4. Изнутри. Вокзал

– Саш, а ты сам... что вспоминаешь в эти дни? – неожиданно спросил Коля, когда они вчетвером (Костя и Миша временно не косились друг на друга с неприязнью) сидели в просторном номере гостиницы. Коля при этом примостился на подоконнике, Костя – в кресле, Миша – на краю кровати, а Саша просто на полу. – Я сам? – Саша задумчиво отвёл глаза в сторону. Он сидел, прислонившись спиной к коленям Московского. – ... наверное, начало и конец. – То есть? – Костя нахмурился. – Начало блокады?.. – Не совсем, – Романов грустно улыбнулся. – Начало войны – когда уехал Михаил Юрьевич. – Я? – Миша растерянно наклонился, чтобы заглянуть ему в лицо. – Это было так важно?.. – О, – Саша прикрыл глаза, – конечно... ведь я смотрел на уходящий с тобой поезд дважды – в июне 41 и в феврале 44. И это было... что-то очень большое. И – разное. Миша вздрогнул. Ну конечно. Как он мог забыть?

***

Июнь 1941 года – Вот и... всё, – суховато пробормотал Михаил, обернувшись. – Мне пора. Сейчас будет отправление. – Да, – Александр отрешённо, словно не осознавая происходящее, кивнул. Оба подняли глаза. Миша сглотнул. Саша плотно сжал губы. С секунду поколебавшись, Москва протянул ладонь: – Тогда... прощай?.. Ленинград потерянно заморгал. Вот как? – До свидания, Миша, – мягко поправил он Московского, крепко пожав ему руку. Тот кивнул, разжал пальцы и, ссутулившись, побрёл к поезду. Саша смотрел ему в спину и не видел ничего за дымкой воспоминаний. Революции, гражданская, репрессии... процессы, расстрелы... первые пятилетки, солнечный свет... свет? Война?! Он вздрогнул. Пелена как будто упала с глаз, и он увидел всё в болезненно резких очертаниях. – МИША! Михаил озадаченно обернулся почти у самых дверей вагона – ровно вовремя, чтобы поймать налетевшего на него Александра. – Миша, береги себя, пожалуйста, – скороговоркой выдохнул Саша ему в щёку, судорожно обняв Мишу за плечи. – Ты нужен стране... и мне. – Саша... – Москва зажмурился, крепко обняв его в ответ. – Я... "ПОЕЗД ОТПРАВЛЯЕТСЯ!" Они разжали объятия и шарахнулись в разные стороны. Миша вспрыгнул на подножку ближайшего вагона. Саша оказался в толпе плачущих, машущих платками на прощание женщин. – Ты тоже осторожно! – крикнул Миша, пытаясь перекричать шум набирающих скорость вагонных колёс. – СЛЫШИШЬ, САША?! Ленинград улыбнулся и поднял руку в знак прощания. Он не бежал вслед, как многие вокруг него. Но что-то остро надломленное виделось в его стройной высокой светлой фигуре. Таким Миша и запомнил его на долгие, бесконечные и страшные следующие три года. Всякий раз, когда он думал о взятом в кольцо блокады Ленинграде, перед глазами вставало бледное Сашино лицо, его грустные глаза за будто матовыми, несмотря на солнечный свет, очками, мягкая улыбка, затаившаяся в уголках губ, и ладонь, замершая над чужими головами. Сердце у Москвы тогда болезненно защемило от мрачного предчувствия, но он попытался списать это на общее состояние страны. Саша тоже запомнил Мишу именно таким – взъерошенным, немного растерянным, отчаянно машущим ему на прощание. Вместе с тем, в лице Москвы он успел заметить что-то если не новое, то по-новому освещённое, – сплетенье каких-то железных конструкций, напрягшихся страшно. Не в первый раз Мише предстояло спасать страну. Но разве от этого менее жутко?.. Саша не стал дожидаться, пока поезд совсем скроется из виду. Как только он перестал различать Мишину фигуру, он тут же развернулся, одёрнул рукава рубашки, нахмурился и решительным шагом направился к выходу с вокзала. Пришла война – а значит, надо воевать. И он не имеет права молча отсиживаться в уголке. Россия, а ныне Советский союз – его родина, какие бы сложные отношения у них ни были. Пора было создавать пункты мобилизации, договариваться о поставках оружия, связываться с городами области, прежде всего – с братом, Кронштадтом. До Европы отсюда рукой подать – значит, нужно быть начеку. Но лицо Миши он тоже долго, бесконечно долго вспоминал в одинокие и страшно длинные блокадные ночи.

***

Февраль 1944 года – Ну вот... – Миша поставил чемодан на платформу. – ... мне пора, – он повернулся к Саше. Тот молча кивнул. Взгляд у него, как и тогда, почти три года назад, был рассеянный. Но не холодный и отрешённый, а тёплый, задумчивый. Москва держал Ленинград за руку от самого дома и всё ещё боялся отпустить. Ему казалось, что, стоит только разжать пальцы, как тонкая, совсем узкая Сашина ладонь выскользнет из руки, а сам Александр покачнётся – и растает в утренних сумерках. – ... да, – наконец, негромко произнёс Саша. На перроне было не так много народу, как в прошлое их прощание, и никто не толкался. – Спасибо, что приехал. Для меня это было бесконечно важно. – Я не мог не приехать, – тихо возразил Миша. Саша немного повернул голову – и их глаза встретились. Миша так и не мог понять, чего ему хочется больше всего – зацеловать Сашино лицо или просто самому заплакать. В конце концов, он привлёк Александра к себе и крепко обнял, не в силах словами высказать всё, что он чувствует. А Саше ничего другого и не надо было. Он уже успел прочитать в глазах Михаила всё – гордость, восхищение, страх, нежность... любовь. Прикрыв глаза, Ленинград прижался щекой к плечу Москвы, чьих красных глаз он больше не боялся. – Ты тёплый, – улыбнулся Саша, вдыхая напоследок запах, по которому так скучал. Всё-таки Миша по-прежнему был Мишей. В этом было облегчение и радость. Тот хмыкнул вместо ответа, на мгновение отстранился, быстро скинул незастёгнутую шинель, накинул её на Сашины плечи и снова крепко обнял его. – Миша... – Ничего, у меня запасная есть. А тебе нужно – ходишь тут... зябнешь, – последнее слово он сказал как-то хрипло. Оба притихли. Миша вдруг прижался губами к Сашиному лбу: – Саш, я тебе обещаю... скоро всё закончится. Совсем скоро. Клянусь. – Знаю, – едва слышно, почти эхом отозвался Саша. – Только... Всё-таки береги себя, Миш. Московский зажмурился до звёзд в глазах. – "Береги себя" от тебя после блокады звучит почти как издёвка, – пробормотал он со смешком. – Я совершенно серьёзен, – возразил Невский. – Ты... мне нужен. И стране... тоже. Миша замер. "ПОЕЗД ОТПРАВЛЯЕТСЯ!" Москва чудовищным усилием воли заставил себя разжать руки. Ленинград отступил на шаг. – Беги, – мягко улыбнулся он. – Пора. Миша кинулся к уходящему поезду и опять, как в прошлый раз, вскочил на подножку. В горле у него отчаянно першило, холодный ветер дул в спину. Он вскинул голову. Саша стоял на платформе чуть поодаль от других провожающих и, придерживая одной рукой Мишину шинель (огромную для него!) на плечах, махал рукой. Очки, покрытые трещинами и заклеенные кое-где скотчем, поблёскивали, хотя небо было пасмурным. – САША! – Миша наклонился вперёд, против движения набирающего скорость поезда. Саша озадаченно вздрогнул, сделал шаг вперёд, другой... и вдруг, сорвавшись с места, побежал. – Что?.. – САША, ЭТО ТЫ! ТЫ БЕРЕГИ СЕБЯ! – на пределе лёгких выкрикнул Миша, совершенно не обращая внимания на то, что лицо у него как будто стало мокрым. Саша остановился у края платформы, будто споткнувшись, застыл на мгновение – и вдруг, зажмурившись, засмеялся. Ветер трепал его длинные кудрявые волосы, и Миша изо всех сил старался запомнить его удаляющуюся тёмную фигурку. "А вдруг снова... долго и страшно, как тогда, в июне?!" – САША! – он снова зажмурился. – Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Москва думал, что Ленинград уже ничего не слышал – слишком далеко был последний вагон от края перрона. Но порыв весеннего ветра донёс всё, что нужно было донести. Саша опустил голову и спрятал лицо в ладонях. – Я тоже тебя люблю, Миша, – прошептал он. Нужно было идти – начинался новый непростой, но счастливый день. Распределять пайки, увеличивать нормы, разгребать завалы, эвакуировать тех, кому нельзя было пока что оставаться... надо было быть с теми, кому он был так нужен – со своими жителями. Но на этот раз Саша позволил себе на мгновение замешкаться, чтобы в одиночку прожить драгоценное личное чудо.