1. Издалека. Холод

Сентябрь 1941 года – Куда вы собираетесь, товарищ Уралов? Костя, затягивавший форменный пояс, дёрнулся и обернулся. В паре шагах от него, угрюмый и мрачный, стоял Михаил Юрьевич в военной форме. Поколебавшись с минуту – отвечать или нет? грубо или серьёзно? – Костя с неудовольствием процедил: – В Ленинград. Показалось ему или правда у Москвы странно блеснули глаза? – Зачем? – Михаил заложил руки за спину. Костя мысленно чертыхнулся. – Не могу иначе, – коротко буркнул он, отворачиваясь и принимаясь поправлять китель. – То, что мы не общаемся, не значит, что я не хочу помочь. А вам на что? Москва помолчал. – Константин Петрович, вы не поедете. "Дыши, Костя, дыши..." – А кто меня остановит? Вы? – рыкнул он, не оборачиваясь. Изверг. Мало ему было репрессий? Хоть бы в войну постеснялся! – Вы не слышали новостей? – голос Михаила показался Свердловску странным – слишком высоким. Костя замер. Кровь зашумела в ушах. Он резко обернулся. – Какие новости?.. – хрипловато переспросил он. Вместо ответа Москва подошёл к стоявшему у окна радиоприёмнику, щёлкнул парой кнопок и принялся крутить тумблер. После почти минутного шипения (мучительного!) в комнате раздался гулкий сипловатый голос: – ... повторяю: 8 сентября Ленинград взят в кольцо фашистской блокады. Наши сердца и мысли сейчас содрогаются в едином порыве негодования и ужаса, и мы клянёмся... Костя дальше уже не слышал. Он медленно опустился на маленький жёсткий диванчик и бессмысленно уставился прямо перед собой. "Саша, – тупо билось в его голове, – Саша, Саша, Саша..." – Как же так, Михаил Юрьевич? – беспомощно прошептал он. Тот вместо ответа опустил голову – впервые на памяти Свердловска с тех пор, как снова стал столицей.

***

– ... с тех пор я от Москвы почти не отходил в его приезды. Или в мои приезды в столицу. А когда мы разъезжались, то звонил, звонил... – горько усмехнулся Костя. – Сначала он кричал на меня. Потом ругался сквозь зубы. У него была и другая боль – наступление шло по всем фронтам, и он сам был в опасности, хотя за него зверски стоял Смоленск. Битва за Москву... Сам понимаешь. А потом... потом он молчал. И знаешь, Коль, это было самое страшное. Новосибирск тоже молчал. Почти пустые стаканы с виски стояли посреди стола. Екатеринбург смотрел куда-то в сторону. – Да, самое страшное, – с усилием тихо продолжил он. – Когда я приезжал, мы молча сидели один на один в пустой крохотной комнатке. Мы не включали радио – Михаил всё равно отдал приказ не вгонять в уныние остальную страну. Но мы с ним смотрели метеосводки и прогнозы, и веришь ли, Коль, – каждый минус градус в Ленинградской области ощущался как новый удар врага... Да – первая зима в осаждённом Ленинграде выдалась самая холодная.

***

– Костя, ты должен есть хоть что-то, – робко позвала Свердловск Пермь, тронув Костю за плечо. – Именно – кто будет поддерживать оборонную мощь? – Челябинск, прожевав кусок картошки, тыкнул в друга вилкой. – Я один не справлюсь! И что ты там всё время смотришь?! Дай сюда! Он выхватил у Кости планшетку, от которой тот не мог оторваться за обедом, и воинственно пробежал по ней глазами. Выражение его лица менялось по ходу прочтения. Губы опускались всё ниже, глаза мрачнели. Костя молча протянул ладонь, и Юра безропотно положил на неё планшетку. Аня тревожно переводила взгляд с одного на другого. – Саня? – тихо спросил Юра. Костя кивнул. – В Ленинграде давно не было таких суровых зим, – тихо пояснил он. – А по расчётам – все запасы уже должны быть на исходе. Ведь склады... сами знаете. Повисла тишина. Аня прижала ладонь к губам. – Костя, мне не хочется вгонять тебя в ещё большее уныние... – пробормотал Юра. – ... но ты сам отлично знаешь, что Саня никогда не отличался особым здоровьем... Костя резко встал из-за стола, сунул планшетку за пазуху и вылетел из комнаты. Аня спрятала лицо в ладонях: – Зачем, Юра, зачем... Челябинск мрачно смотрел в окно, за которым хлопьями валит снег. Он и сам не знал, зачем. На душе скребли кошки. Быстро темнело.

***

– А потом... – Костя откинулся на спинку кресла и запрокинул голову. – Потом разведка донесла о планах Германии на Ленинград. И это было... было, – он вздрогнул – по коже пробрал мороз от воспоминаний.

***

Москва медленно, очень медленно поднял голову. Свердловск смотрел ему в лицо прямо, не мигая. Никогда – ни до, ни после – он не видел такого ужаса в глазах Михаила. Хотя ничто, кроме глаз, его не выдавало. На столе лежала теперь бессмысленная расшифровка: "За невозможностью взять Ленинград осадой – уничтожить..." – Мне ещё донесли, – Москва криво усмехнулся, – что они изначально не собирались оставлять Ленинград себе. Они собирались сровнять его с землёй... Он как будто собирался что-то добавить – но не стал. Позже, уже из сводок, Свердловск узнал, что фашисты намеревались уничтожить два города – Ленинград и Москву. Но в тот момент мысли Михаила были не о себе. У Константина холодели руки. Кровь то бросалась к лицу, то отливала от него. – За что?.. – мучительно прохрипел он. Михаил стиснул зубы. – Я не знаю, – процедил он. – Пока не знаю. Но это не важно. Я не прощу им ни дня – сколько бы это ни продлилось. Костя зажмурился. Перед глазами встал изящный и насмешливый Сашка ещё времён XIX века. Невозможно было представить мир, в котором его нет. Не хотелось верить в мир, в котором его могут жестоко мучить. А для кого-то этот мир был реальностью. Целью... – Михаил Юрьевич, позвольте мне участвовать в боях, прошу. – Вы мне нужны здесь, Константин Петрович. И вы это знаете. Костя и Миша смотрели друг другу в глаза и понимали друг друга настолько, насколько вообще способны понимать друг друга чужие люди.