Часть 5. Клинок памяти

На улице было уже темно, но в главном зале все горели факела, освещая неярким светом помещение. Три пана обсуждали дела насущные, разбавляя их повседневными разговорами. Они слишком устали за последнее время: земельные споры, нападения на деревни, призраки, карающие преступников. Все это очень утомляло и разум, и тело, что вопрошали об отдыхе. Алкоголь, различные яства, недоступные простому народу соблазняли забыть о проблемах хотя бы на этот вечер. Расслабленность и запах вина витали в воздухе, создавая неповторимую атмосферу. – Устал я уже от этой шайки убийц, Радциг, — обратился Дивиш к собеседнику, стоящему у витражного окна. Присоединившись к созерцанию ночного города, он продолжил: — Никаких зацепок, как будто действительно призраков ищем. — Они не убивают наших людей, так что можно не сильно беспокоится об этом. Слова пана Скалицы успокоили Дивиша. Он всегда умел подобрать правильные слова, при этом мысля рационально. — Лучше выпьем, а дела оставим на завтра, — Радциг поднял кружку, дабы чокнуться с собеседником. Дивиш улыбнулся и подумал: "Действительно сильный человек и правитель". — Стоять, ты кто такой?! — вдруг раздались крики одного из солдат, охраняющих коридор. — Туда нельзя! В зал вошел человек, чью фигуру скрывал темный плащ с объёмным капюшоном. Он скрывал лицо, оставляя видимым лишь резкий подбородок, покрытый щетиной, и тонкие губы, изогнутые в улыбке.  В глаза кидался меч, висевший на поясе. С первого взгляда простой, но при рассмотрении становилось очевидно — качественный. Клинок в потёртых ножнах из кожи, прошитой железными нитями, выдавал воина, а не дворянина. По телосложению можно было понять, что это мужчина: широкие плечи, высокий рост, грубые руки, одна из которых расслабленно лежала на рукоятке меча. Стражники сразу же окружили фигуру, направляя на нее копья, но она не двинулась ни на дюйм. — Кто вы? — голос Радцига звучал угрожающе. Все присутствующие в зале напряглись, неотрывно смотря за человеком в плаще. — Вы же сами меня искали, даже отряды солдат посылали — мужчина свободной рукой отодвинул капюшон, его голос струился спокойствием, — разве нет, отец? Ноги Радцига подкосились, пальцы вцепились в стену, пытаясь отыскать опору в этом безумии. — Ты... — голос пана дрогнул, смешав в себе облегчение и ужас. — Два года... Я молился, чтобы это был сон. Индро снял капюшон полностью, и свет факелов высветил его лицо — измождённое, но спокойное. Ни тени гнева, лишь усталая улыбка.  — Я не пришёл обвинять, — его голос звучал ровно, как будто ничего не произошло — Ты сделал все правильно, мы все доверились его слову. Радциг сглотнул ком в горле, замечая шрамы на шее сына — следы верёвок, о которых писали в донесениях о пытках Иштвана. Тишина в зале стала хрупкой, как лёд на весеннем ручье. Радциг, не сводя глаз с сына, видел в нём одновременно того мальчика, смотрящего на него с надеждой на спасение, и незнакомца, чьи руки были по локоть в крови.  — Зачем? — голос пана звучал не как укор, а как мольба. — Эти люди... Они заслуживали суда, а не... — Суда? — Индро достал из-за пояса запекшийся кинжал Марты — тот самый, что девочка сжимала в момент гибели. — Суд опоздал для них. Для девочки, что защищалась от убийц кинжалом и ее матери, что спасла меня от смерти и погибла, пытаясь защитить дочь. Он бросил кинжал его на стол. Лезвие, погнутое в схватке, зловеще звякнуло о дубовую столешницу.  — После того, как деревня сгорела, я клялся: больше ни одна мать не умрёт, защищая ребёнка. Ни одна девочка не будет смотреть на нож, зная, что я рядом. Радциг сглотнул, вспоминая донесение о расправах: тела, каждое с перерезанным горлом, отрубленные руки, державшие оружие. Его сын стал воплощением той самой жестокости, которую поклялся искоренить.  — Но ты стал таким же, как они! — пан ударил кулаком по карте. — Ты убиваешь, не давая шанса на искупление! Индро медленно развернул рукав, показав шрам от ожога — след факела, брошенного в дом Гертруды. — Они не искали искупления. Они смеялись, когда резали скот и поджигали амбары. Я даю им то, чего они заслуживают: страх и боль, которые чувствовали их жертвы. Дивиш, до сих пор молчавший, осторожно встрял:  — Мы могли помочь. Собрать отряд, найти их логово... — Как вы нашли меня? — Индро усмехнулся, и в его глазах мелькнула детская обида. — Два года вы искали труп. А я выжил. Благодаря тем, кого уже нет. Радциг закрыл глаза, чувствуя, как старые раны вновь открываются. Он протянул руку, едва не коснувшись плеча сына:  — Останься. Дай нам шанс исправить это вместе. Индро отступил на шаг, поправляя плащ. В складках ткани мелькнул платок,вышитый незамысловатым узором, который повязывала ему Гертруда — единственное, что уцелело от её дома.  Он повернулся к выходу, но задержался у двери. — Когда-то ты подарил мне имя. Теперь я дарю тебе покой: ваши люди больше не найдут моих следов. Рука юноши сжала рукоять меча. Радциг видел, как мышцы спины сына напряглись, словно у зверя, готового к прыжку. Но вместо того, чтобы уйти, Индро обернулся. Его голос, низкий и монотонный, разрезал тишину:  — Хотя... Ты хочешь понять, да? Хорошо. Пойдем со мной. Отец на секунду поколебался, но кивнул. Дивиш шагнул вперед:  — Радциг! — Нет, — пан Скалицы поднял ладонь. — Он мой сын. Ночь в лесу была живой от шепота листьев. Индро вел его по тропе, знакомой только теням. Через час они вышли к поляне. На ветвях дуба, освещённого луной, висели три тела. Радциг узнал их — беглые солдаты Тота, грабившие обозы.  — Они напали на деревню у Високи, — Индро ткнул мечом в ближайший труп. — Убили кузнеца, насиловали его жену. Их предводитель... — он сорвал с пояса окровавленный мешочек и высыпал на землю отрубленные пальцы с перстнями. — Любил хвастаться награбленным. Радцига скрутило от непомерной жестокости сцены, представленной перед ним. — Зачем... Зачем ты показываешь мне это? Индро присел рядом с содержимым мешочка, его лицо в лунном свете казалось мраморной маской:  — Чтобы ты понял: твой суд — игра в благородство. Они смеялись, отец. Смеялись, как солдаты Иштвана, когда поджигали Скалицу. Пан посмотрел на сына, ища в его глазах хоть искру сожаления. Но видел лишь пустоту. — А ты? Ты теперь смеешься, убивая? — голос Радцига дрожал.  Индро поднял взгляд к звездному небу: — Я не смеюсь. Я считаю. Каждый из них — спасенная жизнь от их зверств. Он встал, отряхивая плащ от хвои. Радциг схватил его за запястье:  — Остановись. Прошу. Пока не поздно. Индро посмотрел на отцовскую руку, сжимающую свою, и аккуратно высвободился:  — Слишком поздно. Но если хочешь попробовать меня остановить... — он бросил к ногам Радцига окровавленный кинжал Марты. — Приезжай завтра на мельницу у Тальмберга. Приведи своих судей. На рассвете Радциг стоял у ворот мельницы с отрядом стражников. Внутри послышались крики. Когда они ворвались, картина заставила даже ветеранов побледнеть: Индро, пригвоздив главаря банды к столу, медленно резал ему живот тупым ножом.  — Ну как тебе? — Индро обернулся, его лицо забрызгано кровью. — Это тот, кто сжёг мельника с детьми. Хочешь забрать его в тюрьму? Радциг, дрожа, выхватил меч:  — Прекрати! Это... это бесчеловечно! Индро рассмеялся. Звук эхом отразился от стен.  — Человечность? Ее выклевали вороны из трупов невинно убитых, — он пнул окровавленное тело. — Можешь забрать этого ублюдка. Посмотрим, спасёт ли твой суд хоть одну душу. Когда стражники унесли полумёртвого бандита, Радциг остался наедине с сыном, не веря в происходящее.  — Ты стал монстром, — прошептал он.  Индро поднял с пола игрушечную лошадку, вырезанную из дерева — очевидно, принадлежавшую ребёнку мельника.  — Монстр? Нет. Монстры — они. — Он бросил игрушку в огонь. — А я.. я лишь стал их зеркалом. Призрак вышел из дома и скрылся в одному дьяволу известном направлении. Радциг каждую ночь просыпался в холодном поту, видя в кошмарах лицо сына. Но утром он отправлял отряды по следам Индро — не чтобы поймать, а чтобы успеть. Успеть до того, как сын вынесет приговор. А Индро оставлял на местах расправ «цветы Марты» — васильки, пробивающиеся сквозь пепел. Он знал: отец однажды придёт за ним.