Часть 22. Милко-2

      До обеда я занимался высоким искусством саможалости. Сидел, как в фильме нуара: чай — как виски, тень — как одиночество, и я — весь такой загадочный и недовольный.       Олечка поначалу пыталась меня разговорить:       — Милко, ну скажи хоть слово!       Я промычал неразборчиво и отвернулся к стене, как раненый поэт. Через десять минут она устала быть моей нянькой и удалилась на обед.       А у меня — не было аппетита. Что редкость. Очень даже.       Я налил себе еще чаю. Горячий, терпкий, как упрёк судьбы. А я сегодня вообще что-то ел? Омлет… Нет, он сгорел. Кофе сбежал. Ну ничего, зато я весь день питаюсь тревожностью. Отличная диета — стрессово-бессолевая.       Я снова заныкался за ширму, как барон в изгнании. Пусть весь мир идёт мимо, мне бы сейчас — тишины и плед на голову.       И вот… тишина… И вдруг — ГОЛОС.       — Тук-тук…       Мурашки. Стальные. От пяток до затылка. Это была ОНА.       — Катя, это ты не вовремя! — фыркнула Олечка где-то сбоку. И когда только успела вернуться? — Милко сейчас совсем не в духе!       Да уж. Я был не в духе, не в теле и не в реальности. Но тут…       — Может, домашние пирожки помогут ему немного расслабиться? — хмыкнула она.       Я не знаю, что там за магия в этих словах, но мой желудок издал рёв, достойный динозавра. Такой "рррррРРРРРРААААУУУГХ", что я сам испугался.       — С чем пирожки? — спросил я с таким видом, будто просто проверяю… без интереса… так… чисто гипотетически.       Я выглянул из-за ширмы… и немедленно об этом пожалел.       Катя шла ко мне. Как кошка, уверенная в своей добыче. Походка — как у хищницы в рекламе духов. Глаза — с хитринкой. А я… а я как моль на свету.       Она подошла слишком близко. Слишком. Я чувствовал её дыхание на шее. Или это уже фантомное касание? Чёрт его знает. Всё смешалось.       И вот… она медленно смахивает с моего плеча пылинку. Или воображаемую пылинку. Или проклятую метафору наших отношений. И не убирает руку. Её ладонь осталась на моем плече. Тёплая. Живая. Опасная.       — А какие вы любите? — произнесла она, так…       Этот голос. Этот интонационный шёлк. Этот бархат с намёком. У меня зависла оперативка. Просто система подвисла. Я реально наслаждался её рукой. Через пиджак. Через слои ткани. Через здравый смысл.       Я собрал остатки мужества, сбросил ее руку и прохрипел:       — Издеваетесь?       Она фыркнула, как будто только этого и ждала:       — Не без этого!       И добавила, как удар молотом по желудку:       — А пирожки с мясом и капустой.       Всё. Милко пал.       Я перевёл взгляд с её лица на пакет с пирожками. Запах ударил в нос, как нокаут. Сочетание мяса и теплоты детства. Я незаметно сглотнул слюну, но уверен, что это всё равно выглядело жалко. Как кот, который нюхает колбасу через стекло.       Но я не мог сдаться. Нет! Я должен был сохранить остатки лица! Поэтому я изобразил максимальную строгость и произнёс, как суровый аристократ из 18 века:       — Оставляйте ваши пирожки и уходите! Вы мешаете работать!       Хотя “работать” я в этот день собирался только над одним — не влюбиться в Пушкарёву.       Катя передала пакет с пирожками Олечке и медленно повернулась ко мне. С той самой улыбкой. Улыбкой тигрицы, которая только что узнала, как открывается клетка.       И вот в этот момент мой мозг завопил: “А где ты был раньше, идиот? Почему не замечал, что под мешковатыми шмотками и очками с диоптриями прятался опасный хищник?! Или она реально была в спячке? Медведица в берлоге. А теперь проснулась и ищет… кого бы сожрать.”       — Может, поведаете великую тайну? — протянула она лениво, но в голосе — как у королевы, которая прекрасно знает, что от тебя осталось только пепел и пыль. — Почему вдруг стали обращаться ко мне на “вы”? Раньше не сильно заморачивались.       Ага. Щас. Разбежался. Я тут еле дышу после этого пирожкового соблазнения, а она решила допрос с пристрастием устроить?       Я театрально застонал, как будто мне продали билет в оперу, где я — и зритель, и примадонна, а в гардеробе забрали душу.       — Оооо! — выдал я, сцепив руки на груди, будто меня ранило в самое сердце. — Вы всё ещё здесь?! Спасибо за пирожки, конечно, но я не желаю вести светские беседы! Так что — свободны!       И… голос предал. Вместо решительного "грозно и безразлично" получилось "сбитый с толку и слегка простуженный Казанова". Хрип такой, что Оскара мне, пожалуйста, и не спрашивайте, в какой категории.       Я психанул и нырнул обратно за ширму, как вампир от солнечного света. Пусть считают меня невоспитанным — мне сейчас важнее было не взорваться от эмоций. Потому что я мог. В любой момент.       Я не видел, как она ушла, но слышал. Услышал ее заминку. Ту тишину, в которой люди замирают, когда их вдруг пробило на чувства, которые не по плану. И голос Олечки, мягкий, почти материнский:       — Катя… правда, иди.       — Приятного аппетита! — ехидно бросила она и ушла, цокая каблуками.       А дальше — вырвался на сцену Жданов, как всегда громкий и своевременный:       — Вот вы где! Катя, обед уже закончился, пора бы и поработать.       Отлично. Театр абсурда продолжается.       Я попытался отвлечься.       — Олечка, поставь, пожалуйста, чайник, — пробормотал я, уже почти умоляя. — Я ужасно голоден. Со вчерашнего вечера ничего не ел.       Сейчас мне нужен был чай, пирожок и кто-то, кто не будет задавать вопросов. Но, увы, это не про Олечку.       — Уже, Милко. Не бережёшь себя. И почему ты так странно стал на Катю реагировать?       А вот и она. Вечная хранительница порядка, истины и моих неврозов.       Я вздохнул и выдал, честно, как есть:       — Если бы я знал… — буркнул я и тут же получил по щеке морально:       — Не бурчи. Я всё-таки уже не молода, не могу так далеко слышать.       Ну всё. Сдался.       — Говорю, не знаю! — фыркнул я уже громче, чтоб не повторять. — Но меня от неё сегодня колбасит не по-детски. Она же натуральная тигрица! Как будто её радиоактивный паук укусил!       — У неё тяжёлая была ночка, — тихо сказала Уютова, будто бы между делом, но голос стал мягче, будто прятал какую-то боль.       И тогда у меня щелкнуло.       — Что, Андрюша взялся за старое, пока Киры не было? — спросил я, не всерьёз, но и не в шутку.       Да, все вокруг могут думать, что я инфантильный клоун с кисточкой в одной руке и пирожком в другой. Но я вижу, слышу, анализирую. Просто прикидываться идиотом — это моя броня. Люди расслабляются. Думают, что можно болтать при мне всё, что угодно. А я слушаю, запоминаю, рисую выводы, как эскизы в голове.       И вот сейчас у меня появился ещё один набросок к портрету Пушкаревой. И он совсем не из серии "серая мышка". Это уже пантерообразная девица с отблеском грусти в глазах. И, похоже, я вляпался.       — По-моему, он и не переставал, — вздохнула Олечка так, как вздыхают только женщины, у которых на глазах горело слишком много хороших людей от плохих решений. — Как бы я не любила Андрюшу, но то, как он поступает с Кирой — бесчеловечно. Если тебе мало одной женщины, не мучь ее. Расстанься и гуляй себе на здоровье.       Ага. Сейчас. Сказала, как отрезала, а в жизни — все как в сапогах на размер меньше: тесно, больно и выхода нет.       — Ему Марго потом всю плешь проест, — фыркнул я, уже выползая из своего убежища, словно перепуганный страус, которому наконец надоело прятать голову в песок, и завалился на диван, как человек, которого побил не Жданов, а любовная реальность. — Это ведь такой шанс — контрольный пакет акций! И все равно, что при этом оба страдают. Кира — от измен Жданова, Андрей — от скандалов Кирюши.       Олечка вдруг уставилась на меня, как будто у меня вместо головы внезапно вырос глобус. Неужели она и правда верит в мой образ маэстро с тараканами вместо мыслей?       — Милко, у тебя что, температура? — подошла ближе, приложила руку ко лбу. — Вроде нет. Тебя Катя успела покусать? Вы меня оба сегодня пугаете.       Ох, если бы ты знала, Олечка…       И тут, как только в голове мелькнула сцена "Катя и ее зубы на моей шее", у меня внутри всё перевернулось. Словно желудок ушёл в отпуск, а внизу, в штанах, началась внезапная пресс-конференция.       Блять. Ну серьёзно?! Сейчас?!       — Олечка! Где чай и пирожки?! Мне срочно нужно поесть! — вскочил я, как будто меня ужалили в задницу, честь и совесть одновременно. — У меня едет крыша! Я сейчас закричу, если что-то не положу в рот!       — Может, в чай накапать валерьянки? — приподняла бровь она, уже почти развлекающаяся моим танцем святого Витта. — Чего тебя так подорвало? Я что-то не то сказала?       Я резко выглянул в коридор. Так, слева — пусто. Справа — тоже. Мастерская — тихо, только чайник булькает свою мелодию. Отлично. Пора на откровения. Или исповедь. Или что это у меня сейчас будет?       Повернулся к Олечке. Она глядит на меня, как хирург перед сложной операцией: с тревогой и готовностью спасать.       — Олечка, ты ведь умеешь хранить секреты?       — Конечно, Милко. Ты же знаешь.       Вот что-что, а тайны мы друг другу доверяли. Иногда. Почти. Если это не касалось количества шоколадок в ящике.       Я глубоко вдохнул.       — Я не знаю, что делать. Мое тело… оно… оно реагирует на Пушкареву.       Пауза. Длинная. Слишком длинная.       — Как это вообще возможно?! Меня никогда не привлекали женщины! Ну… почти.       У Олечки лицо стало похоже на гифку, где брови уходят в стратосферу. С каждой моей фразой — на этаж выше.       — Тебя волнует Катя?! — выдохнула она. — Вот это поворот! Ты же её за человека раньше не считал!       — Тссс! — зашикал я. — Не ори! Я и сам в шоке! Я помню, как я раньше к ней относился — как к офисной мебели с голосом. А сегодня… Она как будто из кокона вылезла! В ней появилась… сила. И магнетизм. И... меня пугает, как мое тело на неё реагирует.       — Милко, ты сказал, что женщины тебя ПОЧТИ никогда не интересовали.       Тут она прищурилась.       — То есть раньше уже что-то было?       Я вздохнул. Нет, я за этот день точно заработаю себе гастрит, мигрень и пару новых фобий.       — Да. Один раз. — пробурчал я, снова падая на диван, словно этот кожаный монстр был единственным, кто меня понимал. — И это имело… свои последствия.       — Даже боюсь спросить, какие. — хмыкнула она, но уже мягче, осторожнее.       И вот я лежу, головой вниз, как выброшенный на берег кит. А в голове — не мысли, а мозаика из Катиного взгляда, её дыхания у шеи, и внутреннего пьяного желания сказать: “кусни меня.”       — Пока… я не могу сказать. — выдавил я, уставившись в пустоту, как будто где-то за занавеской прячется ответ на все мои жизненные беды. — Это сейчас и не важно. Было. А теперь опять! — воскликнул я с такой интонацией, будто внезапно вспомнил, где зарыт клад… и что над ним построили ТЦ.       Олечка ничего не сказала — просто ушла в наш чайный уголок. Видимо, поняла: разговор зашел в зону "слишком много откровений на голодный желудок".       Чайник зашипел, чашки зазвенели, пирожки появились на блюде, как в сказке. Я, не колеблясь ни секунды, вцепился в самый румяный пирожок, как будто он был талисманом от сексуального помешательства.       — Ммм… Божественно. — простонал я, закатив глаза так, что если бы рядом была камера, можно было бы смонтировать сцену "Экзорцист встречает Гордона Рамзи".       Желудок тут же принял вызов и начал отплясывать сальсу, румбу и, кажется, даже немного тверка.       — Милко, старайся меньше контактировать с Катей. — сказала Олечка, аккуратно отпивая чай. — У тебя ведь Рональд. Зачем тебе лишние страдания?       Вот это удар под дых. Как меньше контактировать? Сказать ей: "Пожалуйста, перестань быть загадочной и сексуальной в радиусе трёх метров от меня, а лучше вообще телепортируйся в другую страну, лишь бы подальше?"       — Как меньше с ней контактировать, если она теперь будет работать у меня под носом?! — вскочил я. — И поверь, эта женщина — натуральная диверсия! Она будет искать поводы: то чай, то печенье, то “ой, у меня клавиатура сломалась, можно я посижу у вас?”       — Может, мне с ней поговорить? — с прищуром предложила Олечка.       — НЕТ! — рявкнул я, чуть не подавившись пирожком. — Наблюдаем! Это может быть временное помутнение. Как лунное затмение или жесткий ПМС.       — Хорошо. Кстати, пирожки вкусные. Мама Кати печёт. — сказала она, откусывая. — Рецепт бы спросить.       — Если я переживу это влюбленное помешательство — я первым делом женюсь на этих пирожках. — пробормотал я, обнимая второй, уже с капустой.       Потом, как это часто бывает после сытного обеда и эмоционального взрыва, меня сморило. Сначала я просто закрыл глаза… потом диван поглотил меня, как нежная пасть огромного мягкого бегемота… И всё. Сон.       А вот пробуждение — не дай бог никому.       — Тук-тук… — прошелестел голос, такой узнаваемый, такой томный… как будто сама Пушкарёва решила почитать мне на ушко “Три товарища”.       Дальше всё случилось быстро и ужасно.       Я вздрогнул, как от электрошокера под зад, и с воплем вылетел с дивана, как будто меня катапультировало. Грохот. Треск. И я — растекся по керамической плитке, как тонкий блин из боли и ненависти ко всему человечеству.       Из моего рта, параллельно с воздухом, вырвался отборный, мощный сербский мат, усиленный русскими союзниками. Война культур. Локоть и копчик болели так, как будто я только что участвовал в подпольной корриде в роли быка.       — Пушкарёва!!! — заорал я, лицезрея ту самую… с невозмутимым лицом и лёгкой тенью торжества во взгляде. — Что ты здесь опять забыла?! — выплюнул я, уже почти переходя на ультразвук.       Но тут же прикусил язык. Потому что если меня будить резко — я не человек. Я — монстр из фильма “Чужой”. Такой же страшно агрессивный и ядовитый.       — Я хотела попросить пакетик чая и кипяток, пока у меня своего нет, — спокойно ответила Катя. — Завтра я это исправлю и не буду мозолить вам глаза.       В её голосе — лед и металл. В позе — изящество оскорбленной гейши, которая вот-вот бросит нож за спину.       А я смотрел на неё снизу вверх, лежа на полу, и чувствовал, как мое тело опять предает меня. Потому что даже лёжа в позе "разбитой жизни", я чувствовал: от этой женщины у меня сносит крышу.       Я приподнялся на локтях, чтоб взглянуть ей в глаза. И чёрт побери, она обиделась. Не так, чтобы драматично — нет. А вот эта её тихая, сдержанная решимость… будто она внутренне махнула рукой на весь мир и решила: “Ну и хрен с вами. Я теперь женщина-кремень. Мстить не буду. Просто всех переживу.”       А лицо — волевое, стальное, холодное, как финская сауна в январе. И всё же — красивое до боли. Как я раньше этого не видел?! Я сглотнул. Медленно, как будто язык стал ватным, а слюна — клеем ПВА.       — Почему вы постоянно нарушаете мой покой?.. — простонал я, уронив голову обратно на пол.       Надо же было как-то сбросить напряжение. Например, затылком об керамику.       — Вы уже определитесь, как ко мне обращаться. На “ты” или на “вы”. — фыркнула она, сложив руки на груди.       И тут же — поворот не хуже чем в голливудском боевике. Она подошла и протянула мне руку. Что, простите? Поднять меня?! Меня?! Мужика весом с диван, прижатого к полу, морально раздавленного, физически тяжелого, и абсолютно не готового к... контактам?!       Я знал, чем это кончится. И всё равно — я взял её за руку.       Следующее, что я почувствовал — это вся она, мягкая, теплая, обтекающая, вот прям вот тут, у меня на груди. Она упала. На меня. Прямо. Полностью.       И я почувствовал. Всё. Абсолютно всё. Каждый изгиб. Каждую теплую точку касания. Да её лицо было так близко, что я мог бы пересчитать веснушки на её щеках (если бы там были веснушки). Ее дыхание касалось моих губ. Это было электричество. Просто потянись на два сантиметра… и поцелуй случится сам собой. Я был готов. Я бы даже, наверное, умер, но поцеловал.       Мои руки автоматически легли ей на талию. Грешен. И эта талия, кстати, была восхитительная. Упругая. Приятная на ощупь. Как будто создана именно для того, чтобы ее обнять и забыть, как тебя зовут.       В штанах стало тесно. Аж до боли.       И тут — она открыла глаза. Наши взгляды встретились. О, Господи, там был огонь. Настоящий. Тот, который сжигает, обнажает, развращает, но не отпускает.       И тогда… она облизала губы. Ну всё. Я умер. Я исчез. Меня больше нет. Просто испарился.       Но — конечно. Конечно! — должен был вмешаться РЕАЛЬНЫЙ МИР.       — Милко, я вернулась! — донесся голос Олечки.       Катя слетела с меня с такой скоростью, будто ее током ударило. Прыгнула, отпрыгнула, пригладила волосы, натянула лицо “ничего не было”.       Я тоже вскочил, метнулся на диван, перекинул ногу на ногу, как старомодная английская леди, чтоб скрыть свои… эмоции. Но лицо? Лицо всё ещё было будто после секса. Или пытки. Или после секса, который стал пыткой, потому что оборвался на самом интересном.       Олечка стояла в дверях и таращилась, как кот, который только что увидел, как его миску использует собака. Её взгляд прыгал между нами: на Катю. На меня. Назад на Катю. Она всё поняла.       — Я пришла попросить пакетик чая и кипятка, — выдохнула Катя, будто всю душу из себя выдавила.       А потом взяла себя в руки, встряхнулась и уже нормальным голосом продолжила:       — Хочу перекусить перед уходом. У меня сегодня ещё много дел, не сразу попаду домой.       Но Олечка всё ещё смотрела, как сканер в аэропорту. Типа: у кого тут спрятано взрывное устройство?..       — Милко? Всё в порядке? — строго спросила она.       — Конечно. — хрипло сказал я.       Мама дорогая. Что с моим голосом?! Как будто я только что три ночи подряд курил сигары и говорил шепотом “ты моя тигрица” на латыни.       Катя аж дёрнулась. Да, я видел этот момент. Момент, когда ее мысли стали неприличными. Она провела языком по губам. Опять.       Да чтоб тебя, Пушкарёва!       Меня прям тряхнуло, как током. Руки сжались в кулак.       Нет, так нельзя. Я сейчас кого-нибудь... обниму. И унесу. В шкаф. В переулок. В ЗАГС.       — Олечка, покажи Пушкаревой, где наш чайный уголок. — сказал я голосом, который уже не голос, а проклятие.       И сбежал. Просто. Вылетел из мастерской со скоростью белки в истерике и рванул в туалет. Потому что умыться. Срочно. Потому что охладиться. Потому что если я ещё минуту побуду рядом с этой женщиной — я либо взорвусь, либо женюсь.       Я ушёл с работы пораньше, чем следовало. Просто взял, надулся, как страдающий подросток, и исчез в сером воздухе большого города. Кому я нужен в таком состоянии? Кому нужен дизайнер с глазами пуделя на взрыве эмоций, который видит в каждой чертовой женщине — Катю Пушкареву? А особенно — в одной. Очень конкретной. С дерзким взглядом и губами, которые не нужно было облизывать прямо перед моим лицом!       Я катался по городу, как душа в смятении. Асфальт серый, небо серое, мысли — вообще какая-то чёрная муть. Кто-то бы в таких ситуациях слушал драму на Spotify, кто-то — пошёл бы пить. А я просто сидел в машине и думал: Что, мать его, происходит?!       — Ну вот, серьезно, — пробормотал я себе. — Почему?! Почему именно она? Почему сейчас? Почему вообще?!       Катя Пушкарёва была тем типом женщин, от которых меня всегда кислотило. Ну, вы знаете: неуклюжие, упертые, вечно лезущие куда не просят… Так она еще и выглядела просто ужасно, как для моего эстетического глаза. Очки, брекеты, одежда прошлого века.       И вот она — вся такая новая, уверенная, опасная, притягательная… МОЁ ТЕЛО НА НЕЁ РЕАГИРУЕТ. Просто форменное издевательство. Я, знаете ли, строил идентичность годами. Мужчина с ориентацией. С партнёром. Со стабильностью. А тут появляется она, как апгрейд из прошлого с новыми функциями, и мой мозг просто: “Ошибка 404: мораль не найдена.”       Когда уже начало темнеть, телефон зажужжал. Экран засветился мягким светом — Рональд. Мой идеальный, любящий, всегда понимающий Рональд.       — Милко, ты где? У меня уже всё готово, жду только тебя.       Голос у него был теплый, как чай с мёдом. Как уют. Как “всё будет хорошо”.       Я чуть не выронил телефон.       — Я… скоро буду. — пробормотал, будто врал налоговой.       — С тобой всё хорошо?       — Да-да. Просто тяжелый день. — и выдавил слабую улыбку, как будто он её через экран увидит.       Когда вызов закончился, мне стало… стыдно. Как будто я его предал. Хотя ничего не сделал. Даже не поцеловал. Даже не прикоснулся с умыслом. Но в голове было будто я сжёг с ней десять мостов и один флот.       — Я не просил этого, Рональд, понимаешь?! — хотелось закричать. — Я не выбирал. Оно просто… бах!       Но вместо этого я просто сидел и молчал, глядя на отражение себя в темном окне машины. Тот тип в стекле выглядел… растерянным. И немного виноватым. И немного влюбленным.       Сделал глубокий вдох. Завёл двигатель. И развернул машину.       Куда? Ну, конечно… домой. К Рональду. К спокойствию. К стабильности. К кому-то, кто всегда рядом. Кто не падает на тебя грудью и не облизывает губы.       И всё же, когда я ехал по вечернему городу, я чувствовал, что в моей голове всё ещё звучит её голос. Чёртова Катя Пушкарева. Зашла в мою жизнь, как ураган в посудную лавку. И теперь я сижу среди осколков.