"Lächle, Mona Lisa!" — Готлиб Фогт/Бренда Джессика Морган

«Ich bin die Hand unter deinem Rock Feuchte Träume für den Liebesgott Lächle, Mona Lisa! Nur ein Moment der ewig lebt Meine Hand die Geschichte schrieb Lächle, Mona Lisa…»

Unheilig — «Mona Lisa»

Ужасное чувство вины терзало мою душу с той самой ночи, когда я поддался мучительному соблазну и переспал с Лили. Раздирающая сердце совесть звучала в груди голосом Бренды. Её светлый ангельский образ накрепко застрял в моей голове. Мне было особенно стыдно перед ней. Я долго мучился бессонницей попросту оттого, что боялся вновь увидеть её во сне, но, даже бодрствуя, всё равно не мог думать ни о чём другом, кроме неё. Всё это время мне не давало покоя страшное осознание того, что я всё-таки предал её — единственную в жизни так искренне любившую меня женщину. Наплевал на все свои обещания, данные ей за короткое время нашего брака, на всю её любовь ко мне и к нашим детям. Даже хуже… Последние несколько недель я только и делал, что пил. Эта ночь так же не стала исключением. После двенадцати я уже почти ничего не помнил. Я молча сидел на краю нашей кровати и бездумно пялился в пустоту напротив. Полупустая бутылка «Jack Daniel’s» медленно выскальзывала из моих слабеющих рук. Сигареты же ещё давно кончились. Голова уже битый час раскалывалась от невыносимого гула и тупой боли, словно это было не похмелье, а удар обухом топора по затылку. В какой-то момент я сдался и, обессилевши, рухнул на спину. Дрожь в мышцах вдруг прекратилась и на мгновение я даже подумал, что умер. Тогда, невзрия даже на мой вечный страх смерти, это показалось мне блаженством. Я вздохнул с облегчением и закрыл глаза. Однако в следующую же секунду чья-то холодная, но в то же время и очень нежная рука легонько коснулась моего запястья. Я поднялся, и сон сразу как рукой сняло: передо мной стояла она — Бренда. Одетая в длинное бордовое платье с вязаной кофточкой поверх, со старомодной пышной укладкой и жемчужным ожерельем, которое я подарил ей на нашу первую годовщину. Она была так же прекрасна, как и в день, когда умерла. — Liebchen!.. — я взвыл и упал перед ней на колени, отчаянно схватившись за подол её длинного платья. — "Liebchen"? — с неожиданным отвращением процедила она, а после брезгливо оттолкнула мою руку туфелькой, — Так ты меня называешь после всего, что сделал? — Что? — нелепо пролепетал я, уставившись на неё испуганным взглядом. Перед ней я оставался столь же робок и уязвим, как и двадцать лет назад. Даже если мне просто по пьяни мерещился во сне её образ. — Не валяй дурака, — холодно ответила она, презрительно посмотрев на меня сверху вниз, а после ещё добавила: — Господи, как же от тебя пасёт! Разве ты не обещал, что бросишь пить, а? Старый урод… — И она снова была совершенно права. Я был уже давно не таким, каким она меня знала в мои лучшие годы. Сейчас перед ней был не молодой и амбициозный учёный, а пьяный и неухоженный мужик с отросшей щетиной и в мятой рубашке. Хуже и представить нельзя. Я стыдливо опустил глаза в пол и замолчал, не в силах сказать ей что-либо в ответ. Её правдивые слова задели меня за живое. Я никогда раньше не видел её такой озлобленной, но почему-то сейчас это её поведение казалось мне совершенно естественным. — Так и будешь молчать? — надавила она. — Прости меня… — наконец, дрожащим голосом прошептал я. Я знал, что моему поступку не было никакого оправдания, но больше ничего другого сказать не мог. — Простить? Думаешь, ты достоин прощения? — её голос начал срываться на крик. Она отчитывала меня так, как разгневанная мать отчитывала бы своего непослушного ребёнка за очередной глупый проступок. — Нет, — я продолжил смиренно отвечать, точно зная, что она чувствует, как внутри я сгораю от стыда. — Почему ты это сделал? — её проникновенные слова раздавались гулом в моей голове, — Тебе не хватало моей любви? Разве ты не клялся мне в верности? Ты должен был заботиться о наших детях, Готт, а не ломать их жизни. Ты ведь не только сделал это с Лили, ты ещё и бросил Адама. — Я не…! — я только хотел возомнить, как она вдруг ещё сильнее повысила тон и прервала меня. — А где ты был, когда он в тебе нуждался? Пил? Раздевал его сестру? Или ты просто забыл, что помимо Лили у тебя есть ещё и сын? Почему ты никогда не заботился о нём так же, как о ней? Адам никогда не был виноват в том, что не нравился тебе. Он был всего лишь ребёнком. Почему ты решил, что к нему можно начать относиться, как к хламу? Он же ведь и вырос, зная, что его папаша слишком поглощен собственными интересами, чтобы уделять ему хоть немного внимания. Ты ведь всё время прятался от ответственности, не так ли? Не только с Адамом, но и с этими твоими бесчеловечными экспериментами. Неужели ты был готов загубить жизни сотни ни в чём не повинных людей ради какой-то идиотской теории? Моё сердце бешено забилось после её слов, словно в этот момент я был застигнут врасплох. Я поднял на Бренду взгляд, полный ужаса. В её словах я услышал все те тяжёлые мысли, от которых убегал последние несколько лет. — Никакой ты не отец, Готлиб. Ты не мужчина и даже не человек. Ты просто животное. Таким как ты нет места ни на земле, ни в аду. Лучше бы я вообще никогда не знала тебя, — закончила она и вмиг исчезла, словно мираж, не дав мне и секунды, чтобы успеть сказать ей ещё хоть что-то напоследок. Резко проснувшись в холодном поту, я обнаружил себя лежащим на полу с разбитой бутылкой виски рядом. Сердце продолжало колотиться, как в приступе тахикардии, а на запястье всё ещё оставалось фантомное ощущение её холодного касания. После этой самой ночи образ Бренды как "ангела" и "Мадонны" навсегда сменился для меня олицетворением своих самых худших кошмаров. Больше она мне никогда не снилась, но продолжала отзываться в голове тревожным напоминанием, каждый раз, когда меня начинала мучить паранойя.