"Widower" — Готлиб Фогт, Адам Морган, Лили Морган

      Апрель 2002 г. Уже, кажется, и не зима, но простуда всё равно активно бушует и продолжает отправлять на больничный взрослых и детей. Лили никогда не могла похвастаться хорошим иммунитетом, но, благо, в противовес этому, в её семье был высококвалифицированный врач который, по совместительству, приходился ей ещё и родным отцом.       Готлиб, конечно, никогда не рассказывал, что диплома кардиологического хирурга у него на самом-то деле и не было, ведь всевозможные сомнения заранее перекрывал его подтверждённый годами практики опыт. Об этом маленьком секрете знал только его бывший лучший друг Дэйв. Его тоже отчислили за пропуски. Однако, в отличие от Роджерса, у Готлиба была весьма уважительная причина — к тому моменту он уже успел обзавестись семьёй и был вынужден уделять больше времени жене и детям, нежели учёбе.       По правде говоря, с кафедры хирургии Готлиб вылетел ещё на первом году ординатуры, но зато лечебное дело он успел закончить с отличием. Не без подкупа преподавателей, конечно же, но идеальных студентов всё равно не бывает, так ведь? Главное, что у него, даже спустя семнадцать лет после "окончания" университета, в голове оставались блестящие знания о всевозможных видах заболеваний, их симптоматике и об уходе за больными.       Эти его знания не раз облегчали жизнь в семье Морганов. Не зря говорят: "Иди учиться на врача, в жизни пригодится". Готлиб тоже по началу упрямился и отказывался в это верить, говоря, что это всё ерунда и медицинская помощь в Штатах достаточно легкодоступна, а потому и нет никакого смысла целенаправленно искать в семью медработника. Его мнение на этот счёт изменилось сразу же после первой болезни родного ребёнка.       Был случай, когда Адам, ещё совсем маленький, около четырёх лет, не больше, где-то в садике подцепил заразу и чуть не слёг с ней в больницу. Тогда Фогту пришлось вырваться с работы, поднять на уши всех знакомых врачей, но, как оказалось, никто из них не смог помочь мальчику так, как это сделал его родной отец. Впоследствии Готлиб ещё не раз спасал Адаму жизнь, даже если тот об этом не подозревал. Это было особенное чувство родительского долга. Благо, тогда ещё была жива мать, и Готлибу было с кем разделять это тяжёлое бремя. С уходом из жизни Бренды всё стало намного сложнее.       О своём продолжительном запое после смерти супруги Готлиб не любил вспоминать. Он лишь однажды обсуждал этот тёмный эпизод с Лили, когда та поинтересовалась из-за чего это вдруг начали рушиться его с Адамом отношения. Ему, как старшему, к сожалению, уже в семь лет пришлось столкнуться со всем тем "нелицеприятным", что обычно родители всегда стараются держать втайне от своих детей: финансовые трудности, попойки отца, голод, извечные и глубоко бессмысленные ссоры в попытке что-то изменить.       Лили, в силу возраста, всего этого не застала, и к папе у неё всегда было куда более дружелюбное и лояльное отношение. Сам Готлиб был более чем рад ответить дочери взаимностью. Это было куда проще, чем пытаться помириться с сыном. Так и сложилось: у отца с дочерью впоследствии выстроилась особая любовь, а старший сын так и остался в их компании третьим колесом. Возможно, если бы была жива Бренда, Адам бы не чувствовал себя так одиноко в своей же собственной семье.       Вся отцовская любовь и забота всецело отдавалась Лили. Она росла избалованной папиной принцессой. Готлиб души в ней не чаял — это было заметно с самого же первого на них взгляда. Иногда даже казалось, что он любил её больше, чем свою покойную супругу когда-либо.       Особенно покоя себе Фогт не находил, когда та заболевала. Готлиб, даже несмотря на то, что сам был врачом, из-за каждого её чиха нервничал так, словно и впрямь мог потерять. Возможно, то было отголоском травмы от утраты супруги, а возможно он просто не знал границ дозволенного в своей любви к Лили. Что бы то ни было, сюжет всегда был один: Готлиб брал отпуск, заместо себя на пост генерального директора назначал свою секретаршу Сару, а дальше целыми днями напролёт кружился вокруг лишь слегка приболевшей дочери и ни в коем случае не смел отпускать её от себя ни на шаг.       И исключений в такой чрезмерной заботе никогда не было. Даже сейчас, когда девочка жаловалась лишь на сухость в горле и редкую головную боль, он посадил её на двухнедельный карантин, назначил приём десятка разных препаратов и не сводил с неё глаз на протяжении суток. Своей бурной реакцией Готлиб навёл такую суету, как будто бы специально пытался убедить Лили во всей кошмарной серьёзности её обыкновенной простуды. Впрочем, помешать ему гиперопекать дочь всё равно никто не мог.       Уже вечерело, а по наказу отца Лили так и ни разу не вышла на улицу. Проснулась она ближе к обеду — около одиннадцати часов дня. Готлиб с того самого момента и по настоящее время назойливо оставался с ней рядом. Девочка, кажется, и не возражала. Она никогда не жаловалась на вечное вмешательство отца в её личное пространство, ведь с самого раннего детства росла в его постоянном присутствии. Чего уж там говорить, когда на её имени Лили настоял именно отец, а первым словом стало "папа", а не "мама", как у Адама.       Проводить столько времени наедине вместе без всякого взаимодействия с окружающим миром, несомненно, быстро стало бы скучно для любой пары людей. Единственным доступным для Лили развлечением, кроме многочасовых бесед с отцом, был просмотр телевизора. Но сегодня, как назло, по ящику крутили только самые скучные программы. По началу она не сдавалась: пролистывала все доступные каналы, а после, так и не найдя ничего интересного и понятного для шестнадцатилетней девочки, останавливала свой выбор на чём-то нейтральном, вроде новостей, но и там всё было насквозь пропитано тоской, ненавистью и унынием. Неужели взрослым это может быть так интересно?       И вот Готлибу как раз очень даже было. Он сидел на краю дивана и внимательно смотрел эфир. Левой рукой он держал дымящуюся сигарету, а свободной правой машинально поглаживал волосы лежащей у него на коленях Лили. Когда девочка уже почти задремала, убаюканная томным несмолкаемым голосом ведущего, её вдруг разбудил резкий возглас отца:       — Как знал! Доигрались, сукины дети… — с каким-то нечеловеческим азартом выдал он и сделал очередную глубокую затяжку из сигареты.       Лили слегка приподнялась и устало потёрла глаза, но Готлиб никак не отреагировал. При всей создаваемой им чрезмерной опеке, его, казалось, вовсе не заботил тот факт, что он позволял себе так халатно курить одну за другой сигарету рядом со "страшно больной", по его словам, девочкой. Чего уж говорить о том, чтобы он беспокоился, что случайно потревожил её сон.       — Пап… — наконец подала голос она, — Сделай потише, пожалуйста… — каждое слово давалось ей с большим усилием. Лили и без того было ужасно тяжело и душно, а рокочущий шум телевизора на фоне только усугублял головную боль.       Тот вдруг откликнулся и покорно убавил звук до минимума. Почему-то теперь Готлиб выглядел обеспокоенно. Он осторожно убрал непослушную прядь чёлки с её личика и посмотрел прямо в глаза.       — Всё ещё нехорошо себя чувствуешь? — он вдруг заговорил с ней неожиданно нежным тоном и стал ласково гладить по щеке, — Может, воды? Или поспишь ещё чуток?       Лили была сбита с толку его спонтанным перепадом настроения, но негодовать и обижаться сил не имела. Она лишь немного поворочалась, всё так же лёжа у него на коленях и, прежде, чем снова попытаться уснуть, чуть приобняла за талию. Готлиб с облегчением вздохнул и, не отводя глаз от дочери, потушил сигарету в стоящей рядом пепельнице.       Повисла тишина. Лили выглядела умиротворённо, но Готлиб всё равно не мог удержать своего беспокойства. Он без конца гладил её по затылку, словно пытался утешить, зачем-то прислушивался к её дыханию, старался даже не шевелиться, чтобы ещё раз не побеспокоить её нежный сон, а при любой удобной возможности стремился поправить ей одеяло. Со своей задачей беречь и заботиться он стремился справляться наилучшим образом, полностью закрывая глаза на свою собственную усталость. В итоге это приводило только к тому, что на деле всё у него валилось из рук и ничего толкового так и не получалось.       Лили не винила его. Она знала, что папа устаёт, что у него много дел на работе, а дома его ещё и всегда ждали голодные они с братом. Она видела, как тяжело ему приходится без мамы, и даже неоднократно предлагала свою помощь, но он почему-то всегда отказывался. Отец только баловал её и стремился огородить от всевозможных трудностей, никогда не прося ничего взамен. Он даже находил время на то, чтобы поиграть с ней или сводить погулять в парк, хотя каждый вечер жаловался Адаму на постоянные завалы по работе и тотальное отсутствие свободного времени. Ответственность за быт и семейное благополучие с ним так же разделял Адам. Для Лили всегда оставалось загадкой: почему он, а не она? Почему она даже не может выполнять "женскую" работу по дому? Папа, что, думает, что она такая никчёмная дурочка? Не может быть… Но в чём же тогда было дело?       Её размышления прервал звук поворота ключей в замочной скважине. Адам.       — Вернулся, — недовольным низким тоном пробормотал Готлиб, — В коем-то веке.       На шум так же незамедлительно отреагировала Лили, но Готлиб поспешил её успокоить и уложил обратно на себя. Ему крайне не хотелось тревожить покой больной дочери, но он ещё был обязан взять на пару слов её брата.       — Подойди-ка, Адам, сюда, — громко подозвал он его. Эта жутко знакомая интонация отца всегда предвещала угрозу.       Из коридора послышался тяжёлый вздох и нехотя приближающиеся шаги. Вскоре сам парень появился в гостиной. Он встал перед отцом, как солдат перед командиром, и приготовился выслушивать долгий выговор.       — Не удосужишься рассказать где ты был всё это время? Я, кажется, ещё с утра просил тебя помочь мне с делами по дому, — голос Готлиба звучал твёрдо, но достаточно тихо в присутствии Лили.       Адам понял, что был застигнут врасплох. Как-никак, ему следовало этого ожидать и, к счастью, он, предвидя серьёзный разговор дома, заранее выдумал оправдания. Несмотря на лёгкую панику, он попытался защититься, перейдя в ответную атаку:       — А почему ты не сделаешь этого сам? Я вообще-то весь день был занят на учёбе, — Адам нагло, но уверенно врал. На самом же деле он ушёл с занятий ещё утром и всё оставшееся время от обеда до полуночи просто гулял с друзьями и выпивал у них в гостях. И как бы сильно он ни был уверен в правдоподобности своей лжи, правду выдавал язык его тела — Адам, стремясь "закрыться", скрестил руки на груди и стал нервно сжимать край рукава своей футболки, а взгляд метал из стороны в сторону, так и не находя себе места.       На лице отца было написано полное изнеможение. Зная характер своего сына, он не верил ни единому его слову, но так же и не имел сил ни на какие разбирательства. Так ничего и не говоря, Готлиб лишь некоторое время сверлил его тяжёлым, опустевшим от чувств и эмоций взглядом, бессловесно обвиняя за всё, что только было можно.       Лили так же покорно молчала. Она никогда не любила, когда папа с братом ругались, но так же и никогда не вмешивалась. Она знала, что так сделает только хуже и по ходу дела обязательно рассориться с одним из них. Девочка снова уткнулась носом в бок отцу и понадеялась, что их разбирательства закончатся как можно скорее.       — …Может быть, я сейчас могу как-то помочь? — неловко промямлил Адам, не выдержав такого давления. Его на удивление быстро замучила совесть от вида столь усталого отца и поникнувшей сестры. Он неожиданно почувствовал себя предателем среди них. В голове с сожалением всплыли совсем свежие воспоминания о том, как он ещё сегодняшним утром жаловался Митчеллу на семью и высмеивал их за спиной самым грубым образом.       Готлиб лишь тяжело вздохнул и вытянул ему из кармана пару смятых банкнот.       — Пойди купи мне сигарет.