3. Близкое. Солнце

– Три коньяка, будьте добры, – попросил Костя, перегнувшись через барную стойку. – Четыре, – поправил его бархатный голос над ухом. – Три за столик, один здесь. Бармен кивнул и полез за стаканами. Костя торопливо обернулся. – Михаил Юрьевич! – Я, – хмыкнул тот, сидя на барном стуле. – И снова здравствуйте, Константин Петрович. – Вы-то что здесь забыли? – подозрительно сощурился Екатеринбург. – Вы же занятой до невозможности! – Да так, – Москва пожал плечами, – после вчерашнего мне очень надо было хоть немного развеяться. К тому же не мог же я отпустить Александра Петровича в бар одного – я знаю, чем это может закончиться. А тут вы с Николаем Александровичем... – Подслушивать будете? – неприязненно поинтересовался Костя. – Зачем же? – Миша легко пожал плечами. – Пропущу стаканчик да уйду. Я могу не переживать за Александра Петровича, когда он в вашей компании. Ненадолго повисла тишина. – Зачем вам пить? – Константин приподнял бровь. – Думаю, вы уже "пропустили стаканчик" вчера. А алкоголизмом вы, надеюсь, не страдаете – у страны и без того проблем достаточно. Михаил подавился смешком: – Злой вы, Константин Петрович. – Сами меня "городом бесов" окрестили. Они помолчали. – Я краем уха услышал ваш разговор с Николаем, – задумчиво признался Миша. – И он навеял мне воспоминания. Воскресил, так скажем, в памяти. – И что же у вас там воскресло, что вы решили коньяком залить? – Костя иронично дёрнул уголком губ. – Я же говорю – злой вы, – непритворно вздохнул Московский, перед которым уже поставили его стакан с янтарной жидкостью и льдом. – У нас больше общего, чем вы себе рисуете. – Сказал Майкрофт Холмс Шерлоку в сериале британцев, – против воли вырвалось у Уралова. К чему он это вообще сейчас вспомнил? Михаил подавился смешком, прикрыл глаза и немного отпил из стакана: – Справедливо. Но я, увы, не такой видный политик. – Вы никогда не страдали избыточной скромностью. – Тоже верно, – Москва вдруг зажмурился, махом выпил всё, что было в стакане, со стуком поставил его на барную стойку и хрипло попросил: – Повторите. Костя в недоумении разглядывал Мишу. Какой-то он в самом деле был непривычный – не то что мрачный... скорее подавленный. – Что вы имеете в виду под тем, что у нас больше общего, чем мне кажется? – Екатеринбург подвинул ещё один стул поближе и сел рядом с Москвой. Миша озадаченно покосился на него: – Вас же ждут. – Ничего. Саша наверняка изливает Коле душу, это он может и без коньяка, – Костя положил руку на стойку. – А шансов поговорить с вами мне может больше и не выпасть. – Особенно в баре? – Миша усмехнулся. – Вроде того, – серьёзно кивнул тот. – Так... что же вы такое вспомнили, Михаил Юрьевич? Тот помолчал. Опустил голову. Бармен оставил перед ними четыре полных стакана и ушёл обслуживать следующих посетителей. – Я тоже... оказался трусом после снятия блокады, – наконец, тихо, еле слышно произнёс Московский. – И я тоже... жалею кое о чём. – Вы? – Уралов нахмурился. – Разве вы не приехали в Ленинград следующим же днём? – Не следующим днём. Через неделю, – Миша подвинул к себе стакан. – И даже, в отличие от вас, обнял Александра Петровича. Но... Костя приготовился внимательно слушать.

***

Миша спрыгнул на мёрзлую землю с кузова большого грузовика. Его тут же окружили голодные, исхудавшие, но счастливые ленинградцы. Москва не слушал их неразборчивый благодарный лепет. Он тревожно искал в толпе знакомое лицо и боялся и найти, и не найти его разом. – Милый, ищешь кого? – измождённая женщина неопределённого возраста ласково потянула его за рукав. Миша вздрогнул и посмотрел в её лицо. Сколько же ей – тридцать или пятьдесят? – Ищу, – пробормотал он. – Мужчину, молодого... кудрявый, с длинными волосами и в очках, худой такой... Он прикусил язык. Женщина тихонько рассмеялась. Действительно, это звучало здесь так глупо – худой. – Зовут Саша, Ро... Невский, – неловко и грубовато закончил Миша. – Может, слышали? – Сашенька? Невский? Кто же не слышал! – резко оживилась женщина. Глаза у неё заблестели, и Миша внезапно понял, что ей не больше двадцати пяти. – Сашеньку у нас все знают!.. – Неля, что такое? – к девушке – девушке! – подошла ещё одна, закутанная по глаза серым платком. – Юноша спрашивает про нашего Сашеньку! – Неля, светясь улыбкой, кивнула ей. – Саша! – вторая девушка, прижимавшая к груди пакет с мукой, приспустила платок и улыбнулась потемневшими зубами. – Что бы мы без нашего Саши делали! Всю блокаду смотрели на него и бодрились, в руки себя брали... внушал он что-то такое, сильное, хотя сам с виду слабенький-слабенький! Их окружила целая толпа. Оказалось, что Сашу действительно знают буквально все, и у каждого при упоминании его имени на щеках проступал румянец. – У меня дочка на руках умирала, он весь свой паёк норовил отдать!.. – Каждые две недели у нас, в пункте переливания крови, его бы воля – всю бы отдал, да мы не разрешали... – А у меня сыночек в первую зиму умер, я его на саночках по Фонтанке везла в гробике, умаялась... помог, дотащил обоих до Смоленского, меня потом ещё домой отвёл, запретил раскисать!.. сыночка тоже Санечкой звали... – Он нам наизусть читал, Пушкина, Лермонтова, Есенина, Маяковского... так хорошо было, глаза закроешь – и будто нет войны!.. – Перед Исакием и в садах в огородах с нами постоянно возился!.. – Из-под завалов моего папу вытащил... – Саша! – Сашенька! – Опора наша! Миша почти в панике слушал этот радостный галдёж. Кажется, в самом деле, жители спасали Сашу в той же мере, в какой он пытался спасти их... и это тот, кто в начале века отдал приказ расстрелять народ! Насколько же много он пережил и передумал... а главное, почему же они все твердят в прошедшем времени?! – Где... он?.. – просипел Миша. Ленинградцы притихли. – Ох, да что же мы, в самом деле! – первая девушка, Неля, всплеснула руками. – Совсем с радости одурели... я Сашеньку видела рано утром, он ещё сказал, что хочет сегодня пройтись по Невскому, если он срочно не нужен... – она вдруг сморщилась, и слёзы покатились по её впалым щекам. – Нужен, конечно, а как не пустить – сколько мы плакали все, когда с недели две назад Невский снова стал Невским, а не 25 октября... Миша больше не стал слушать. Он молча обнял плачущую девушку, поцеловал её в лоб и бросился в сторону города. Толпа перед ним расступилась, пропустив. Когда он уже превратился в отдалении в точку, чей-то тонкий голос наивно произнёс: – Глаза у мальчика такие хорошие были, голубенькие, как небо летом...

***

У Миши был ключ от нынешней Сашиной ленинградской квартиры на восстановленном в историческом звании Невском проспекте. Не представляя, где искать Сашу сейчас (а он, Миша, пробежал весь Невский), Московский решил дождаться его дома. Да, это могло занять время, но носиться по всему городу было совсем бессмысленно. Тем более что это было больно. Михаил никогда не считал себя сентиментальным. Но когда он, летя по Ленинграду, видел изуродованные бомбёжками здания, таблички про опасные стороны во время бомбёжки, изрытые воронками и местами всё ещё засыпанные хламом улицы, покрытые маскировочными сетками храмы, медленно бредущих вдоль домов людей, закутанных в тёмное, ему хотелось сесть на землю и зарыдать. Поэтому он и бежал – чтобы не видеть, не замечать, не растравлять себя, не думать... может, поэтому он нигде и не нашёл Сашу – потому что боялся его увидеть? Ключ повернулся в скважине, и Миша оказался на пороге знакомой квартиры. Тут было темно и тихо. Поборов желание разуться (пол явно этого не предполагал – судя по следам подошв), Михаил с замиранием сердца толкнул дверь в спальню. Она не поддалась, и Московский толкнул сильнее. Отсыревшее дерево нехотя заскрипело и поддалось. Миша заглянул внутрь. Сердце болезненно сжалось. Очевидно, Саша здесь или не бывал, или бывал очень редко – об этом говорили клубки пыли, разлетевшиеся по комнате. Окна были крестообразно заклеены скотчем с обеих сторон. На железной кровати не было матраса, на столе и полках не было книг. Миша, поёжившись, быстро закрыл дверь и торопливо прошёл на кухню. Его начала было одолевать паника (а вдруг Саши здесь нет и не будет?), но, войдя в эту комнату, он с облегчением выдохнул. Да, здесь жили. Окна тоже были заклеены, но сквозь них пробивался холодный северный свет. Посреди кухни стояла закопчённая буржуйка – как будто ещё тёплая. Рядом с ней прямо на пол был кинут матрас, на котором ворохом было свалено какое-то тряпьё. На грубом деревянном столе стоял маленький чугунок. Миша заглянул внутрь. На дне одиноко лежали две небольшие чёрные картофелины. Бережно прикрыв чугунок тарелкой и обойдя табуретку, Михаил присел на корточки у матраса. И вздрогнул. То, что он сначала принял за тряпьё, наполовину оказалось книгами, завёрнутыми в старую одежду. Миша наугад вытащил томик. «Медный всадник», издание 1904, первое бесцензурное... "Почему она такая лёгкая?! Москва поспешно распахнул томик и болезненно скривился. Страницы были беспорядочно выдернуты. Оставшиеся – испачканы золой и какими-то разводами. Миша листнул в самое начало. «Люблю тебя, Петра творенье...» Строчка закончилась. После неё лист был оборван. Но эта, эта! «Люблю тебя» было подчёркнуто зелёными чернилами, над строчкой – надпись торопливым почерком: «Люблю, Саша!» Миша захлопнул книгу и прижал её к груди. Сложно не узнать свой почерк, даже когда так изменился и глаза из голубых стали красными. Сложно, сложно... это с потолка капает? Почему на руку упала капля? Шорох в прихожей заставил Михаила вздрогнуть и вскочить на ноги. Всё ещё прижимая несчастную книгу к груди, он кинулся на шум, но после приглушённого полусвета кухни Москва ничего не видел. Чертыхнувшись сквозь зубы, он негнущимися пальцами выхватил из кармана шинели зажигалку и щёлкнул ею. Зажёгшийся с третьего раза огонёк выхватил из темноты знакомые до рези в сердце серые глаза, едва различимые под заляпанными и заклеенными очками. Повисла потрясающая тишина. Казалось, даже часы забыли, как стучать. Саша разжал ослабевшие руки. Небольшие деревянные поленья, которые он прижимал к груди, как маленького ребёнка, с глухим стуком рассыпались по полу. – Миша, – скорее выдохнул одними губами, чем произнёс он, вытянув вперёд дрожавшую руку. – Миша, это... ты?.. Михаил больше не думал. Огонёк погас и полетел вместе с Пушкиным к дровам.

***

Ленинград полулежал на плече Москвы. Тот беспрестанно гладил его по спине, на которой проступал каждый позвонок, чувствовалась каждая, даже самая маленькая косточка. Они стояли у кухонного окна, сквозь которое всё так же пробивался потеплевший свет. – Я каждый день тебя ждал, – прошептал Саша. – А тебя не было... и я подумал... – Были дела, – угрюмо пробормотал Миша, сердце которого грозилось выпрыгнуть из груди, а в висках что-то тяжело билось. – Конечно, я знаю, – поспешно согласился Ленинград. – Я же не виню... В тишине не хватало только тиканья часов. – Прости меня, – прошептал Миша, зажмурившись. – Я мог найти время. Я... боялся. Ему показалось или Саша действительно вздрогнул? – Я понимаю, – тихо ответил Саша, судя по голосу – улыбаясь. В этом звучало: «Я знаю, что на нас, ленинградцев, страшно смотреть», и надо было его разубедить... но у Миши не было на это сил. Они молчали. Саша вдруг вскинул голову: – Миша, на улице солнце! – его голос, отвыкший быть громким, сорвался на радостный хрипловатый фальцет. – Пойдём скорее! Миша отстранился и заглянул ему в лицо. Впавшие глаза Саши лихорадочно сияли. – Пойдём, Миша, пойдём скорее! – упрямо повторил Ленинград тонкими губами. На его пергаментных щеках, как и на щеках его горожан там, у перевалочного пункта, горел нездоровый румянец. Москву захлестнула удушающая, одуряющая волна нежности вперемешку с щемящей жалостью. Ему до безумия захотелось подхватить Ленинград на руки и со всех ног выбежать на улицу, к неяркому зимнему солнцу, чтобы оно хоть немного обогрело измождённого Сашу. Миша уже готов был сделать это, но что-то в последнюю минуту остановило, и он просто сжал тонкие, как у ребёнка, Сашины запястья. – Пойдём, – твёрдо согласился он. Саша, растерявшийся было на секунду, просиял и заторопился на выход. О том, правда ли у Миши глаза на мгновение стали знакомо-голубыми, он подумает потом. – Миша, скорее! Миша, быстрее! Что ты такой медленный, Миша! На самом деле, он сам налетал на стены, путался в ногах и мешком болтавшемся на нём пальто. Миша, наоборот, поддерживал его и тянул в нужную сторону, безропотно снося все возмущения в свой адрес. – Солнце... Миша, солнце, смотри, смотри! Снова будет весна! Михаил вновь вынужден был со спины поймать запрокинувшего голову Александра. Тот то смеялся, то плакал, то бормотал что-то под нос, не замечая, что Миша придерживает его за локти. А Миша смотрел на Сашу, чувствовал его острые кости, ощущал его жар и дрожь и молча глотал предательские слёзы.

***

– Я привёз тебе... лично тебе кое-что, – Московский возился с заплечным мешком, который бросил на стол в Сашиной квартире. Саша, утомившийся от всплеска эмоций, полулежал на матрасе, отодвинув книги в сторону, и доверчиво и кротко следил за Мишиными нетерпеливыми резкими движениями. Миша чувствовал этот взгляд и торопился ещё больше, думая, что Саша ждёт. Но Ленинград не ждал. Вопреки ожиданиям Москвы, его не интересовало содержимое мешка – его интересовал сам Миша. Несмотря на всё, что было до блокады, сейчас Саша с затаённой грустью внимательно разглядывал стоявшие жёстким ёжиком короткие светлые волосы, очередную суровую морщинку между бровей, скорбно сжатый изгиб, в который привычно складывались губы Миши... – Вот! – Миша, справившийся с завязками, поспешно грохнулся перед Сашей на колени и принялся, не глядя, совать ему всё, что попадалось под руку. – Сахар! Мука! Картошка! Я видел, у тебя есть, но вот ещё! Хлеб, Саш, вот! Колбаса – копчёная, другой нет, но хоть так... и лучшее – смотри! – он торжествующе потряс рукой с консервной банкой. – Тушёнка, Саш, говяжья и свиная! Самая лучшая, что в стране сейчас есть!.. Он заглянул в лицо Саше, надеясь увидеть вновь улыбку, но вместо это поразился и замер. – Саш?.. Тот смотрел на разложенные перед ним богатства, и казалось, что каждый мускул его лица подрагивает. Это было... страшно? – Спасибо, – прошептал Александр, трясущимися пальцами взяв у Михаила консервную банку. – Спасибо... я... – Саша... – Миша наклонился было к нему, но ничего не успел сделать. Ленинград вдруг вскочил на ноги (откуда силы взялись?) и схватил обе банки консервов и колбасу. Глаза у него снова лихорадочно блестели. – Саша! – Москва тоже испуганно подорвался. – Что ты... Александр внезапно развернулся и кинулся вон из квартиры. Михаил, чуть ли не в панике, – за ним. – САША! Удивительно – но он не мог его догнать. Только не потерять из виду. Саша, почти не глядя, потрясающе лавировал по разбомбленным улицам. Миша же спотыкался через каждый шаг, несмотря на то, что был на несколько порядков сильнее и здоровее его. Не потерять бы, не потерять... полы Сашиного тёмного пальто и так почти сливались с улицами... Саша вдруг нырнул в какую-то арку. Миша – за ним. Один из знакомых дворов-колодцев, только разбитый... Саша жил здесь в двадцатые в коммунальной квартире. Хлопнула тяжёлая дверь – значит, Саша юркнул внутрь. Миша бросился вслед. Он запыхался, он чувствовал смесь страха и раздражения. – АЛЕКСАНДР! Миша замер. На площадке через лестничный пролёт Саша стоял перед какой-то плачущей женщиной. – Возьмите, прошу, возьмите! – настойчиво уговаривал Саша. – Куда вы... что же вы... откуда... – всхлипывала женщина, утирая лицо платком. – Возьмите, пожалуйста, поделите между больными и с соседями! – Саша почти насильно всучил ей то, что держал в руках. – Я вам клянусь, они не запятнаны кровью, это мне привёз только что очень близкий человек из Москвы, клянусь, возьмите! – Люся, кто там?.. – донёсся сиплый голос из квартиры. Женщина, давясь слезами, обернулась было, чтобы ответить. Саша этим воспользовался. Мимоходом обняв её, он буквально слетел с лестницы, чуть не сбив с ног Московского и не заметив его. – Сашенька, куда же вы?! Михаил бросился за ним. Он тоже не понимал, совсем ничего не понимал, и оттого злился. Зачем сейчас эта жертвенность, когда блокада снята? Ведь голод уже побороли… И что это за побег? Откуда у Александра силы? Внезапно Мишу озарила догадка, и он, побледнев, выскочил на улицу. – САША! Так и есть – Саша стоял на коленях в мокром снегу и, тяжело, рвано дыша, согнувшись пополам, держался за впалый живот. Миша сгрёб его в охапку и уложил к себе на колени. – Саша! – П-прости, – задыхаясь, бескровными губами улыбнулся Саша. – Я п-по прив-вычке... – Саша, блокаду сняли! Больше не будет голода! Тебе нужно есть!.. – Миша никак не мог понять, кого из них двоих потряхивает. Может, обоих? – Я... не могу, – Саша запрокинул голову, глотая ртом воздух. – Я не могу... я вижу... их голодные глаза... – БОЖЕ МОЙ, КАК ВКУСНО! – раздался неистовый вопль над их головами. Миша едва не подскочил. А Саша ещё раз дёрнул обоими уголками губ... и потерял сознание. – САША!!! Миша бежал по тёмным улицам с Сашей на руках. И ему было так жутко, что щуплое тело Ленинграда весило не больше, а то и меньше, чем в те года, когда Саша Романов был совсем ещё ребёнком и ему, Михаилу Юрьевичу, приходилось порой относить заснувшую за делами юную столицу в постель. Потом, в квартире, в свете огарка свечи, он медленно кормил Александра кусочками хлеба, присыпанного сахаром, и картошки. В буржуйке трещали поленья, пережившие самые суровые морозы книги высились стопкой на подоконнике. Радио, добытое у соседей, играло что-то из Чайковского. Саша, закутанный в своё и Мишино пальто, послушно брал тёплыми губами из Мишиных пальцев еду и старался жевать её, борясь с желанием проглотить в тот же момент. Он не плакал, но Миша то и дело вытаскивал из кармана платок и стирал мокрые дорожки с Сашиных щёк. Миша смотрел пустыми глазами на пляшущие на стене тени и не мог думать ни о чём. Только чувствовать раздирающие сердце счастье и боль.

***

– Дальше всё стало, как прежде, – тяжело вздохнул Московский, допивая уже пятый стакан коньяка. – Я уехал, надо было воевать, он остался... снова увиделись мы тоже на Параде летом, и это было уже другое, – он помолчал и глухо подытожил: – Я так и не могу себе простить, что не отнёс его к солнцу сам. Костя молчал. Миша тоже. В баре было почти тихо – где-то вдалеке слышался негромкий Сашин голос и короткие напряжённые реплики Коли. – Михаил Юрьевич, вы, конечно, сволочь, но куда смелее меня, – негромко заметил Костя. У него в третьем стакане ещё оставался коньяк на дне. – Мне нечего вам возразить... – хмыкнул тот. – ... но у Саши на улице сейчас солнце. Если вы понимаете, о чём я. Миша вскинул голову. Взгляд у Кости был удивительно мягкий. – Простите?.. – пробормотал Москва. – Прощаю, – кивнул Екатеринбург. – Конечно, время уже ушло. Но лучше поздно, чем никогда. Поверьте – я это только что проверил. На этой неделе Мише пришла в голову гениальная идея устроить заседание в Петербурге, чтобы уставшему Саше не пришлось мотаться туда-сюда. Это было хорошей идеей, тем более что многие остались погостить на мероприятия в память блокады и поздравить Сашу с очередной годовщиной. Но Московский оказался даже дальновиднее, поэтому дислокацией заседания выбрал не Невский, а Набережную лейтенанта Шмидта на Васильевском, рядом с Горным, Академией художеств и Благовещенским мостом. Здесь, в отличие от соседней Университетской набережной, водились и бары, в один из которых и заглянули аж четыре столицы округов... Миша медленно недоверчиво заулыбался. Костя смотрел прямо и серьёзно. – Вызовете скорую, если что? – Михаил спрыгнул на пол со стула. – Новосибирск неплохо оказывает первую помощь, – тонко улыбнулся Константин. – Но если не хватит, то разумеется. Миша благодарно кивнул, развернулся и уверенно направился в сторону Сашиного голоса. Костя взял свой недопитый стакан и приготовился. – Здравствуйте, Михаил Юрьевич... – Миша, а ты что здесь делаешь? Миша? Миша, ты напился? Миша, что тебе надо? Миша, что ты творишь?! МОСКОВСКИЙ, ПОСТАВЬ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО!!! КАКОЕ ЕЩЁ СОЛНЦЕ?! Миша, уверенно держа на руках брыкающегося (но не сильно) ошалевшего Сашу, прошёл к выходу. – Костя, это что такое?.. – Коля, оказавшийся тут же, часто моргая, остановился рядом с Костей. – Да так... идём, – Константин загадочно улыбнулся, допил коньяк и, взяв Николая за локоть, направился вслед за Москвой и Петербургом. – Московский, ты – дурак... – в сердцах подытожил Саша, перестав вырываться. Он, запрокинув голову, зажмурился, подставив лицо первым тёплым солнечным лучам. – Дурак... – Так надо, Саш. Так надо, – Миша вместо неба смотрел в лицо Саши и ласково улыбался. Петербург фыркнул и совсем расслабился. Солнце, казалось, растопило в его лице какую-то холодную жёсткость, и Сашины губы тоже сложились в улыбку – счастливую. – Я так ничего и не понял, – шёпотом пожаловался Новосибирск на ухо Екатеринбургу. – Маленький ещё, – Костя кивнул. – Со временем тоже поймёшь. – Московский, куда?! Уронишь меня – убью! – НА НАБЕРЕЖНУЮ! Костя рванул за ними, Коля, которого Екатеринбург всё ещё держал за локоть, тоже. Миша выскочил на набережную, перелетев на последние секунды зелёного светофора. Саша в панике вцепился в его плечи и ругался – правда, всё ещё цензурно. Но Московский, игнорируя удивлённые взгляды прохожих, оказался у гранитных парапетов и усадил на них Романова. – ... ну и что это было? – ворчливо поинтересовался покрасневший Саша, свешивая ноги вниз. – Как что? – ухмыльнулся Миша, обводя широким жестом Неву. – Солнечный Петербург! Саша проследил за его жестом и против воли заулыбался. С набережной открывался потрясающий вид. Распогодилось, и небо было чистым-чистым, отражаясь вместе с парадными зданиями в залитой дождями поверх льда Неве. Солнечные лучи плясали на стёклах и крышах, ветер трепал виднеющиеся вдали алые флаги на Дворцовом и андреевские на Адмиралтействе. Петербург всегда был сказочным городом, но в солнечные дни – особенно. – ... ладно. С тобой трудно спорить, – признал Саша, с нескрываемым удовольствием болтая ногами. Вместо ответа Миша обнял его за талию. Оба счастливо улыбались. Улыбался и Костя. И, начиная понимать, – Коля. – А Михаила Юрьевича когда-нибудь называли царевичем? – шёпотом спросил он у Кости. – Наверняка Саша в имперские годы чем-то похожим страдал, – тихо хмыкнул Екатеринбург.