Часть 20

      Ох, вот он и стоит — наш модный герой в покореженном платье, с фингалом и моральной травмой на всю жизнь. Я не смотрела на него — я смотрела на жизнь, на её юмор, тонкий, как лезвие бритвы, и внезапный, как упавший кирпич на башку.       Вот так она и даёт подсрачники — элегантно, со смыслом, и желательно в публичном месте, чтобы наука была на века.       Жданов стоял, как после вылазки в ад и обратно. На каблуках. Причем с явными проблемами в нижней навигации — ноги у него разъезжались, как у пьяного лосенка на катке. Мы с Милко подхватили его под руки, иначе он бы в очередной раз обнял пол.       — А что, кстати, с его машиной? — спросила я у Смирнова, когда мы уже собирались направиться к выходу.       — На штрафстоянке. — буркнул он. — Но ваша подпись нужна.       — Какая подпись, если вы еще ничего не оформляли? — прищурилась я.       Не хватало мне ещё, чтобы эта история мутировала в дело.       — ДТП оформили. Чтобы машину забрать. — пояснил он, пожимая плечами, как будто это был логичный ритуал: сперва дефиле в платье, потом авария, потом автограф.       — Ясно. — повернулась к Жданову. — Андрей Палыч, давайте свою писульку. — щелкнула пальцами перед его лицом, как перед котом, который заснул с открытыми глазами.       Он вздрогнул. Медленно посмотрел на меня, как будто я была призраком, пришедшим из лучшего мира.       — Катенька… — выдохнул он, с выражением благодарности, достойным сцены в «Титанике». — Спасибо вам, что спасли.       И, конечно же, полез обниматься. Я уже приготовилась отпрыгивать, как гимнастка на соревнованиях, но Милко оказался быстрее: он одной рукой поймал его за шарфик и резко потянул назад, как за поводок неадекватного пуделя.       — Руки держи при себе, Жданов. — фыркнул он. — Ставь подпись и поехали. Между прочим, уже два часа ночи. Все хотят отдыхать. Я, например, хотел бы выспаться и забыть, что видел тебя в этом платье.       — Да-да, конечно! — закивал шеф, пританцовывая на каблуках. Видимо, остаточное возбуждение от тюрьмы еще гуляло по организму.       И тут, как по заказу, голос из камеры:       — Эй, малыш! А номерок не оставишь? — раздалось с томной ухмылкой.       Жданов не успел повернуться, как в жирный конец этой сцены влезла рука — и ущипнула его за зад.       Классика! Как десерт после трагикомедии.       — РУКИ, БЛЯТЬ! — взвизгнул он так, будто не ущипнули, а вкололи прививку от жизни.       Он схватил ручку, расписался, будто подписывает приговор, выхватил квитанцию и свой телефон, как вор клада, и выскочил на улицу со скоростью, достойной олимпийского спринтера.       Я посмотрела ему вслед и тихо усмехнулась.       Может, хоть теперь начнёт ценить нормальную жизнь. Где нет каблуков, штрафстоянки и ласковых уголовников с нежными прозвищами. А может и нет. Жданов же.       Милко рядом тяжело вздохнул.       — Нам точно за него двойную премию дадут?       — Скорее духовную компенсацию. Типа роста личности через страдание.       А впереди — ночь, город, и шеф, который теперь никогда не забудет, что значит быть Красной Шапочкой в камере с Волками.       Мы поблагодарили участкового — я, как воспитанная, Милко — как модельер, которому очень не понравился цвет формы и вышли в ночь.       Холодная, паскудная, коварная ночь. Та самая, что не прощает платьев без подкладки и отсутствия верхней одежды. Жданов стоял, переминаясь с ноги на ногу, как будто ему срочно нужно было в туалет, но он потерял все направления, ориентиры и смысл жизни. Дрожащий, побитый, оскорбленный.       — Чем же вы думали, когда шли на выход в таком виде, без куртки или хотя бы пиджака?! — фыркнула я, скидывая с себя рубашку.       Нет, ну серьёзно. Вот кто идет тусить в платье и забивает на верхнюю одежду? Даже я в свои самые дикие девичьи годы знала: либо ты страдаешь ради моды, либо ты выживаешь. Он, похоже, решил совместить оба варианта.       Я протянула ему рубашку — мужскую, разумеется. Я ведь не из тех, кто носит мимими-фигню с котиками.       Жданов с благодарностью кивнул и натянул её, кряхтя, как дед, который наконец нашел валидол.       И тут вторжение розового фламинго. Милко резко зашипел — прямо как кофемашина, которой не налили воды — и накинул на меня свой кардиган. Огромный, пушистый, с запахом парфюма, который стоил как полмашины. Меня буквально завернули, как изысканный буррито.       — А о себе вы не думаете?! — буркнул он, смотря на меня с упреком, будто я с моста прыгнула, а не просто поделилась рубашкой с обосранным жизнью шефом.       Я улыбнулась. Такая, знаете, ласковая, теплая улыбка, как у женщины, которая точно знает, чего хочет. На миг прижалась к Милко. Легонько. Но выразительно.       — Для этого у меня есть вы. — прошептала я.       Он выдохнул, прикрыл глаза, и я увидела, как у него на секунду сместилась орбита. Опа, поплыл. Словно захотелось зафиксировать это мгновение где-то между шелком и сандалом.       И тут, конечно, наш любимый драматург Жданов решил вернуть себе внимание.       — Что между вами происходит? — подозрительно спросил он, застегивая на себе мою рубашку.       М-да, мужские рубашки хороши тем, что в них удобно прятаться от жизни — и не видно, что у тебя моральный фингал размером с Антарктиду.       — Спасибо, Катя. — пробормотал он, но я уже отвлеклась.       Милко обернулся и нахмурился.       — Не твоё дело. Поехали, доставим тебя домой. — процедил он сквозь зубы и уверенной походкой «я слишком красив, чтобы спорить» пошёл к машине.       Жданов тяжело вздохнул, поправил рубашку и качнул головой:       — У меня, скорее всего, Кира дома. А я не могу показаться перед ней в таком виде.       Я чуть не фыркнула.       В таком виде? Дорогой, ты выглядишь так, будто тебя похитили инопланетяне, использовали как манекен для обучающей практики и выбросили обратно на Землю. Кира? Она должна встать и аплодировать тебе стоя за попытку выжить.       — Сомневаюсь, что она у вас дома, — пожала я плечами. — Но вы можете позвонить. Она ведь вам звонила — может, волнуется.       Он кивнул, достал телефон, набрал номер. Мы с Милко переглянулись: сеанс семейной психодрамы начинается.       — Алло, Кирочка? Да-да, со мной всё в порядке… Я чуть-чуть попал в аварию. — сказал он так, как будто «чуть-чуть» означает: «подумаешь, врезался в спецтранспорт и подрался с полицией в платье».       — Машину забрали на штрафстоянку… Я сейчас вызову такси и поеду домой. Ты меня ждёшь? — его лицо немного вытянулось. — А, ты сегодня у себя… Ну, хорошо. Тогда спокойной ночи, дорогая.       И он отключился.       — Ну что, поехали домой. Один, не в паре и с кармой под снос. — пробормотал он, смотря в небо, как в пустоту.       А я вот смотрела на Милко. Ведь моя ночь ещё не закончилась. И, может, она только начинается.       Мы ввалились в машину с усталым облегчением, как будто не спасали шефа из отделения, а вытаскивали кольцо Саурона из жерла Мордора. Жданов плюхнулся на заднее сиденье, как побитый лебедь, в моей рубашке, с глазами человека, познавшего дзен через жопу.       Машина тронулась, и я поймала свое отражение в зеркале — растрепанная, в пушистом кардигане цвета жевательной резинки, но при этом... вполне довольна. Ночь выдалась не из скучных.       До квартиры шефа мы домчались за двадцать минут — ехали с ветерком, как будто сжигали все мосты по пути. Жданов жил, кстати, совсем недалеко. Кто бы мог подумать — столько пафоса, а маршрут почти пешеходный.       — Дальше сам справишься? Или тебя до квартиры довести? — ехидно спросил Милко, заглядывая назад. — А то вдруг тебя поджидают приключения и в подъезде. Вдруг снова захочешь спеть «Катюшу» на лестничной клетке в платье?       — Дальше я сам справлюсь, — сдержанно кивнул шеф. — Спасибо, что помогли…       И улыбнулся. Искренне. Как человек, который вдруг осознал, что спасение может прийти в лице женщины в джинсах и модельера в пушистом кардигане.       Я повернулась к нему через плечо:       — Андрей Палыч, на понедельник запасайтесь валерьянкой. Я ведь в клуб приехала не одна.       Сказано было спокойно. Но внутри я прямо почувствовала, как там, за лбом у него, взорвался мини-фейерверк тревоги.       — Вы имеете в виду… что меня видел кто-то из женсовета? — голос дрогнул.       Я выдержала театральную паузу. Драматург во мне щелкнул пальцами.       — Да. Маша, Шура… Амура.       Он побледнел.       — И почему я не удивлён? Жизнь меня совсем не любит в последнее время.       Жданов жалобно простонал и приложил руку ко лбу, как благородная дама в старомодной пьесе.       — Жданчик, тебе полезны такие встряски, — фыркнул Милко, не скрывая удовольствия. — Ключи у тебя хоть остались? Или ты их оставил в поцелуе с тем колоритным мужчиной из камеры?       — Нет… Я их спрятал в лифчик… — прошептал Андрей Палыч, словно произносил мантру, которой стыдно даже перед зеркалом.       — Ох, вам к лицу этот милый румянец, — не удержалась я. — Гармонично смотрится с длинными ресничками. Я теперь понимаю тех мужиков в камере. Из вас вышла прелестная женщина. Даже я бы задумалась…       — Катя!! — выдохнул он с таким отчаянием, будто я сейчас выдам запись с камеры журналистам.       Он выскочил из машины с грацией раненого кабана и захлопнул за собой дверь.       Мы с Милко рассмеялись, синхронно, с тем самым чувством «ну наконец-то этот цирк уехал».       — Ну наконец. А то ещё бы полчаса трындел, — протянула я, облокачиваясь на окно.       — Красиво вы его выпроводили, — хмыкнул Милко, включая поворотник. — Ну что, теперь — домой? Или всё-таки... прогуляемся ещё?       Я обернулась к нему, чуть приподняв бровь.       — Я бы с радостью, но боюсь, у моего отца случится инфаркт. Уже слишком поздно.       — Но ведь он знает, что вы со мной, — ухмыльнулся Милко, опуская голос до бархатного.       И тут меня осенило. Точно. Отец, скорее всего, сейчас сидит у окна, пьёт чай с валерьянкой и думает: «Ну, с этим хотя бы не забеременеет».       Я хихикнула:       — И что вы предлагаете? — мягко улыбнулась я, почувствовав, как под кожей разливается что-то… вкусное.       — Для начала — перейти на “ты”.       Он посмотрел мне в глаза. Прямо. Без фильтров.       — Согласна. — ответила я.       Просто. И спокойно. И это было так... правильно.       — Ты голодна? — спросил он, заводя машину, будто между прочим.       Но голос его стал другим — глубже. Теплее.       Я посмотрела на него, прикусив губу, и прошептала:       — Безумно.       Но мы оба знали, что речь шла не о пицце.       И ночь, такая уставшая и долгая, вдруг снова развернулась, как черный бархат, готовый принять нас в свои объятия.       Честно? Я не имела ни малейшего понятия, куда он меня вез. Может, к бабушке в деревню, может — в логово вампиров. Но вот что я знала точно: всю дорогу я смотрела только на него.       Нет, ну не то чтобы прямо в упор, как маньячка, — иногда делала вид, что смотрю на дорогу, на прохожих, на вывеску с надписью «24/7 Чебуречная». Но как только он поворачивал голову, я снова цеплялась за его профиль взглядом, как кошка за штору. Он был спокоен. Чрезмерно. И глаза… темные, глубже, чем прилично для позднего вечера.       — Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь? — вдруг сказал он, паркуясь. Голос был такой, будто он одновременно и обвинял, и благодарил, и чертовски хотел повторить.       — И куда ты меня привёз, соблазнитель ты мой необузданный? — приподняла я бровь, хотя внутри уже играла тревожная музыка из "Щелкунчика".       Он хмыкнул, даже не пытаясь выглядеть невинно:       — Домой. К себе. — Пауза. — У меня есть джакузи, вино, клубника в шоколаде, сыр с грецкими орехами… и кассета с фильмом "Братья Гримм".       Я моргнула.       — Заманчиво… но ты же знаешь, что это ужастик? — протянула я с видом той, кого так просто в ванну с пеной не заманишь. Хотя… кого я обманываю?       — Я буду рядом. — его улыбка была чистой телепатией.       И он взял мою руку. Аккуратно. Почти благоговейно. И поцеловал.       — …И не дам тебе испугаться.       Уф. Где моя воля, где мой здравый смысл? Видимо, они вышли покурить и не вернулись.       — Но утром мне нужно быть дома. — слабо напомнила я.       Хотя в голосе не было ни капли протеста. Только крошечная формальность. Типа: “Я, конечно, останусь, но пусть в протоколе будет отметка, что я предупредила.”       Джакузи, мать его!       Хотя, между нами, всё звучало так, будто он готовился к свиданию не со мной. Возможно, с Рональдом? Но… они же вроде поссорились? Хм. Мне же лучше, как бы там ни было.       — Обязательно будешь, — тихо сказал он и нагнулся ко мне. Не спеша. Уверенно. И его губы легли на мои в мягком, аккуратном поцелуе. Не страсть, а заявка. Первая реплика в спектакле.       Мы вышли из машины, и когда шли к подъезду, консьержка сверлила меня каким-то взволнованным взглядом. Но я тогда не придала этому значения. Я была слишком довольна, чтобы замечать мелочи. На мне был розовый кардиган, запах мужчины и ощущение, что жизнь — это конфета, и я только что её развернула.       В лифте я сдалась.       Ну не могу я вот так просто стоять рядом с ним, дышать одним воздухом и делать вид, что всё это — просто вечер после сумасшедшего дня. Я прильнула к нему, зарылась носом в шею, вдохнула… Боже, как он пах! Как будто кто-то уронил на греческого бога флакон с мужским парфюмом и немного магии.       Его руки скользнули по моей талии, пояснице, чуть ниже… Он гладил меня, как будто проверял: точно ли я настоящая? Или он сейчас из джакузи вынырнет в одиночестве?       Милко дышал часто. Очень часто. Я чувствовала, как его сердце стучит, как будто в груди у него барабанщик с Панк-Рока. И я знала, что это безумие. Но именно это и было прекрасно.       Он не выдержал первым. Его губы накрыли мои в поцелуе, от которого можно было потерять не только голову, но и опору в ногах. Поцелуй был голодным, полным сдержанного желания — как у человека, который ждал, и вот дождался, и теперь не намерен останавливаться.       И я тоже. Ни секунды.       Пусть этот вечер решит за нас всё.       Но видимо, кто-то меня проклял. То ли злая фея с похмелья, то ли ведьма из моего прошлого, которой я перешла дорогу, не уступив очередь в “Пятерочке”.       Потому что, как только мы с Милко ввалились в квартиру — на гребне страсти, с разбега, почти уже роняя одежду (у него — пуговицы, у меня — все моральные ориентиры), — нас встречает сюрприз. Хотя… скорее сюрприз ждёт Милко, а я получаю разочарование по акции — два ведра по цене одного.       Картина маслом: “Трое в лодке, не считая здравого смысла”.       Накрытый стол. Свечи. Цветы. Шампанское. Клубника в шоколаде. Сыр с орехами. Романтический манифест. И посреди этого всего, как черешня на торте — Рональд. С лицом “где мой сценарий и кто режиссер этой драмы?!”       Я застыла. Милко — тоже. Движение замерло. Время встало. Воздух стал гуще. Потом я медленно, будто в замедленной съемке, отлипла от Милко и сделала лицо “Что, я? Я вообще мимо проходила”.       — Рональд?! — пискнул Милко, как мальчик, которого застукали с порножурналом.       — А с каких это пор ты приводишь домой женщин? — Рональд даже не повысил голос. Он хладнокровен, как налоговая в декабре.       А я стояла и думала: вот ведь! Чего это я ожидала, в самом-то деле? Джакузи, фильм, поцелуи… Романтика — это иллюзия. Красивый фантик, а внутри — недоеденная “Кара-Кума”.       — Да вот… как-то так… получилось… — замялся Милко.       Даже растерянный он выглядел чертовски мило. Что, блин, ещё больше бесило.       Я не выдержала.       — Как-то так… получилось? — в точности повторила я интонацию Рональда, добавив в неё щепотку сарказма и ведро обиды. — Меня такой расклад не устраивает. Определись, а тогда поговорим. Провожать не нужно. Я внизу вызову такси. Счастливо оставаться, мальчики.       Я развернулась, хлопнула дверью, как звуком “THE END”, и вышла. Гордо. Достойно. Без драмы. Только внутри — ай-ай-ай, как всё болело.       Какая-то наивная романтичная часть меня надеялась, что Милко не даст мне уйти или побежит за мной. Но разумная часть прекрасно осознавала, что этого не будет. Он слишком мало меня знает, а с Рональдом у них своя история. И ради неожиданной искры с женщиной, которая еще два дня назад убивала все вдохновение своим внешним видом, он не будет ничего менять.       У подъезда на меня посмотрела консьержка. И тут-то я всё поняла. Взгляд у неё был… сочувствующий. Даже слегка осуждающий.       Ах вот почему ты так на меня смотрела, бабуля… Знала ведь. И не предупредила. Вот же подстава.       Мне дико захотелось курить. Как в старые, до-новотельные времена, когда сигарета была всем: подругой, терапевтом, средством от дураков и стимулятором к холодной злости.       Я полезла в карманы кардигана Милко (да-да, розового, пушистого, унизительно уютного) — и нашла почти полную пачку сигарет и зажигалку. Ну вот, спасибо. Вселенная решила подыграть мне в этой сцене.       Я закурила. И, как идиотка, тут же закашлялась. Конечно. Моё новое тело, чистое, почти девственное, не знает, что такое “Malboro” и “подышать дымом, чтобы не заплакать”. Ну ничего. Приноровилась. Первые две затяжки — как первый блин. Комом. А дальше — пошло.       Дым заволок мысли, боль слегка поутихла, и я наконец осознала весь масштаб своей идиотии.       С какого чёрта я вообще поперлась к нему домой? Я его знаю второй день! Два! Это даже не тест-драйв — это промо-ролик на Ютубе! Неужели это тело, молодое и заводное, теперь рулит? И говорит: “Давай! Больше страсти! Меньше думать!”       Нет. Так не пойдёт. Если я и попала в это тело, то не для того, чтобы быть героиней дешёвой мелодрамы.       Я — Катерина Пушкарева. И если кто-то и будет писать сценарий моей жизни, то только я сама. С язвами, с огоньком, с головой.       Но сигареты я пока оставлю. Знаете, в них есть что-то правильное в неправильности.       Такси подъехало быстро, а мысли мчались еще быстрее.       Домой. В душ. В кровать. А лучше — в кому. Завтра новый день, и, судя по всему, он меня жрать собирается с гарниром.       План был простой: вернуться незаметно, как ниндзя в тапках. Прокрасться в душ, обнять кардиган как плюшевого психотерапевта, и отключиться до утра.       Но… я недооценила систему раннего оповещения Валерия Сергеевича. Тот, кто говорит, что у отцов нет интуиции, просто не пытался после полуночи проскользнуть мимо родительской совести с запахом табака и поцелуев на шее.       Я только-только открыла дверь, как батя возник из темноты, как воплощение “ну, здравствуй, жопа, Новый год”.       — Катерина, это что такое?! Ты время видела?!       О, началось. Где мой кассовый чек от жизни, я бы хотела вернуть товар.       И тут он подошёл поближе… и вдохнул. Чую — будет сцена из “Следствия ведут отцы”.       — Ты что курила?!       Ха. Вот сейчас я могла бы включить драму, сказать “все не так однозначно” и упасть в обморок. Но я была слишком уставшая. А главное — мне впервые за долгое время было НЕ СТЫДНО.       — Курила, пила, танцевала, целовалась и спасала шефа с обезьянника, — перечислила я почти буднично, будто читала список покупок. — Папа, мне 24 года. Можно я начну немного жить своей головой?       Он застыл. Не ожидал. Видимо, в сценарии был другой диалог — с оправданиями и обещаниями "больше никогда". А у меня — режиссёрская версия с правом на выбор.       — Я прекрасно осознаю, что вы волновались. Прошу прощения, что не предупредила. Но я хочу сама набивать свои шишки и учиться на них. Когда мне нужен совет — я прихожу. Почти всегда. Я стараюсь быть честной. Но сейчас я дико устала.       Пауза. Тишина. Я видела, как у него в голове борются два волка: “Сорви ей голову” и “Ну вот же ж взрослая, черт побери”. И вдруг…       — Наконец, моя девочка выросла… — выдохнул он, будто с плеч у него свалился груз целой родительской эпохи. — …Но надеюсь, что своего парня ты приведешь знакомиться не за день до свадьбы. А то инфаркт мне не по графику.       Я чуть не прыснула. Ого. Никакой ругани. Никакого “собирай вещи”. Только немного грусти и гордости в глазах.       — Спасибо, пап. Пока некого приводить знакомиться, но как только — так сразу.       И, прежде чем он начал читать лекцию про пользующиеся спросом невесты, я ретировалась в ванную комнату.       Горячая вода смывала с меня остатки ночи, разочарование, пыль камеры и поцелуев. А вместе с этим — и какую-то старую кожу. Как будто я наконец-то полностью вошла в эту жизнь. В новую. С вызовами, ошибками, поцелуями и дымом. Да, не идеально. Но своё.       Я нырнула под одеяло и прижалась щекой к пушистому розовому кардигану. Он пах табаком, шампанским и Милко. И, знаете, даже если в итоге это было недоразумение — пусть. Этот вечер я себе забираю.       Засыпала я с мыслью:       Ну что, новая жизнь, покажи, на что ты еще способна. Только, пожалуйста, давай без Рональдов в следующий раз.