Часть 23. Милко-3

      Я подъехал к дому, когда небо уже успело надеть свою самую мрачную ночную пижаму. Город за окнами машины стал казаться каким-то чересчур честным: мрачным, холодным, чужим. А я в нём — просто лишний персонаж, который забыл, где его сцена.       Ну что ж. Ковыряясь в мыслях, я заехал на заправку. Не потому что срочно надо было, а потому что каждый лишний круг вокруг квартала — минута, когда не нужно смотреть Рональду в глаза.       Но всему есть предел. В конце концов, даже прокрастинация не может длиться вечно.       Ключ в замке щелкнул слишком громко. А тишина в квартире была слишком плотной. Как будто дом сам затаил дыхание, дожидаясь: ну что, Милко, с чем ты пришёл?       И вот я только вхожу — а меня резко обнимают со спины. Я аж чуть не подпрыгнул. Ну серьезно, что за фильм ужасов?!       — Я скучал. — прошептал он у меня над ухом.       О, прекрасно. Начинается.       — А ты не сильно спешил домой.       Ага, заметил, умница. Конечно, не спешил. У меня в голове Карфаген рушится.       — Прости. — пробормотал я, выдыхая тяжело, как будто у меня за спиной рюкзак с цементом. — На работе сложности. Нужно было проветрить голову.       Рональд — красавчик. Нежный, терпеливый, слишком хороший для меня в такие моменты. Он повернул меня лицом к себе и посмотрел… вот тем самым взглядом. Тёплым, понимающим, влюблённым.       Убейте меня кто-нибудь. Желательно быстро и без следов.       И он меня поцеловал. С клубникой. И шоколадом. Как будто я вернулся в подростковое лето. Только я уже не мальчик, и лето давно закончилось. Но я отвечал на поцелуй как будто мне на завтрак подали картон. Вяло. Без огня. Без меня. Он почувствовал. Конечно, почувствовал. И отстранился.       — О чём ты думаешь? — мягко спросил. — Ты какой-то загруженный.       — Я ж говорил. Работа. — фыркнул я, быстро высвобождаясь из его рук. — Я приму душ.       — Может, я с тобой? — он улыбнулся своей фирменной, этой... знойной ухмылкой.       И в любой другой день я бы уже тащил его с собой, не раздевая. Но не сегодня. Сегодня я... Я не заслуживал этого.       — Не нужно. — бросил я через плечо. — Я быстро. Потом поедим. Я голоден.       На самом деле я хотел просто влить в себя вина. Или чего покрепче. До легкой амнезии. Может, тогда Пушкарёва исчезнет из головы и даст моему либидо вернуться к привычным маршрутам.       Я заметил, что он подготовился: свечи, цветы, вино, сервировка — всё как в проклятом романтическом кино, только в этом фильме у главного героя дикий раздрай и половая драма в квадрате.       Я прошёл мимо всей этой красоты, как мимо витрины, когда у тебя в кошельке сорок семь рублей и моральное выгорание. Даже не глянул толком — не мог. Иначе расплачусь. Или разозлюсь. Или признаюсь. Ни один из этих вариантов мне не нравился.       Под душем я стоял, как камень под водопадом, минут двадцать. Обещал быстро. Да кому я вру? Даже себе уже врать сложно.       Я стоял под струями воды и представлял, как они смывают не грязь, а вину. Путаницу. Возбуждение. Катины губы. Свою реакцию. Всё. Но вода — это не волшебная кнопка "очистить кэш", увы.       А ещё мне не давал покоя взгляд Рональда. Такой внимательный, спокойный, но с тревожной ноткой. Он что-то хотел мне сказать. Я чувствовал это кожей. Как ток.       Может, он что-то подозревает? Может, он… что-то чувствует? А может, просто хотел сообщить, что у него аллергия на малину и он случайно съел пирог, и это наше последнее совместное свидание, потому что он умрёт?       Да, в голове у меня всегда полное "добро пожаловать в панику".       Я закрыл глаза, вцепившись руками в плитку. Мне его жаль. И себя жаль. И нас.       И, что хуже всего — мне жалко, что я не могу просто взять и выключить свое тело, свою реакцию, свои мысли. Они будто стали автономными. Уволились из-под моего контроля.       Ну что, Милко? Пойдешь сейчас за стол — и будешь делать вид, что всё окей? Да. Конечно. Мы же все здесь — мастера притворства.       Я вышел из душа свежим, как огурец, только этот огурец был мятежен, разобран по запчастям и морально вял. Вытерся машинально, как будто не кожу сушил, а внутренности. Сушил волосы с усердием мистика, будто фен мог выдуть из головы лишние мысли. Не помогло.       Переоделся в свой домашний костюм — лен, свобода, дзен. Штаны, как у поэта в изгнании, рубашка — наполовину расстегнута. Почему? Потому что мне плевать. Потому что пусть эта ткань дышит за меня, раз уж сам я задыхаюсь.       Я вышел из ванной, как на эшафот. А там… Рональд.       Нервный, дерганый, с глазами оленёнка, который понял, что волк — это не костюмированный тролль. Он ходил из угла в угол, как заключённый, ожидающий вердикта. Хотя это вроде я должен был быть нервным.       — Ты не спешил, хоть и говорил "быстро". — подал голос обвинения мой нежный обвинитель.       — Прости. — снова, в который уже раз за вечер. Я звучал, как заезженная пластинка под дождем. — Чуть не уснул.       Да, конечно. "Чуть не уснул". На двадцатиминутной панике в душе. Лучшая снотворная практика, ага.       Сел за стол. Взял кусочек бри. Окунул в мед, как будто совершаю обряд. И принялся жевать… задумчиво. Философски. Как будто я Шекспир, только с сыром. Смотрю в окно и делаю вид, что меня тут вообще нет. Я иллюзия. Гастрономическая галлюцинация.       Рональд вздохнул так, будто в него вселился трактор. Налил нам вина. Красного. Мерло, судя по тому, как оно пахло в бокале и как быстро исчезло в моем горле.       — Что тебя тревожит? — осторожно начал он.       Ох, милый, ты не представляешь, с чего начать.       — Это должен был быть мой вопрос. — хмыкнул я, наконец-то глядя ему в глаза. — Это ведь не я ерзаю на стуле и тереблю салфетку.       Как по команде, он отбросил несчастную салфетку, как будто она сожгла ему пальцы. И встал. Начал метаться по гостиной, как драма-король на пике монолога.       Я уже понял. Всё ясно. Вижу, как глаза бегают. Вижу, как тело не может найти покоя.       О, Рональд, ты собрался бросать меня — скажи об этом красиво, с литературной интонацией, может, я даже всплакну и хлопну бокалом о стену. Ну или хотя бы сыром.       Но тут он остановился. Замер. И будто выдыхал из себя каждое слово, как проклятие:       — Милко… Я понимаю, что я первый, кому ты об этом рассказал… И мне жаль предавать твоё доверие. Но… Я не готов… взять на себя ответственность… Я не готов стать… родителем… твоему… сыну…       И тут вино пошло не в глотку, а в душу.       Он залпом выпил бокал, как будто запивал яд. А я сидел. Молчал. Жевал невидимый воздух. А что ты можешь сказать, когда тебя вот так мягко выносят на помойку? Со всеми твоими тайнами. С твоей жизнью.       Я смотрел на него, и видел человека, который отчаянно не хотел быть злодеем, но всё равно сыграл эту роль. Да, он не орал, не бросал тарелки. Он просто не смог. Не захотел. Не готов.       Не готов любить не только меня, но и моё прошлое. Мою боль. Моё всё.       А я? Я сидел и думал: вот почему я никому и ничего не рассказываю. Потому что правда — это билет в один конец. Без права на багаж.       И, что хуже всего — я его не ненавидел. Я его понимал. Не каждый создан для семьи. Тем более для такой, которая идёт бонусом к гею в депрессии, с ребёнком и раздвоением души между прошлым и настоящим.       Я помню тот день семь лет назад так четко, как будто он случился только вчера.       Весенний вечер, шумная вечеринка в честь удачной коллекции. Повсюду свет, блестки, вино, лица моделей, вспышки камер. Я был на пике — свободен, счастлив, слегка пьян и даже, прости, Господи, самодоволен. Казалось, что жизнь развернулась ко мне лицом и наконец-то подмигнула.       И тут — звонок. Телефон в кармане ожил, как будто почувствовал: "Ага, пора рушить идиллию!"       — Алло! Одну минуту, я выйду на улицу — здесь слишком громко, — сказал я, лавируя сквозь толпу. На ходу срывал с подноса бокал, кивал кому-то из гостей, но в голове уже была тревога.       Свежий воздух ударил в лицо. Весна пахла влажным асфальтом, сиренью и сигаретами. Я вздохнул — и ответил:       — Слушаю вас.       — Добрый вечер. Вас беспокоит доктор Гордеев. Вы Милко Вуканович?       — Даааа… — протянул я, внутренне напрягшись. Кто звонит с таким официальным тоном? Или я кому-то должен денег? Или — не дай Бог — ошибся с дизайном кому-то важному?       — Отлично. А теперь прошу выслушать меня внимательно и не перебивать. И сразу скажу — это не шутка.       Вот тут я уже напрягся. Потому что если кто-то начинает с “не перебивайте и это не шутка”, значит, либо я вляпался по уши, либо меня вот-вот объявят следующим мессией.       — Вам известно имя такой девушки, как Таисия Егорова?       Таисия Егорова… Таисия…       В памяти всплыло: высокая, блондинка, серые глаза, будто постоянно что-то планируют за твоей спиной. Была у нас. Работала недолго. Казалась слегка не от мира сего, но модель хорошая, пластика шикарная. Походила один показ, потом исчезла.       — Да. Была у нас такая. Примерно год назад.       — Хорошо, что вы ее помните. Она… умерла два часа назад.       Умерла? Простите, что? Простите, ЧТО?       Голова наполнилась ватой. Всё вокруг, включая свет фонарей и шум улицы, вдруг будто замерло. Стоп-кадр по щелчку судьбы.       В голове возникла одна мысль: почему он звонит мне?       — Простите, мне очень жаль. Но причём здесь я?..       — Таисия оставила ваш контактный номер. Она просила, если с ней что-то случится — передать вам кое-что. Слова. Историю. И ребёнка.       — Что?..       — Вы готовы выслушать?       Я, не отвечая, машинально достал сигарету и закурил. Это был тот случай, когда курение — не вредная привычка, а спасение от полного обморока.       — Да. Говорите.       — Таисия… была влюблена в вас. И, к сожалению, в какой-то момент потеряла контроль над собой. Она призналась, что опоила вас препаратом, после чего у вас был… половой контакт.       Я едва не уронил зажигалку.       Что? Когда? Где? Почему я это вообще не помню?!       — После этого она ушла с работы, не сказав ни слова. Беременность проходила тяжело, а последние месяцы были особенно критичны. У Таисии было слабое сердце, хроническое давление. Она знала, что роды могут закончиться… трагично.       — И… закончилось?.. — прошептал я.       — Да. Но ребенок — мальчик — родился живым и здоровым. Её последняя просьба: “Я хочу, чтоб его звали Даниил. Пусть он позаботится о нём.”       И всё. Земля пошла из-под ног. Все успехи, вечеринки, весна, коллекция — как будто я их выдумал, и сейчас кто-то нажал "отменить".       Я стоял с этой сигаретой, будто с последней нитью здравого смысла в руках. Мой внутренний голос в это время метался по комнате: Ты что, отец?! Ты, Милко, отец? Ты что, теперь будешь на родительские собрания ходить и спорить о смене пеленок?!       — Бог — мой судья… — прошептал я вслух, не понимая, обращаюсь ли к собеседнику или к небу.       Доктор продолжил:       — Она считала, что это её наказание. И дала мальчику имя Даниил — “Бог мне судья”. Он здоров. Через пару дней его можно забрать. Или мы сделаем тест ДНК — если вы не верите. Вы сможете приехать завтра утром? Пятый роддом. Доктор Гордеев.       — Да. Я приеду. — выдохнул я.       Хотя мне больше хотелось сказать: “Я приеду, но кто-нибудь, пожалуйста, разбудите меня.”       Мы попрощались. Я повесил трубку — и просто стоял. Рядом где-то продолжалась вечеринка, звучала музыка, люди смеялись, танцевали, поднимали бокалы. А я, один на улице, вдруг почувствовал себя так, будто прилетел с другой планеты и теперь пытаюсь вспомнить, как всё устроено.       Сын. Мой сын. Мальчик, которому уже дали имя. Даниил. “Бог мой судья.”       Я сел на бордюр. Уже не помню, сколько так сидел. Просто пытался осознать. Всё перевернулось. Я больше не был только Милко — дизайнер, эстет, холостяк. Теперь я стал чем-то большим. Или, по крайней мере, кем-то другим.       И да, я до сих пор не понимаю, как это могло произойти. Не потому что не верю — а потому что сам акт, в котором я должен был участвовать, исчез из моей памяти, как будто его стерли ластиком. Но внутри — я знал. Это правда. Я это чувствовал.       И знаете… Странно, но в этот момент я уже не думал, как избежать этого. Я просто думал, как он выглядит. Похож ли он на меня? И как теперь с этим жить.       Это воспоминание влетело мне в голову, как торнадо в трейлерный парк — снесло все: мысли, спокойствие, даже аппетит. А ведь я только начал есть бри с медом! Любимое сочетание. Но Рональд сидел напротив, как ходячее "разговор по душам", и не отрываясь пялился на меня, будто ждал, что я сейчас встану, сорву с себя рубашку и закричу: "Нееет! Не оставляй меня! Я жить без тебя не могу!"       Но я не истеричная героиня мыльной оперы. Ну… обычно.       Я Милко. Мужчина с прошлым. И сыном. Которого я люблю больше, чем всех этих "я не готов" вместе взятых.       — Что ты от меня ждёшь? — спросил я наконец, сдерживая саркастическую ухмылку. — Если думаешь, что я буду рыдать и бросаться посудой, то я тебя разочарую. Я не брошу своего сына. И вообще-то, я задолбался его скрывать. Мне нужна семья, а не тайное общество. Если ты не можешь этого мне дать… если боишься ответственности… значит, нам не по пути.       Он вздрогнул, будто я ударил его словами. А может, я и ударил. Может, пора.       — Милко… Я правда люблю тебя! — взмолился он, и в голосе была искренность… та самая, которой часто прикрываются люди, когда хотят уйти по-английски, но сначала извиниться за неудобства.       — Да неужели? — я посмотрел на него с кривой усмешкой. — А я вот думал, что любовь — это когда ты принимаешь человека целиком, а не до ближайшего пункта в биографии. "Ой, у него ребёнок! А я думал, у него только бельгийские вафли по утрам и контуринг щёк!"       Он замер, а потом зашептал:       — Я не могу… Родительство — это не моё…       — Серьёзно? А ты пробовал? Или просто решил заранее, что это как брокколи в детстве — не нравится, потому что зелёное?       Я уже начинал закипать.       — Семь лет назад мне тоже казалось, что я не из тех, кто "папа". Да представь, что я чувствовал, когда мне позвонили и сказали, что у меня родился сын, а его мать умерла. А я не помню, как делал этого ребенка! До сих пор не помню!       Рональд округлил глаза:       — Так может, он и не твой?       Я посмотрел на него с таким презрением, что даже кот бы смутился.       — Ты идиот? Первое, что я сделал — это тест ДНК. Я не настолько святой, чтобы воспитывать чужого ребёнка просто потому, что "жалко". Тогда я и себя-то жалел. А теперь? Сейчас я вижу: он мой. Моя точная копия. Только глаза… серо-голубые. Как у его матери. Поэтому давай без таких тупых реплик. Это низко.       — Прости… — промямлил он. — Значит… это конец?       — Если ты не готов принять меня с ребёнком, то да. Это конец.       Я вздохнул, чувствуя, как злость устала и ушла на перекур.       — Ты, похоже, меня не так сильно любил, как клялся.       — Это неправда! — вскрикнул он, но, встретившись с моим взглядом, потух.       — Это уже не важно. Важно то, что тебе не нужен я — настоящий, с сыном, с прошлым, с этим всем…       — А ты рассчитываешь, что кто-то согласиться воспитывать чужого ребенка? Мы геи, Милко! Как ты себе это представляешь? Мальчик будет говорить, что у него два папы?! Его засмеют! Ты же знаешь, какие злые вокруг люди. А дети, в особенности!       — Как сказать, что не готов, то ты трясешься и заикаешься, а как воспитывать меня, то смотри, какой смелый! — взорвался я. — Уходи, Рональд. Это моя жизнь. И я сам решаю, как её строить. Ты отказался. Уходи!       Он шагнул ко мне, будто хотел взять за руку. Я отшатнулся. Контакт отменён.       — Я не хочу прощаться… — прошептал он, голос дрожал.       — Ты уже попрощался. Ты выбрал. Я иду в комплекте с маленьким семилетним мальчиком по имени Даниил. Запомни это имя. Если вдруг когда-нибудь захочешь понять, что ты потерял. А сейчас — уходи. Я хочу побыть один.       Он кивнул, как загнанная лиса, тяжело вздохнул и ушёл, захлопнув дверь.       А я… решил выпить еще. Уже не с бокала. Прямо из бутылки. Сыр, шоколад — закуска по классике. Молчание звенело. Пустота скребла внутри.       А вдруг он прав? А вдруг никто не примет меня с ребенком? Это был уже не первый уход. Не первая попытка. Всё заканчивалось одинаково: "Ты хороший, но это слишком."       А потом… потом в голове всплыла Катя Пушкарёва. Да, та самая. И, чёрт, моё тело до сих пор помнило её прикосновения. А вдруг… Вдруг я могу дать Даниле не только любовь отца, но и… маму? Катя ведь не выглядит из тех, кто испугается трудностей. Её бы не смутил ребёнок. Она бы его обняла. И, возможно, даже приготовила ужин.       Решено. Буду работать в эту сторону.       Но как всегда жизнь вставляет палки в колеса…

***

      О да, это утро было из тех, что в народе ласково называют "я больше никогда не буду пить, клянусь". Голова раскалывалась, во рту — как будто я жевал носки пожарника, а не сыр и шоколад. Хотелось только одного — лечь в гроб и немного отдохнуть. Но вместо гроба был диван, а вместо покоя — жизнь.       Работа? Сегодня? Ага, щас. Пусть попробуют выжить без меня один день — только попробуют. Буду потом читать в новостях: “Без Милко экономика дала трещину”…       Ближе к девяти я всё-таки дополз до телефона. Голос у меня был примерно как у старого вампира после трёхсот лет без кофе. Набрал Олечку — мою верную помощницу, живую энциклопедию, внутреннего психолога и ту самую, кто в курсе всего, но никогда не делает поспешных выводов. Ну… почти никогда.       — Олечка, доброе утро, — пробасил я, будто ночь провёл в пещере, охотясь на мамонтов.       — Доброе… У тебя что-то случилось? Голос какой-то несчастный… — Оля моментально насторожилась.       — Случилось… — простонал я и тут же приложил ладонь ко лбу. Тело взбунтовалось против вчерашнего вина, но эмоции были хуже. — Похоже с Рональдом у нас все.       — Поссорились? — участливо спросила она.       — Скорее расстались.       Прозвучало это даже не трагично, а... сухо. Как будто говорил не о человеке, а о выброшенных тапках.       — Даже так? Неужели из-за Кати? — тихо выдохнула она, и я закатил глаза.       Вот опять. Всё у них крутится вокруг Пушкаревой, как будто она у нас местная Юнона.       — Олечка, не всё в этом мире — Катя Пушкарёва, как бы тебе этого ни хотелось. — Я попытался фыркнуть, но от боли в голове получилось нечто вроде чиха кота. — Рональд не смог принять одно обстоятельство из моего прошлого. И, знаешь… я устал это скрывать. Надо бы уже и тебе рассказать. Только не по телефону.       — Конечно, милый. — Голос у неё стал теплым, как шерстяной плед. — Ты звонишь сказать, что сегодня не выйдешь?       — Вот ты меня понимаешь. — Я чуть улыбнулся. Внутри стало мягко, как будто кто-то подбросил подушку под больную спину. — Да, я сегодня — всё. Плавлюсь. Но кое-что нужно передать Андрею.       — Говори.       — Скажи ему, чтобы не забывал про наше пари. Он проиграл. Сегодня дедлайн. Пусть вечер освободит — я в шесть приеду, лично всё проконтролирую.       — Ха-ха, я даже не хочу знать, что ты придумал, — рассмеялась Олечка. — У тебя фантазия как у Тима Бёртона, только страшнее.       — Он сам виноват, — буркнул я. — Я предупреждал: "не зарывайся, Андрей, не зарывайся!" Но он же как трактор — прёт вперёд. Пусть теперь пашет по моей команде.       — Передам. А ты отдыхай, герой. Я всё проконтролирую. Работа у меня есть, начальник, тебе не о чем волноваться.       — Спасибо, солнце. Ты как подушка безопасности — спасительная и незаменимая. Пока-пока.       — Пока, Милко.       Я чмокнул воздух — потому что так мы с ней всегда прощались — и отложил телефон. На секунду даже стало светлее в этом тумане головной боли и морального перегара. Оля как всегда всё поняла. Она, пожалуй, единственная, кто мог бы заменить психотерапевта и при этом напомнить, что тебе пора стричься.       Я зарычал и снова плюхнулся на диван, где уже остывала кружка кофе и лежал кусок вчерашней боли — остатки шоколада.       Ну что, Милко. Надо пережить этот день. А вечером устроим Андрею шоу. Кто сказал, что раз ты в депрессии — нельзя весело мстить?       Это был тот самый день, когда я официально провозгласил себя морским тюленем. Знаете, таким жирным и довольным, который валяется на скале, изредка издаёт звуки, похожие на «угу», и жует, не открывая глаз. Я ел, спал, курил, снова ел, снова спал и даже потолку пытался рассказать о бренности бытия. Он, к слову, меня выслушал с большим вниманием. В отличие от Рональда.       Раз в какой-то неопределенный момент (возможно, это была середина дня, а возможно — вчера) позвонил маме. Узнал, как мой мальчик — Даниил — поживает. Первый класс. Смешно, как быстро растут дети. Еще вчера я боялся к нему подойти, а сегодня он спокойно читает по слогам и строит предложения лучше, чем многие взрослые в нашем офисе.       "Спокойный, умный, как мать," — подумал я. А потом снова как будто получил кулаком в грудь. — "Прошло семь лет… а я до сих пор боюсь."       Что, если я облажаюсь? Что, если травмирую его своим дурацким юмором, излишним контролем, отсутствием сна и постоянным ощущением, что я — лох?       Нет. Всё, хватит. Хватит уже бросать его на маму, как на няню с пеленками.       "Милко, собирайся, ты теперь папа. Полноценный. Не выходного дня, а на все семь дней недели."       Я мысленно сел, подбодрил себя фразой «ты можешь, если не будешь…» и… снова лёг.       Но потом мне в голову, как луч света в темном царстве, пришла мысль:        А что там Катя?.. Вот только подумал об этом — уже захотелось полезть в Фейсбук, потом в сообщения, потом к Олечке.       "Нет, нет, нет, остановись, ты же человек, а не навязчивая мысль в юбке. Лечиться тебе надо, Милко."       Фыркнул. Смешно. Но печально.       Ближе к пяти, превозмогая боль и проклиная сам себя за вчерашнее винное веселье, я встал. Поел. Принял душ.       Да, я снова выглядел человеком. И даже лучше — стильным человеком. На мне были светло-серые джинсы, гольф цвета мокрого асфальта (название которого я сам придумал — и да, горжусь этим), белоснежный шарф, пушистый розовый кардиган, словно выдранный у Барби с легким налетом драмы, и, конечно, белые туфли, в которых можно было либо танцевать, либо мстить. Сегодня я планировал делать и то, и другое.       По дороге в "Зималетто" настроение начало ползти вверх. Всё-таки, когда ты выглядишь, как икона поп-культуры с претензией на художественное кино, весь мир словно чуть лучше.       Возле рецепции — пусто. Тропинкину как ветром сдуло. Женсовет, вероятно, уже на даче, в обнимку с бокалами шампанского и сериалами. Секретарш нет, тишина. Рай.       Возле кабинета Пушкаревой замедлился.       "Может зайти? Сказать привет. Посмотреть, как она… выдыхай, Милко, выдыхай Не время."       Но, черт возьми, я почти поклялся, что услышал её голос. Или это у меня начались слуховые глюки? Похоже, всё-таки пора лечиться.       Зато в мастерской меня уже ждала лучшая женщина на планете.       — Добрый вечер, Олечка, — сказал я с такой теплотой, что у микроволновки бы возник комплекс неполноценности.       — Ну здравствуй, дорогой, — улыбнулась она. — Выглядишь свежо. А я думала, ты дома страдаешь по Рональду.       — Не дождётся, — фыркнул я. — Не в этот раз. Сегодня страдать будут другие.       Я театрально рухнул на диван, раскинув руки, будто собирался воскреснуть.       — Олечка, рабочий день окончен. Ты свободна, как чайка над морем. Улетай. Да-да, прямо сейчас. Пусть выходные обнимут тебя так же страстно, как твой кот, когда голоден.       — Ты меня выгоняешь? — прищурилась она.       — Тебе не стоит видеть, что я собираюсь сделать со Ждановым.       Я подмигнул и поглядел на часы.       — Хотя… мой любимый стилист опять опаздывает. Что-то у меня сегодня вся команда саботирует искусство.       — Я не опаздываю, я задерживаюсь! — раздался голос, и как ураган влетел Захарко.       Мы обменялись поцелуями, как приличные декадентские дивы, и я тут же подал команду:       — Готовь оборудование, сейчас будем вершить возмездие!       Оля смотрела на него, как на призрак Энди Уорхола, только с напудренной бородой.       — С твоим Ждановым всё будет в порядке, — сказал я с самым невинным тоном, на который был способен. — Немного позора ещё никого не убило. А ему полезно. Пусть в следующий раз подумает, прежде чем заключать пари с Милко.       — Хороших вам выходных, — пробормотала Олечка и пулей вылетела из мастерской.       И тут… Опять. Я снова услышал голос Кати. Не может быть. Или может? Или это просто память, играющая в русскую рулетку? Или я действительно слышу её где-то за стеной? Кажется, она тоже уходит домой.       А я остаюсь. Сегодня будет весело.