2. Ближе. Чудо

– Это... ужасно, – подавленно пробормотал Коля. – Я всё ещё не знаю, как это пережил сам Саша, но по тому, как это рассказываешь ты... – О, как Саша это пережил, не знает никто, даже он сам, – Костя провёл рукой по глазам и вновь улыбнулся – на этот раз куда спокойнее и светлее. – Надеяться можно было разве только на чудо. И... он совершил это чудо.

***

18 января 1943 "Блокадное кольцо прорвано! В блокадный Ленинград везут еду!" Костя дрожащими пальцами в темноте набрал зазубренный номер. Гудки. И... – Костя, вы?! Костя, у нас получилось! Костя, он жив, он будет жить, скоро всё будет хорошо! Мы им больше не позволим!.. У Свердловска по лицу градом катились слёзы, и он молча слушал и слушал крики позволившего себе на секунду не сдерживаться Москвы.

***

27 января 1944 – Костя, ты что?! Костя, Костя!.. – наперебой испуганно галдели Челябинск и Пермь, хлопоча вокруг согнувшегося пополам Свердловска. – Костя, что?!.. Костя поднял залитое слезами лицо и протянул им сложенную вдвое передовицу свежей газеты, которую ему пять минут назад принесли в плотно запечатанном конверте. Аня выхватила газету, Юра завалился на её плечо. Через весь разворот шла огромная надпись "БЛОКАДА ЛЕНИНГРАДА СНЯТА!" – КОСТЯ! – закричала Аня, кидаясь обнимать глотавшего слёзы Костю. Она сама уже плакала, размазывая по чумазым щекам мокрые дорожки. – КОСТЕНЬКА, ПОЛУЧИЛОСЬ! – Чего ж вы рыдаете?! – Юра с восторгом хлопнул ладонью по листу. – Петь надо, радоваться, а вы – рыдаете! Во дают! Вместе ответа Костя, обняв плачущую Аню в ответ, кивнул на передовицу. – Посмотри... на фото, – сипло попросил он. – В правом верхнем углу... Челябинск нахмурился и поспешно уставился в газету. Там действительно была напечатана не очень большая фотография, на которой закутанные в рваную одежду люди со слезами и радостью тянули руки в сторону дороги "на большую землю". В правом верхнем углу... – Саня! – поражённо выдохнул Юра. – Аня, смотри – это правда Саня! Санька, живой! Конечно, до этого в печати мелькали фотографии из осаждённого Ленинграда. Но абсолютное большинство из них были жизнеутверждающими и немного постановочными – чтобы поддержать боевой дух. И ни на одной из них, конечно, не было Саши. Аня бросилась к Юре и наклонилась над его плечом. – Боже мой! – всхлипнула она, заходясь новым приступом рыданий. – Боже мой, какой же он худой! – Аня, дурочка, каким ему ещё быть после блокады?! – ругнулся Юра, поднимая поражённые глаза на Костю. – Катюха... прости, что я не верил... – Я тоже не верил, – сквозь слёзы улыбнулся Костя. – Почти. Юра кивнул и снова уставился в газету: – Ну кто бы мог подумать, что он выстоит!.. Саша на фотографии, дистрофически худой, со впавшими щеками и резко очерченными скулами, в пальто, которое было больше его размера так на три, стоял поодаль от людей и тоже улыбался. Стекло в его очках было разбито и заклеено. Поредевшие, но всё ещё кудрявые, совсем отросшие длинные волосы трепал ветер. На фотографии было почти незаметно, но на его щеках темнели дорожки слёз, напоминавшие весенние подтёки на стенах ленинградских домов.

***

– И ты поехал с ним увидеться? – Коля наклонился вперёд. – Не сразу, – Костя с сожалением покачал головой. – Я очень хотел сразу же, но... резко навалилось так много работы – это был 44, и нашим нужно было оружие, они шли в наступление... с Московским мы созванивались пару раз, но он тоже был занят, и постепенно наше общение сошло на довоенный минимальный уровень, – Екатеринбург фыркнул и тут же посерьёзнел. – С Сашей я увиделся уже летом 45 на Параде Победы на Красной площади. Как я и говорил, это была очень странная встреча.

***

– Здравствуй, Костя, – сдержанно улыбнулся Саша, протянув руку для рукопожатия. – Поздравляю тебя с Победой! Свердловск, который весь праздник мучился и не мог решиться подойти, горячо крепко стиснул руку Ленинграда. Первым его порывом было сгрести Александра в охапку и крепко обнять, но он испугался – испугался этой сдержанности во взгляде и словах, а что ещё важнее – испугался, что может случайно сломать Сашу. Да, блокада была снята год назад, но Ленинград всё ещё был пугающе худым. Это было заметно даже несмотря на то, что военная форма моряка скрывала многое. А ещё – смешно сказать после пережитого! – Костя боялся, что Саша его оттолкнёт, как раньше... да полно, имело ли это сейчас, в такое мгновение, хоть какое-то значение? – Здравствуй, Саша! – справившись с комом в горле, Костя постарался вложить всё, что он чувствовал, не в слова – в голос. – И тебя с Победой! Ты... тебя в особенности надо поздравить! Саша грустно улыбнулся: – Почему в особенности меня? В особенности – их... – он кивнул в сторону беседовавших поодаль Сталинграда и Москвы. – И других, включая тебя... я сделал только то, что мог, – выстоял. – От тебя больше и не нужно было, Саша, – Костя удержал его ослабевшую ладонь в своей и настойчиво заглянул в глаза. – У всей страны за тебя сердце болело. Снятие блокады было для нас не меньшим праздником, чем День Победы, Саш. Глаза у Александра странно сверкнули знакомым Константину огоньком, но он ничего не сказал. Только молча кивнул. Они простояли так ещё с минуту, пока Саша, наконец, не вздохнул глубоко и не попросил несколько сконфуженно: – Не мог бы ты помочь мне дойти до скамейки? Я сегодня с утра на ногах после поезда и, стыдно сказать, но немного утомился... Костя был готов хоть отнести его на руках даже на другой конец площади, но что-то мешало. Похоже, это что-то были новые ноты, появившиеся в Сашином голосе – неизвестно, после революций или после блокады, но появившиеся. Позже, размышляя об этом, Свердловск мысленно окрестил их гордостью несломленного города.

***

– Я до сих пор так жалею, что не обнял его тогда и что не приехал раньше, – признался немного захмелевший Костя, мутно глядя в стакан. – Тому были объективные причины, но реальная причина была в том, что я просто трус. Я боялся, что он меня оттолкнёт. И боялся, что подумаю, когда обниму его, блокадника... – Напрасно ты боялся, – прервал его мягкий, чуть насмешливый голос – и из барной темноты вышел сам Саша Романов. – Ты?! Ты что... слушал всё это время?! – Костя, покраснев, вскочил на ноги. Коля, притихший, молча вжался в угол и наблюдал. – Нет, я только зашёл. Думал, что надо хоть немного взбодриться, – Саша пожал плечами и улыбнулся уголками губ. – Услышал ваши голоса и решил подойти. А ты тут... рассказываешь. – Прости, – пробормотал Костя, отведя глаза. – Мне не стоило... – Напрасно, Кость, – твёрдо возразил Саша. – Я рад, что ты об этом говоришь. И рад, что услышал, – он помолчал, опустив голову. – Знаешь... я всё гадал тогда, приедешь ты или нет, позвонишь или нет. Миша говорил, что ты постоянно спрашивал обо мне в блокаду, и я потому надеялся... – Петербург мотнул головой. – Нет, конечно, я всё ещё был зол на тебя за начало века. Я и сам наломал дров, знаю, я очень виноват перед тобой своим высокомерием и тем, до чего дошёл позже, но я же был абсолютно уверен, что Романовы... – он болезненно поморщился и поспешно вернулся к теме: – Но это всё сильно меркло перед тем, что было в блокаду. Я столько всего понял и почувствовал тогда. Поэтому... – Саш, я трус и дурак, – оборвал его Екатеринбург, взглянув исподлобья. – Можно... мне сейчас исправить ошибку? Саша поднял голову и кивнул, чуть разведя руки в стороны. Костя в пару широких шагов подошёл к нему – и крепко, до боли, до хруста костей стиснул его в объятиях. – Если ты сейчас всё ещё такой худой, то какой же ты был тогда?! Саша негромко рассмеялся, не ворча и не делая попыток высвободиться. – Спасибо, Костя. Я ценю твою заботу, – он помолчал. – Простите, а мне выпить можно? – Я думал, ты вчера напился, – хмыкнул Костя. – Так вчера один повод, а сегодня другой... – Какой ещё другой повод? Александр вздохнул. – По старому стилю, – он поджал губы, – ровно триста лет назад умер Пётр Алексеевич... Пауза. – Саш, ты сейчас серьёзно? – Коля, только было заулыбавшийся, выглядел теперь так, словно его чем-то стукнули по голове. – Я разве похож на того, кто про такое шутить будет? – Саша приподнял брови. – Погоди, – Костя отстранился и, держа его за плечи, недоверчиво посмотрел в глаза, – то есть... 27 января снятие блокады, в 28 января смерть Петра Алексеевича? – По старому стилю, но да, – Петербург снова кивнул. Пауза. – Так, Коля, вот тебе Саша, – Екатеринбург решительно усадил озадаченного Романова рядом с пребывающим в прострации Новосибирском. – Успокаивай и развлекай, а то знаю я, что он с таким настроением может... а я за коньяком! – Костя! Но его уже и след простыл. Саша покосился на Колю и неловко усмехнулся: – Извини, и тебя в мрачное втянули... – Ничего, – Коля немного поёрзал, садясь ближе к Саше. – Ты... если можешь и хочешь... расскажешь про Петра Алексеевича? – А тебе правда интересно? – Саша вытаращился на него, недоверчиво улыбнувшись. – Конечно! – горячо подтвердил Коля. Саша задумался – и вдруг уронил голову ему на плечо. – Это было так давно, но я помню, как сейчас... – тихо доверительно начал он. Николай замер.