Часть 21. Милко-1

      С самого утра жизнь решила меня поджарить на среднем огне и забыть перевернуть.       Проспал. Почему? Потому что, оказывается, зарядить телефон — это тоже моя обязанность. А я, видимо, думал, что у него есть встроенный будильник-хамелеон на солнечных батарейках.       Горячей воды не было. Вообще. Холодный душ бодрит? Да, бодрит так, что я дважды ударился мизинцем о раковину и трижды проклял всё человечество.       Кофе убежал. Как метафора всех моих бывших.       Омлет — сгорел. Как моя вера в светлое будущее.       Пробка? О, пробка была такой, что у меня было время пересмотреть все свои жизненные решения — и пожалеть о каждом втором.       И вот я захожу в Башню-2000, а внутри — как в дурдоме в день открытых дверей. У ресепшена на 12 этаже опять тусуются куропатки. Эти визгливые офисные фурии в вырвиглазных нарядах и с макияжем “два слоя штукатурки и боевой настрой”.       Но даже они меня проигнорировали.       Пушкарёва! Эта… этот… ну вы поняли, короче, — пронеслась мимо нас, как ведьма на метле, только вместо метлы у неё была сумка и глаза, полные апокалипсиса. Бледная, растрепанная, дикая. Как будто вышла из хоррора про проклятых бухгалтеров.       Куропатки сразу за ней — хищно, слаженно. Видимо, почуяли кровь. Или новую сплетню.       Я, как человек утонченный и ранимый, решил, что мне нужно в мастерскую — в святая святых, где я смогу творить и отдохнуть душой. Ну а в реальности…       Все. Меня. БЕСИЛИ.       Медленные, тормознутые, как будто вся команда решила сыграть в “кто сегодня самый бесполезный?”. Ни одна пуговка не того размера. Цвета не те. Руки у всех росли не из плеч, а из соседнего проекта. Я вскипел.       ВСЁ! ХВАТИТ! Я УХОЖУ, ПОТОМУ ЧТО ЕСЛИ МЕНЯ НЕ ОСТАНОВИТЬ, Я ЩАС БУДУ РЫДАТЬ И КИДАТЬСЯ МЕБЕЛЬЮ!       Я вылетел в коридор, как буря в Стране Советов. И первое, на что натыкаюсь — это Жорик Урядов. Боженька услышал мои молитвы! Человек-обнимашка с лысой головой и эффектом “успокаивает быстрее валерьянки”.       — Жорик! Это капут! Они меня достали! — вцепился я в него, как Титаник в айсберг. — Вот с кем я работаю каждый день…       Но тут… Какой-то странный шорох в поле зрения. И я замечаю ЕЕ.       — ПУШКАРЁВА?! — взвыл я, как будто увидел привидение в Prada. — Что ты здесь делаешь?! У меня и так нет настроения, а ты его еще больше портишь своим внешним видом!       Она не ответила. Она только смотрела. И не просто “смотрела”, а так, как смотрят женщины в фильмах, где сначала музыка, потом — падение на кровать, а потом — финальные титры. Смотрела на меня. Как на мужчину. Как на мужчину, которого она хочет съесть.       Я даже… растерялся. Где та серая мышь с замашками жертвы из школьного театра? Где энергетика “простите, что дышу”?       Передо мной стояла тигрица. Голодная. Целеустремлённая. Опасная.       И я внезапно почувствовал, как внутри меня что-то хрустнуло. То ли самоуважение, то ли позвоночник. Но факт в том, что я не мог оторвать от неё глаз.       Что, чёрт возьми, происходит? Почему она так смотрит? Почему у меня внутри всё подскакивает, как в кастрюле с кипятком?!       Я — Милко. Я встречаюсь с Рональдом. У меня свидание вечером. Я человек с планами и расписанием.       А сейчас я стою и смотрю на Пушкарёву, как будто весь мой организм только что получил новую прошивку с припиской “теперь ты хочешь её”.       Проклятый день.       — Почему ты так смотришь?! — прохрипел я, хватаясь за невидимую жемчужную нить в районе груди.       Меня шатало. Почва под ногами подрагивала. А может, это давление?       — Как? — изогнула она бровь. Причём так лениво, как будто делает мне одолжение.       Я увидел в этом движении всё: древнюю магию, угрозу и половину эротического сна, который я когда-то случайно посмотрел, будучи несовершеннолетним.       — Как будто пытаешься раздеть взглядом, — выдавил я и… тут же схватился за сердце.       Сердце сказало: “Прости, брат, но я к такому не готов”.       — Олечка! Караул!       И как по вызову, из мастерской выпорхнула Ольга Вячеславовна, несущая в руках святую троицу — капли, стакан и осуждение.       Я опрокинул всё залпом, как будто это был виски на похоронах последних остатков моей гетеросексуальности.       А сам прислушался к диалогу, который навеки изменил мою судьбу.       — А вы что здесь делаете? — строго, как на родительском собрании, спросила Уютова.       — Смотрим мой новый кабинет, — спокойно ответила эта… неведомая тварь в теле Пушкаревой.       Я окаменел. Какой ещё кабинет?! Какой “мой”? Здесь живу я и моя творческая неуравновешенность! А теперь, выходит, эта пантера в очках будет сидеть буквально в десяти шагах от моего гения. Каждый. День.       — Умираюю… — трагично простонал я и начал медленно оседать на пол.       Красиво, по-актерски, с душой. Чтобы все знали — я страдаю.       Но вот что случилось дальше… Даже моя гиперболическая натура не была к этому готова. Урядов и Пушкарёва схватили меня под руки. С двух сторон. Как ангел и демон, только у обоих недоверие к моим театральным способностям.       — Милко, ну что же вы такой нежный, — фыркнула она, и вот это фыр, я чувствую, будет звучать у меня в ушах до самой старости.       А потом… О, потом она провела рукой по моему торсу. Не просто “случайно задела”, а так, как будто оценивает качество товара в бутике Victoria's Secret.       Я не просто вздрогнул. Меня пронзило током, ударило в мозг, вызвало рябь на воде моей сексуальной идентичности.       — Не трогай меня! — взвизгнул я, отскакивая с такой резкостью, что даже у стены за спиной вспотели обои.       И неожиданно почувствовал, как на щеках появляется предательский румянец.       — Боитесь? — протянула она с выражением лица “ты сам это начал”.       БОЮСЬ ЛИ Я?! ТЕБЯ?! ДА, Я Б…       …вот что я хотел сказать, но вместо этого у меня вышло:       — Я?! Тебя?! — с надрывом, как будто я спорю с учителем географии в восьмом классе.       — Меня, — сказала она, улыбаясь, как кошка, нашедшая лазейку в зоопарк с канарейками.       И тут я понял — всё, конец. Меня расплавило.       Я судорожно вытер лоб, сделал три глубоких вдоха и повернулся к своей любимой помощнице:       — Олечка, мне еще капли. Срочно! И желательно с чем-то покрепче.       Это кошмар, это нереально, это какой-то стёб судьбы над моей психикой. Пушкарёва сексуальна. Пушкарёва флиртует. Пушкарёва гладит торс.       “Может, я и правда умер, а это чистилище?” — подумал я, возвращаясь в мастерскую, как солдат после травмы.       Но вот за спиной прозвучало её мурлыканье:       — Что ж… Думаю, нам будет очень весело, Милко…       В этот момент я понял: Теперь я живу в аду. Но он, чёрт возьми, пахнет её духами.       И вот я лежу на диване. В состоянии полного ментального коллапса. Уставился в потолок, как будто там должна быть кнопка “верните всё взад”.       Что это, мать его, было?       Пушкарёва гладит мой торс.       Пушкарёва говорит со мной, как доминатрикс в отставке.       Пушкарёва смотрит, как будто я десерт в меню, а она давно на диете.       Я уже почти убедил себя, что это был сон или побочный эффект от успокоительных капель (возможно, срок годности всё-таки истёк), как вдруг: БУМ! ОР! ГРОХОТ! ЖДАНОВ!       Естественно, я подскочил. Инстинкт. Как у кота, когда хлопает дверь.       Я пошёл на звук, чувствуя себя детективом в ночном клубе, где слишком громко играет “драма”.       И вот… Я в эпицентре шторма.       Жданов орёт. Пушкарёва — отвечает. И это уже не серая канцелярская мышь, а разгневанная богиня возмездия, с лицом “я пришла за тобой, грешник”.       Я застал момент, когда она взорвалась.       — И в-третьих, какого хера я должна слушать ваш ор после почти бессонной ночи по вашей же вине?!       Опа. Интрига. Какие были первые два пункта, мы не знаем, но третьим она вошла в анналы офисной истории.       А дальше — шедевр.       — Вы. Забыли. Обо мне. — как будто гвозди в крышку его самоуверенности вбивает.       И тут у меня перед глазами всплыл комикс: “Жданов и сжимающийся стул”.       “Закрыли в кабинете”, “Бессонная ночь”, “Не орите”, “Я съезжаю”, “Вас стало слишком много”.       Бах. Бах. Бах. Комбо. У меня челюсть отпала примерно на “слишком много”. Да это же… мужественно. Сексуально. Эстетично. Она сейчас реально обставила его, как дилетанта.       А Жданов… ох, бедный Жданов. Он явно не ожидал, что его офисный анчоус вдруг вырастет в акулу.       Пушкарёва сделала шаг вперёд. Жданов — шаг назад. Я — шаг в сторону. Чтобы, если она начнёт метать молнии, меня не зацепило.       И напоследок она метнула взгляд в мою сторону. И этот взгляд был не “о, привет, коллега”, а “ты следующий”. Я внутренне съежился, но — мать его — мне понравилось.       Я вернулся в мастерскую, как человек, который только что пережил землетрясение, нападение медведя и просветление в Гималаях — всё за один день.       Модели пытались что-то спрашивать, но я только сделал неопределённый жест рукой. Знаете, как старцы делают, когда вспоминают первую любовь или потерянную молодость? Вот такой. “Не сейчас. Пусть все уляжется”.       КАК? КАК ПУШКАРЕВА СТАЛА ГРЕМУЧЕЙ СМЕСЬЮ ИЗ СИЛЫ, СЕКСА И САМОУВАЖЕНИЯ?!       Работать? Вдохновляться? Я? После такого?!       Нет. Только сидеть. Смотреть в одну точку. Переосмысливать жизнь. И, конечно, ждать вечера. Потому что Рональд. Романтика. Свечи. Поцелуи. Вино. Любовь.       Но романтика, как и яд, часто подается в красивом бокале.       Я поймал себя на том, что внутри всё скребётся. Потому что он вчера как-то странно это предложил. Слишком официально. Слишком… напряженно.       Может, он решил признаться, что уезжает в Сочи с барменом? Или хочет полигамии? Или… он подумал и решил, что мужчина с балластом ему не нужен?       Я поерзал на диване и зябко поежился.       Интуиция художника не подводила меня ещё ни разу.       А она сейчас шепчет: “Милко, будь готов. Вечер тебя удивит. И не факт, что приятно…”       — Милко, что случилось? — Олечка присела рядом, нежно, как нянечка возле пациента с неустойчивой психикой.       Я застонал и драматично свесил голову с дивана, будто меня подстрелили в бою за эстетическое превосходство.       — Да день с самого утра меня пинает, как может! — вскинул я руки к потолку, будто жаловался богам офисного хаоса. — Проспал, потому что мой телефон отключился! Не зарядился! Какой в 2005 году человек живёт без будильника?!       Олечка кивнула с трагическим сочувствием. Она была рождена выслушивать мои страдания.       — Потом! — продолжал я, не давая ей вставить ни слова, — холодный душ! Потому что, конечно же, именно сегодня отключили горячую воду! Это был акт террора против моего тела, Олечка!       Я схватился за грудь, словно всё ещё чувствовал арктическую воду, ползущую по моим бедрам. Бррр.       — А кофе убежал! Омлет сгорел! В пробке я сидел час! А теперь я в мастерской, где всё валится из рук, у всех лапки и по две извилины! Один "работает", другой "творит", а я сижу и чувствую, как моё вдохновение медленно умирает под этим гнетом идиотизма!       Я уже орал. Это было громко, ярко и искренне. Почти как "Кармен" в постановке без декораций, но с огнем в глазах.       — И Пушкарёва! Эта ужасная, несчастная, лишенная вкуса и шарма Пушкарёва! — взвизгнул я, хватаясь за голову. — Теперь она работает рядом с моей мастерской! Рядом! Я должен видеть её лицо каждый день! Эта мина с понедельника по пятницу — и всё, прощай, вдохновение, здравствуй, депрессия и флэшбеки из казармы!       Олечка аккуратно похлопала меня по голове, как буйного младенца.       — Что тебя на самом деле беспокоит, малыш?       Я замер. Всё замерло. Даже моя истерика на секунду приостановилась.       — …Рональд, — выдохнул я, как будто признавался в преступлении. — Он… готовит мне романтический ужин. Свечи. Скрипка. Ризотто. Всё вот это. Но… он это так предложил… Знаешь, как… будто собирается… расстаться. Или… рассказать, что уезжает в Бразилию. Или, не дай Бог, заводит собаку.       Олечка понимающе кивнула. Она уже всё видела в этой жизни.       — Не заглядывай наперёд. Не думай об этом сейчас. Сделать тебе чай?       — Давай. — махнул я рукой, как умирающий маркиз, которому уже всё равно, крепкий ли будет бергамот.       Олечка ушла. Я остался наедине с собой. С чаем. С паникой. С мыслями о том, почему, чёрт подери, я вспомнил, как Пушкарёва провела ладонью по моей груди, и почему эта дрожь была совсем не от отвращения?!       Я даже испугался. Что если… Что если моя сексуальность решила устроить себе ребрендинг? Нет. Нет. Это не так. Это стресс. Это просто реакция организма на прикосновение неожиданно горячей ладони.       Я резко выпрямился.       — Олечка! — позвал я. — На чём мы остановились?!       Тишина.       — Олечка?.. — повторил я, с лёгкой дрожью. — Не может быть…       Я вскочил, как ужаленный, и ринулся в мастерскую. Пусто. Затем интуиция — или мой внутренний гей-радар — подсказала мне: она у Пушкаревой.       Я влетел в новый кабинет, как оперный призрак.       — Олечка! Почему я должен тебя искать?! Что ты здесь делаешь?! — почти сипло выдавил я, глазами выжигая предательство. — С этой ужасной, ощипанной куропаткой?!       Ольга Вячеславовна вздохнула и покачала головой.       — Милко, ну зачем так грубо?..       — Это я ещё мягко! — фыркнул я, сложив руки на груди.       Я мог бы назвать её офисной серой чумой! Или провалом фэшн-эстетики! Или… Я замер.       Пушкарёва стояла передо мной. Вся такая спокойная. С этими глазами, в которых, кажется, жила тишина атомной бомбы до взрыва.       Я посмотрел на неё. И понял. Мне надо поговорить с ней. Один на один. Прямо сейчас.       — Олечка… выйди. Мне нужно сказать пару слов Пушкаревой.       Олечка метнулась глазами от меня к ней, будто была посредником в переговорах двух враждующих королев.       — Хорошо… Только не обижай Катю, пожалуйста.       Я закатил глаза.       — Не волнуйся. Твоя Пушкарёва сама кого хочешь обидит.       Ольга вышла, закрыв за собой дверь.       Я остался наедине с тигрицей. И знал — этот разговор не будет простым.       — Какая честь, Милко.       Пушкарёва смотрела на меня с такой наглой самоуверенностью, что мне захотелось закричать «караул» и выпрыгнуть в окно. Но, увы, я был в кабинете. А кабинеты на 12 этаже оборудованы исключительно распашными дверьми и отсутствием драматических выходов.       Я скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что сдерживаю приступ истерики.       — Вы захотели поговорить со мной наедине… — протянула она игриво, при этом не забыв накинуть на голос легкую вуаль эротического шёлка.       И в этот момент по моему позвоночнику пробежал табун мурашек в сапогах на шпильках. Я поежился и сделал резкое движение плечами, будто хотел их стряхнуть. Или себя. С трудом.       — Не придумывай лишнего, — отрезал я, закатывая глаза так, будто хотел заглянуть вглубь собственной черепной коробки и убедиться, что я всё ещё гей. — Мне просто стало интересно, какая муха тебя сегодня покусала.       Я подошёл ближе. Опасно близко. Вот на расстояние духа, взгляда, вдоха.       — Ты всегда гримасничала, мямлила, никогда не спорила.       Я прищурился:       — А сегодня как другой человек. Андрея поставила на место очень красиво, хоть уверен, что это не возымело эффекта.       Я пожал плечами.       — И со мной… ты меня удивила.       Она моргнула. Сначала один глаз, потом другой. Словно не ожидала, что это прозвучит как комплимент. Или вообще, что я способен на что-то, кроме саркастических плевков.       — Что ты ищешь? — спросил я, наблюдая, как она лихорадочно рыскает по столу.       — Календарь.       — Зачем?! — не понял я, сжав кулаки на случай, если это всё-таки ритуал призыва демонов.       Она развернулась ко мне, встала в пафосную позу и с выражением королевы, объявляющей войну Франции, сказала:       — Мне нужно отметить дату, когда вы впервые одарили меня комплиментом.       Я фыркнул. Громко. Почти от души.       — Комплимент нужно заслужить. И я хотел прояснить один момент.       — Я вся во внимании, — вдруг подалась вперёд она, глаза блестели.       И улыбнулась. Так... по-человечески. Не как стюардесса, которой по инструкции надо показать зубы, а как будто она реально хочет знать, что я скажу.       И тут меня накрыло. Секунду. Всего секунду я смотрел ей в глаза и вдруг увидел там что-то… настоящее.       О, чёрт.       Мои мысли заорали в рупор: «Назад! Это ловушка! Слишком тепло! Слишком... опасно!»       Но рот уже открылся.       — Ты странно смотрела и… трогала меня. Что это было? — задал я вопрос, который, честно говоря, следовало бы задушить в зародыше и похоронить под кучей кофеиновых дел.       Но она снова улыбнулась. Медленно. С предвкушением. Как кошка, которая уже услышала шуршание пакетика и уверена, что это для неё.       — А вы покраснели.       Я резко дернулся. Ну да, вот теперь я точно красный — как варёная креветка в момент экзистенциального кризиса.       — Вам понравилось?       — Ч-что?! — вскинулся я, как на катапульте. — Нет, конечно! Меня не привлекают женщины!       Я выдал это особенно громко, чтобы стены, потолок и все молекулы воздуха знали, с кем имеют дело.       — Тем более такие… — начал было я, но тут же прикусил язык.       Мозг начал отчаянно размахивать табличками: "СТОП. ДАЛЬШЕ — ПОЗОР!"       Она приподняла бровь. И нахмурилась.       — Вы хотели сказать “страшные”?       Чёрт. Пожар в пятом отсеке. Я пожал плечами, как школьник на контрольной, забывший, что такое квадрат гипотенузы.       — Ну-у…       — Так это легко исправить.       — Что ты имеешь в виду? — прищурился я, мысленно уже представляя, как она достаёт сковородку и начинает «исправлять» меня ею по голове.       — Вы должны это прекрасно понимать. Как творческая личность.       О-о, только не вот это «творческая личность». Каждый раз, когда кто-то произносит эту фразу, где-то умирает один эстет.       — Что ты задумала? — спросил я с той осторожностью, с какой открывают банку с тухлой сельдью.       — Я вам помогу.       И с этими словами она встала. В полный рост. С серьёзным видом сняла этот свой безразмерный пиджак — драпировку эпохи «мне всё равно» — и небрежно перекинула через спинку кресла.       Я замер. Чуть приподнял брови. Микроинсульт. Кажется, мой мозг выдал синий экран.       — Что ты делаешь?       — Помогаю вам увидеть во мне вполне неплохую женщину.       И прежде чем я успел задать хоть один из семидесяти вопросов, которые толпились у меня в голове, она распустила волосы.       Распустила, Карл!       Знаете, как в фильмах, где героиня из гадкого утенка превращается в сверкалочку — и при этом медленно снимает очки? Так вот — она это сделала. Прямо у меня на глазах.       Очки были сняты. Волосы встряхнуты. Реальность пошатнулась.       Она подошла ближе. Сложила руки на груди. Спокойно. Как будто ничего такого не происходит. Как будто она не переобулась на ходу из «ассистентки-невидимки» в «потенциальную причину моей сексуальной дезориентации».       — Рассмотрите внимательно.       Я сглотнул. Потому что внимательно рассматривал.       И, чёрт побери…       У неё выразительные скулы. Губы — не те, что ты видишь на постерах, но живые, мягкие. Глаза — огромные, карие, с хитрецой. Фигура — стройная, плавная, ничего вызывающего, но чёрт, я ж художник, у меня глаз наметан. У неё своя, настоящая, нестудийная, земная сексуальность. Ни грамма фальши.       Я впервые по-настоящему увидел её. И тут же захотел заорать: «Сделайте кто-нибудь мне КТ мозга! Кажется, у меня возвращается гетеросексуальность!»       — Неужели у меня такие плохие данные, что вы сразу поставили меня на одну планку с каким-то монстром? — нарушила она тишину, глядя в меня своими огромными глазами, в которых теперь явно плескалась самоуверенность с градусом пикантности.       Я молчал. Не потому что не знал, что сказать. А потому что… очень чесались руки. До безобразия. Так и зудели: ну дотронься до нее, ну давай, что ты, тряпка?       Она хмыкнула — коротко, слегка насмешливо:       — Вы дар речи потеряли?       Я мотнул головой.       — Что? Нет! Я просто… рассматривал. Внимательно. Вы очень молоды. У вас приятные черты лица, хорошая фигура… — и тут я, видимо, словил творческий запал, потому что вскричал, будто на подмостках театра:       — И это настоящее преступление — прятать такие данные за этими ужасными вещами!       Катя дернулась, как будто я выстрелил в воздух. И застыла. В ступоре. Словно зависла на момент апдейта прошивки.       Я сам ошалел от своей смелости. Надо было как-то спасать ситуацию — а я, естественно, решил спасти её ещё большей неловкостью.       — Можно я кое-что сделаю? — спросил я с видом безумного профессора, который не до конца уверен, взорвётся ли сейчас лаборатория. — Мне нужно проверить.       — Что? — она аж приподнялась на носках, готовая, кажется, то ли убежать, то ли врезать мне отчаянной кулачной яростью. — И почему вы стали мне выкать?!       А вот тут у меня мозг сам встал и положил лапки.       Почему, правда?       Потому что “ты” ей больше не шло. Потому что она изменилась. Потому что с этим новым светом в глазах, с распущенными волосами и этим ее проклятым голосом, которым можно жарить маршмеллоу, я просто не мог говорить с ней по-прежнему. Потому что что-то сдвинулось.       И я, вопреки всем инстинктам самосохранения, протянул руку. Коснулся её. Сжал пальцы. Большим пальцем начал медленно, почти интимно, водить по запястью. Это было…       О, мать моя художница.       Как будто меня ударило током. Приятным. Греющим. Где-то глубоко, у основания позвоночника. От этого ощущения мурашки разбежались по телу, как дети, которым пообещали мороженое.       И в этот момент… Нет. Конечно. Именно в этот момент. Влетает Жданов. Как метеор. Как финальный босс в игре «Раздолбайские чувства».       — Что здесь происходит?!       Мы с Катей отпрыгнули друг от друга с грацией двух котов, застигнутых на краже колбасы.       — Катя, мы вас вообще-то ждём, чтобы наконец-то поработать! — прошипел он, с лицом отца, заставшего дочь за поцелуями. — Скоро уже обед!       Катя сжалась, будто её поймали за прогуливанием пары.       — Простите, Андрей Палыч!       Я не мог допустить, чтобы она в этом всем выглядела виноватой. Поэтому я поднял подбородок, как Шарль де Голль перед битвой.       — Я задержал Пушкарёву. Прошу меня простить.       С этим величественным заявлением я вышел. Плечи расправлены, лицо спокойное, душа в шоке.       Я гений. Нет, придурок.       Что это только что было? Почему я всё ещё чувствую её прикосновение на руке, как будто оно отпечаталось у меня под кожей? Почему я теперь не могу думать ни о чём другом, кроме нее — и, чёрт возьми, её запястья?!       Всё. Теперь мне точно не до работы. Но у меня есть пища для размышлений. Горячая, как суп на плите. Только эта плита — моя жизнь, а суп — из разбитых принципов.