидел на подоконнике. Ноги свесил вниз, чуть покачивал ступнями. Обут в тёмные ботинки, брюки, куртка. Волосы — немного растрёпаны. Лицо — в тени. Но глаза светились. Её взгляд поймали мгновенно. Алексей. Словно не было бала. Не было зверя. Не было крови. Просто — сидит. Ждёт. — У тебя холодно, — сказал он, не оборачиваясь полностью. — Ты всегда выключаешь отопление, когда злишься? Она не ответила. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. В груди всё дрожало. Руки — мокрые. В голове — крик, но он не выходит наружу. — Что ты здесь делаешь? — наконец выдавила она. Он медленно повернул голову. Лицо — спокойное, будто он просто заглянул за солью. — Решил проверить. Как ты. После бала. Пауза. Она не двигалась. — Ты же знаешь, что мне теперь нужно тебя сдать, — тихо сказала она. Он кивнул. — Конечно. Тебе же дали три дня. Или уже меньше? Её глаза сузились. — Ты следил? — Я не ухожу далеко. — Он посмотрел в окно. — Особенно, если знаю, что ты врёшь ради меня. Эти слова ударили сильнее, чем любой приказ в общине. Она сжалась. Он продолжал: — Ты не сказала, что видела меня. Ты могла. Должна была. Но не сказала. — Потому что... — она хотела закончить, но не смогла. — Потому что ты не знаешь, кто я. — Его голос стал тише. — И ты хочешь знать больше. Даже если цена этому — ты сама. Он спрыгнул с подоконника. Тихо. Мягко. Подошёл ближе. Медленно. Лицо на уровне с её. Глаза в глаза. — Я пришёл не прятаться. Я пришёл, чтобы ты спросила. Она сглотнула. — Ты… специально стал моим партнёром на балу? Он усмехнулся. Почти беззвучно. — Я не выбирал. Тень выбрала. Или судьба. Какая теперь разница? Она дотронулась до его груди. Осторожно. Сквозь ткань. Ещё не веря, что он здесь, настоящий. Тёплый. — Я не знаю, что делать, Алексей. Он накрыл её руку своей. Не сжал. Просто — держал. — Тогда начнём с того, что не делай это одна. Они стояли в полумраке квартиры. За окнами — Москва светилась, как раскалённый металл. Внутри было тихо, только её дыхание и его присутствие. Он не шевелился. Не говорил. Только держал её руку у себя на груди. Она смотрела в его глаза и наконец позволила себе признать — хочет его. Целиком. Не частями. Не дозированно. Не через намёки. А до боли в животе. До дрожи в пальцах. Её губы нашли его первыми. Без стука. Без "можно". Поцелуй вышел резким. Солёным. Как жажда после долгого пути. Он ответил так, будто сдерживался слишком долго. Прижал её к себе — не нежно, а жадно. Грудь к груди, бедро к бедру. Руки в волосы, пальцы на спине, хватка — как у зверя, который нашёл то, что боялся потерять. Они двигались к кровати, не отрываясь друг от друга. Он сдёргивал с неё одежду, не как мужчина — как животное, которому плевать на ткань, если она мешает коже. Ева откинулась назад, тяжело дыша, смотрела на него — настоящее тело, худощавое, жилистое, с рельефом, не выточенным в зале, а прожитым в драках. На ключице — шрам. На боку — два. Один глубокий, как будто коготь. Она провела по нему пальцами. Он вздрогнул. — Это больно? Он посмотрел на неё, уже без очков, с дыханием волка, и тихо прорычал: — Нет. Когда ты — рядом, ничего не болит. Он накрыл её телом. Кожа к коже. Его движения — напористые, почти грубые. Без страха. Без “могу ли я?”. Он брал. Но в каждом толчке, в каждой руке, которая держала её за талию, в каждом рыке, который вырывался из него — было почти любовь. Он стонал не как человек. Он рычал, срываясь, когда она сгибалась под ним. И это не пугало. Это — заводило. В ней просыпалась вся её суть. Вампирка. Хищница. И женщина. Она царапала его спину, оставляя метки, как отметины собственности. Он вгрызался в её плечо губами — не прокусив, но оставляя след. Их тела сливались, как огонь и бензин. Горели. Плавились. Исчезали. Они двигались без пауз, пока мир вокруг не стёрся. Остался только ритм. Сильный. Настоящий. Его руки на её бедрах. Её ногти — в его плечах. Её дыхание — в его шее. Он был в ней. Полностью. Без защиты. Без маски. Без остатка. И в самый финальный момент, когда их тела конвульсивно напряглись вместе, он зарычал ей в ухо. Не как мужчина. Как волк. Дикий. Чистый. Её. А она прошептала: — Можешь остаться. И он остался.