Часть 24. Милко-4

      Ах, это был идеальный момент триумфа. Такой, что даже Шекспир бы с завистью подглядывал из-за кулис. Пока мы с Захарком ждали прибытия нашей звезды — господина «я-все-успею-к-твоему-счастью» Жданова — мы с азартом, достойным жриц Весты, колдовали над его образом.       — Он у нас будет шикарен, — мурлыкал Захарко, перебирая платья, как дама сердца перебирает любовников в скучный вторник.       — Он у нас будет незабываем, — добавил я, выдергивая из шкафа красное платье из коллекции, которую критики назвали «попыткой, но лучше бы ты не пытался». Прекрасный реванш для оскорбленной ткани.       Перьевой шарфик — чтоб жизнь щекотала не только нервы. Красные туфли на высоченной шпильке — чтобы даже мысль о побеге каралась вывихом. Светлый парик, чтобы скрыть страдания. И — о, венец — огромная красная корона с блестками, которую я выцепил у какого-то театра, с надписью "Карнавал королей".       Мы уже почти закончили торжественную аранжировку престола позора, как дверь открылась.       Андрей. Он вошел с видом человека, который только что поцеловал таракана и пытается это осознать.       — А ты не сильно спешил, Андрюша, — с самой ласковой и хищной улыбкой произнес я, как будто собирался покормить его печеньками, замоченными в сарказме.       — Милко, дорогой, как же я рад тебя видеть! — сказал он, и лицо у него скривилось так, будто вместо кофе ему подсунули отвар из предательства и лягушачьих лапок.       — Сделаю вид, что поверил, — фыркнул я. — Познакомься, это Захарко. Он будет делать из тебя икону ночного кошмара. То есть… красоты, конечно.       — О, мне так приятно с тобой познакомиться, — с придыханием и лёгким светом безумия в глазах сказал Захарко. Он окинул Андрея взглядом, как ювелир смотрит на особо вызывающий алмаз: — У тебя такая фактура… ах…       И тут Андрей сделал, что делает любой здравомыслящий человек, когда к нему приближается стилист с горящими глазами и коробкой с блёстками — он спрятался за меня.       ПЕРЕЖИЛ СОВЕТ ДИРЕКТОРОВ и ВОРОПАЕВА, А ТУТ СЛОМАЛСЯ.       — Не бойся, Захарко вполне безобидный. Он просто... восторженный, как щенок в магазине игрушек. — Я шлепнул его по плечу. — А теперь смотри. Твоя новая реальность.       Мы с Захарко синхронно, как в театре кабуки, расправили платье. Алый шёлк заблестел в свете софитов. Шарфик предательски порхнул, как знамение грядущего стыда.       Андрей сел. Потом встал. Потом снова сел. И все-таки вскочил. Лицо у него было такое, будто он надеялся, что сейчас выскочит ведущий «Скрытой камеры» с криком: «Попался!» — и всё это окажется глупым телевизионным розыгрышем.       — Это я должен надеть?! — прохрипел он, как будто у него забрали право голоса в Конституции. — Вы совсем рехнулись?!       — Это ещё не всё. — Я уже наслаждался каждой секундой.       Взял корону, аккуратно, почти с нежностью — и водрузил ему на голову, как будто вручал Оскар.       — Твоя корона, Андрей Палыч. И, разумеется, макияж. Захарко уже кипит от вдохновения.       Жданов замер. Он выглядел, как человек, который только что осознал, что отправил "Я люблю тебя" не невесте, а начальнику отдела логистики.       — Увольте меня, пожалуйста. Господи, избавьте от этого унижения. Что ты творишь, Милко?! — он уже почти дрожал.       Я подошёл, снял с него корону и холодно сказал:       — Тогда так, Андрей Палыч. Уволь меня. Прямо сейчас. И забудем друг друга, как страшный сон.       Развернулся, чтобы уйти, с самой драматичной осанкой на свете. Взгляд в пол, ноздри горят, корона в руках — как финал трагедии.       Ах, нашлась тут нежная фиалка!       Этот мужик в деловом костюме, знаешь ли, храбро подписывающий контракты с миллионами в графах, сейчас не мог справиться с мыслью о ресницах на себе. Мужчина, который кидал вызовы всему рынку, а теперь чуть не плакал из-за парика.       Сладкий парадокс. Мой любимый вид шоу.       — Милко, постой! — закричал Жданов, будто я уносил с собой не достоинство, а все запасы кофе на этаже.       Я обернулся медленно, с лицом, на котором было написано: «Что на этот раз, душа моя заблудшая?»       Он тяжело вздохнул, будто ему предстояло не переодеться, а сразиться с драконом за руку принцессы.       — Во сколько начинается ваше священное собрание? — спросил он с тем самым видом, каким герои мексиканских сериалов спрашивают: «Ты уверена, что этот ребенок от меня?»       — Ровно в девять, — хмыкнул я. Четко, как выстрел.       — Господи… Хорошо. Только эту шапку… — он показал на корону, будто та была змеей, — …я не надену. И макияж… Я тебя умоляю, какой, к черту, макияж?!       — Послушай, Андрей, — в голосе моем уже слышалась усталость человека, прошедшего все девять кругов бюрократии. — Я начинаю терять остатки своих последних сил, надежд, иллюзий, и терпения. Либо ты делаешь всё, и с уважением относишься к нашему празднику, либо мы заканчиваем этот бессмысленный и бесполезный разговор.       Он побледнел, как студент на защите диплома, который вдруг понял, что взял не ту папку.       — Ну как… Как ты себе это представляешь? — захрипел он, и если бы в руке у него была бутылка бренди, это была бы настоящая сцена из фильма «Касабланка».       — А о чем ты думал, когда мы заключали с тобой пари? Кто тебя тянул за язык?       И тут вмешался Захарко, который до этого нежно и страстно танцевал вокруг Жданова, как бабочка вокруг лампы, выискивая, куда прилепить стразы.       — Милко, я попрошу, только без физиологии, — попросил он в сторону, — меня от этого сразу начинает тошнить.       — Извини, милый. Ты прав. — Я повернулся к нему, подарив самую искреннюю, почти папскую улыбку.       Потом вновь наклонился к Жданову, уже опасно близко, на том расстоянии, где либо целуются, либо шепчут проклятия.       — Если ты не хочешь здесь гримироваться, то поедешь к нему домой. — Я кивнул на Захарко, и оба мы синхронно посмотрели на сияющего, как витрина «Сваровски», стилиста. — И он тебя там так отгримирует…       — Только не это, — прошептал Жданов с такой мольбой, что даже святые на иконах отвели бы глаза.       — Послушай, я устал с тобой бороться. — Я говорил спокойно, но в голосе моем закипал гейзер. — Либо ты в девять вечера появляешься на празднике в полном образе, включая наряд, макияж, и ослепительное обаяние… либо ты забываешь о коллекции и начинаешь морально готовиться к грандиозному скандалу.       Ибо я, как говорится, не только творческий человек, но и немного ведьма.       — Задолбал уже, честное слово! — добавил я, хлопнул его по груди, так, дружелюбно, как хлопают по спине заплутавшего лося, и гордо вышел из мастерской.       Пусть готовится. Великая ночь близится, и королевы будут падать… но не я.

***

      В клубе было, как всегда, шумно, ярко и немного пахло спиртом, отчаянием и дешевыми духами с нотой «всё только начинается, детка». Но в этот раз... что-то было не так. Не хватало вкуса. Праздник не шёл — он волочился. Музыка била в виски, лампы мигали, как припадочные, толпа радостно толкла друг друга локтями в районе бара, но внутри у меня было глухо, как в ломбардной кладовке.       Сел в угол. Поправил кардиган. Попытался втянуться. Не втянулся.       И вдруг — контур. Силуэт. Профиль. Катя?       Да ты с ума сошёл, Милко. Катя — в гей-клубе? Она бы скорее пришла в танковом шлеме на урок хип-хопа. Но образ промелькнул, и что-то кольнуло. То самое "что-то", которое люди с дипломами называют "подсознательное чувство привязанности", а я называю просто: "началась жесть".       Господи, неужели эта женщина так глубоко влезла мне в голову, что уже мерещится сквозь блёстки, дым-машины и локоны пьяных мужиков в платьях? Не исключено. Я с ума сошёл уже в двадцать пять, просто хорошо это маскирую.       И тут... появился он. Андрей Павлович Жданов. И я едва не поперхнулся шампанским.       Наряд сидел на нем так, будто он родился в этом платье, вырос в этом перьевом шарфе и поступил в вуз в этих туфлях. Мой дорогой директор выглядел… великолепно. Не в смысле "секс-символ", а в смысле "икона гламура на фоне апокалипсиса".       Он запрыгнул на сцену, как будто выступал в "Евровидении" и забыл, что не умеет петь. И с такой страстью начал орать мне, что публика напряглась, не начнёт ли он сейчас читать манифест.       Я, конечно, не мог его так оставить.       — Дамы и господа! — скомандовал я в микрофон. — Прошу любить и жаловать Чио Чио Сан! Она сегодня здесь впервые. Прошу любить и жаловать!       Как по команде, народ ожил. Толпа рванула к Жданову с блестящими глазами и шампанским наперевес, как будто это была поп-звезда на пике славы. Его обнимали, гладили, что-то тыкали в руки, вспышки фотокамер ослепляли — а он стоял посреди всего этого, как муха в центре павлиньего танца.       Когда он начал закипать — а он, конечно, начал: лицо покраснело, кулаки сжались, губы вытянулись в ту самую линию «сейчас начну материться, а вы меня не остановите» — я понял: пора вмешаться, пока он не свернул кому-то шею или не заплакал.       Я взял бокал, эффектно, с прыжка, залетел к нему на сцену и, игнорируя его взгляд а-ля «если бы ты не был моим подчиненным, я бы тебя сжёг», приблизился с улыбкой.       — О, иди-ка сюда, родной! — хлопнул он меня по плечу. — Почему именно Чио Чио Сан? Других имён в мире нет?       Он смотрел на меня, как человек, у которого сломали машину, обокрали квартиру и переодели в гейшу — одновременно. Ну, последнее не лишено смысла.       — А тебе что, не нравится имя, которое я тебе придумал? — скривился я. — Или тебе больше по душе — Андрей Жданов, генеральный директор "Зималетто", или "генеральный директор "Зималетто" — Андрей Жданов"?       — Остановись! — простонал он, но взял бокал. Мы чокнулись — искры полетели, шампанское прыснуло.       Настроение у него было "убить", но на вкус — почти "обнять".       — Мне уже начинает нравиться имя Чио Чио Сан, — пробормотал он с обречённой интонацией рыбы, которую отпускают в пруд, но только после фотосессии с поцелуями.       — Ты просто королева. — рассмеялся я.       — Твоё здоровье, — фыркнул он и отпил.       Я смотрел, как он делает глоток, и чувствовал — что-то в этот вечер всё-таки получилось. Возможно, не для всех. Но для меня — да.       И может, даже для Чио Чио Сана.       А потом Жданов — в платье, с тушью на ресницах и, между прочим, уже третьим бокалом в руке — вдруг решил, что пора эту ярмарку тщеславия и унижения заканчивать.       — Значит так! — прогремел он, как начальник транспортного цеха, возвращенный из ссылки на подиум. — Я платьице одел?       — Прекрасно. — вставил я, для порядка. Ну, чтобы зря не молчать, вдруг он забыл, как хорош.       — Одел. — повторил он, проигнорировав мою поддержку, как старый артист, которому подтанцовка не указ. — В клуб пришел? Пришел. Пари выполнил? Выполнил.       Я только кивал, изображая великодушную снисходительность, но внутренне уже скреб когтями по воздуху: ну давай, Андрей, отыграй свою драму до конца — и пойдем домой, в плед и с вином.       — Всё, милый. Всё! — торжественно закончил он и неожиданно рассмеялся.       Смех был истеричный, как будто его несли из кабинета стоматолога без анестезии.       — Может, потанцуем? — предложил я с мечтательной наглостью.       Ну а что? Мы уже здесь, сцена уже теплая, публика уже разогрета, давай добавим вино и вальс.       — Остановись. — процедил он сквозь зубы, глядя на меня с выражением человека, который на собственные деньги купил билет в дурдом. — Остановись, пока не поздно.       И вот в этот момент случился поворот — тот самый, как в дешевом сериале, когда музыка затихает, камера приближается, а у героя расширяются зрачки.       Он резко замер. Голова повернулась куда-то в сторону бара. Лицо побледнело, будто кто-то выключил контраст. Губы задрожали. А глаза… глаза смотрели в бездну. В женскую бездну по имени… Катя.       — Катя Пушкарева… — прошептал он, будто это было имя древнего демона, которого случайно призвали во время вечеринки.       Я от неожиданности чуть не сделал сальто назад.       — Где?! — взвизгнул я и мгновенно повернулся туда, куда смотрел этот трагикомичный лебедь на каблуках.       И, честно говоря, я ждал увидеть привычную Катю. Девушку, выглядящую так, будто она родилась в библиотеке, выросла в чулане и одевается по советам призрака прабабушки. А вместо этого — бац!       Там стояла женщина. Женщина. Не «девушка», не «милое существо», не «медведь в очках» — а женщина с большой буквы и заглавной походкой.       Уверенная. Стильная. В джинсах, обтягивающих ровно столько, сколько нужно, в топе, открывающем… (господи, её живот!), и мужской рубашке, накинутой поверх, как вызов всему гендерному порядку. Она выглядела так, будто только что вернулась с фотосессии для обложки журнала “Жги, детка”, и пришла сюда — чтобы закончить начатое.       А я… я? Я почувствовал, что мои колени внезапно решили стать желе, желудок — бабочками, а мозг — пустым конференц-залом.       — Это Катя Пушкарева?! — спросил я, заикаясь на каждую вторую согласную.       — Да, — мрачно подтвердил Жданов. — Сегодня пришла в офис в новом образе. Только что она делает здесь?! — В голосе у него была паника человека, который только что понял, что его пароль от всего — “1234”.       И не дожидаясь моего философского анализа, он вдруг похлопал меня по плечу и с легкой, почти обреченной улыбкой сказал:       — Так, ладно. Я пошел. Не скучай без меня, Милко.       После чего он помахал Кате кулаком (возможно, в знак признания, а возможно, в порыве отчаяния), и спрыгнул со сцены с видом бегущего бойца. В туфлях на каблуках. Чуть не убившись.       А Катя… Катя просто развернулась к бару и спокойно заказала себе что-то крепкое. Я заметил, как у неё дрожат пальцы, но лицо — как у самой спокойной женщины в этом бедламе. Профессионалка. Или актриса.       Я спустился со сцены и начал пробираться к ней. Осторожно. Медленно. Как археолог к древнему артефакту.       В голове было на удивление пусто. Ни слов, ни мыслей, ни планов. Только её силуэт в этом клубном аду, и я — идиот, который вдруг понял: всё самое интересное в жизни только начинается.       Я подошел к ней так близко, будто собирался прошептать ей свои грехи на исповеди. Настолько близко, что между нами мог бы пролететь только комар — и то, только если сильно хотел жить. Мой нос утонул в запахе её шампуня — персик, мягкий, чуть сливочный… нечто, что вызывает в голове не столько мысли, сколько ассоциации: лето, утро, теплая постель, и кто-то, кого обнимаешь, но ещё не просыпаешься.       Я почувствовал, как она напряглась. В теле — ток, в воздухе — статика. Будто в клубе выключили свет, и всё зависло на грани. Я нагнулся ближе, губы почти касались её уха. Голос опустился на низкий, чуть хрипловатый уровень — фирменный, так сказать:       — Катя-Катя… Вот уж где не ожидал вас встретить…       И тут она дернулась. Развернулась резко, как будто собиралась дать пощёчину. Только не дала. Наверное, потому что нашлась в шокирующей близости от моего лица. Нос к носу. Грудь к груди. Сердце к черту.       А я… я как дурак замер, ощущая, как её пышная, горячая, настоящая грудь прижимается к моей. Чувствуя ее дыхание, словно она говорит мне каждую мысль — без слов.       — Милко… — прошептала она.       И меня вынесло. Прямо в космос. В этом голосе было всё: удивление, тепло, чуть растерянности, и что-то еще… может, прощение? Или соблазн?       У меня внутри всё перевернулось. Я. Был. Сражен. Как будто весь клуб исчез. Остался только её запах, её глаза и вот эти сочные, приоткрытые губы, от которых я… черт, я хочу её поцеловать. Прямо здесь. Прямо сейчас. Вырвать из нее все эмоции, что она когда-то в себе прятала.       Но вместо этого — только ладонь в её руку. Только потанцевать. Как будто мы не пылающие существа, а воспитанные люди. Ну да, конечно. Ха.       Я повёл её на танцпол. Туда, где можно было прижимать к себе кого угодно и сколько угодно. Но я хотел только её.       Мои руки легли на её талию, и… чёрт возьми, какая она нежная! Не кожа — шелк. Не тело — искушение. Она вздрогнула. Я почти услышал стон. Или это я застонал? Внутренне. Беззвучно. Мужское «боже, спаси и сохрани меня от неё… или не спасай».       Мог ли я надеяться, что ей приятно? Что я ей нравлюсь? После всего того бреда, что я нес раньше? После всех «она не женщина», «она не формат», «она никчемная»? Я ведь действительно не считал ее за человека. Боже, какой же я был идиот.       Я прижал её ближе, крепче. Она не оттолкнула. Напротив — руки обвили мою шею. Ну всё. Милко — официально растаял. Мог бы мурчать, но боялся сдаться окончательно. Поэтому просто двигался с ней в такт. Где-то там играла музыка, но ритм задавало её дыхание.       И тут я, как законченный засранец, решил еще подразнить. Нагнулся к её уху, едва касаясь губами кожи — и прошептал:       — Так что вы здесь делаете?       Она поняла всё мгновенно. Моя Катя. Уже не девочка — женщина. Она приняла вызов, ухмыльнулась с таким выражением, что у меня подогнулись колени. Честное слово, если бы я не держал её за талию — сам бы рухнул.       А потом — медленно, обжигая своим дыханием, она придвинулась к моему уху и наказала меня этой фразой:       — А вы разве не знали? Я люблю вечеринки. Особенно такие, на которых встречаю вас.       И всё. Крышка. Финиш. Милко капут. Я понял, что попал. По уши. Навсегда. И самое страшное — мне безумно это нравилось.       Я не смог ничего сказать. Просто смотрел на неё. Смотрел так, будто пытался взглядом не просто передать эмоции, а вписать их ей под кожу.       «Я схожу с ума от тебя».       «Ты раздеваешь меня одним своим дыханием».       «Ты — моя самая большая ошибка, и самое правильное, что со мной случалось».       Всё это — в одном взгляде. Ну или я надеялся, что хотя бы половину она прочтет. А пока — просто прижимал её к себе крепче. Настолько, что уже не знал, где заканчиваюсь я и начинается она.       И тут — как на грех! — заметил их. Этих офисных куропаток, как я их звал. Разукрашенные, с глазами как у совы на кофеине, они танцевали с вполне приличного вида мужчинами. Даже удивительно, что здесь такие нашлись. И они смотрели на нас.       — А что здесь делают эти… куропатки? Вы вместе приехали? Они видели Жданова? — буркнул я, уже предвкушая трагедию.       Катя чуть склонила голову, и вздох у неё был такой, что если бы он был звуком, он бы сказал: «Да, милый, мы в заднице».       — Видели, — вздохнула она. — И, честно говоря, мне его немного жаль. Завтра весь офис будет знать, в каком он был виде.       — Сам виноват, — пожал плечами я. — Надо было думать, с кем спор заключает. И, между прочим, помнить, что в офисе стены тонкие. — Я нагнулся ближе, так что губы почти касались её щеки. — Я так понял, кто-то из этих куриц что-то подслушал и, разумеется, всё понял неправильно?       — Маша, — кивнула она.       Конечно, Маша. Кто ещё. Маши вообще профессиональные интерпретаторы с опцией «добавить драму».       — Я догадалась, куда мы едем, только когда мы уже были возле клуба. Но не жалею, — сказала она и улыбнулась.       Нет, не просто так. Улыбнулась так, что у меня внутренности свернулись в узел. Эротический, неприличный узел.       — Вам, кстати, идет новый образ, — выдохнул я.       Голос хрипел, как будто я три дня пил и спал на камне.       Я сжал её талию сильнее, погладил по рёбрам — едва, как будто сам не заметил. Но заметил. О, как заметил.       Господи, что эта женщина со мной делает?       Это был не вопрос, это был вопль внутри. Я — взрослый мужик, я — хищник, я — саркастик с каменным сердцем. А тут стою, блин, и хочу вытащить цветы из воздуха и упасть на колени.       Она поймала мой взгляд. Склонила голову, как будто примеряла мою душу на свой размер.       — Радикальные перемены идут только тем, кто умеет их носить.       — И вы умеете, — выдохнул я.       Вечер был потрясающим. А ведь я собирался уехать. Но не уехал. И теперь стою, как на краю чего-то великого и страшного.       И тут — бах! С другой стороны сцены начался шум. Крики, топот, звон стекла — как будто в бар влетел бык с дипломом актера. Всё как в лучших домах Лондона и Парижа.       Катя наклонилась ко мне, дыхание обожгло щеку, и голос стал шелестящим, как платье в темноте:       — Спорим, это Жданов веселится?       Я усмехнулся.       — На что спорим?       — На поцелуй, — сказала она. Спокойно, с ноткой кокетства. И провела пальцами по моей груди так, будто проверяла, из чего я сделан: из плоти или уже расплавился.       Я вдохнул резко. Чуть не застонал. Господи, она меня убьёт. Что творит эта женщина?! Я не мужчина. Я сейчас лужа. Сексуально обеспокоенная, эмоционально нестабильная лужа по имени Милко.       — Не испугаетесь? — шепнула она.       Как будто сомневалась. Как будто я мог отказаться.       — Не сегодня, — пробормотал я.       А про себя добавил: Я тебя не отпущу. Ни сейчас, ни завтра, никогда. Даже если придётся заключить ещё десять идиотских пари и натянуть на себя платье балерины. Катя, всё ещё с этой дьявольской улыбкой, взяла меня за руку и повела прямо в пекло, туда, где звенели стёкла, трещали кости и летели проклятия.       И, конечно же… Конечно. КТО оказался в самом центре этой мясорубки?       КРАСНОЕ ПЛАТЬЕ. ПАРИК. ЖДАНОВ.       Андрей Павлович стоял посреди клубной арены, окружённый местными “барышнями”, которые явно не были впечатлены его харизмой, но зато отлично владели правым хуком. Выглядел он так, будто вот-вот прокричит: «Позовите мне мать!»       Я даже на секунду подумал, не включил ли кто-то съемку нового шоу “Переодень босса”. Но нет. Это была наша реальность. Самая настоящая.       Катя прыснула со смеху — тихо, изящно, но вся затряслась, как будто её только что щекотал ангел. А потом запрыгнула на сцену, хлопнула в ладоши и попыталась включить свой коронный голос “воспитательницы детского сада, у которой болит голова”.       — Дамы, дамы! Ну что вы, ей-богу! По-моему, ему уже хватит!       И знаете что? ОНИ ОСТАНОВИЛИСЬ. Замерли. Как будто она нажала невидимую кнопку “пауза”. Эти “амазонки”, которым только что, казалось, хотелось порвать Андрея пополам и использовать его платье как знамя, отступили.       Катя смотрела на них, и они… просто сдались. Сила. Харизма. Чародейка. Всё при ней.       Но тут одна из них — крепкая дама с глазами “ты чё смотришь, у тебя проблемы?”, громко фыркнула:       — Это что, хахаль твой?       О, Милая Вселенная. Момент, когда реальность начинает отдаляться и ты наблюдаешь происходящее как сторонний зритель, мысленно поедая попкорн.       Я узнал её. Малышка Мо. Даже не спрашивайте, почему она так зовётся. В этом клубе у всех имена как у супергероев со сломанной биографией.       — Малышка Мо, прости, если он тебя обидел, — быстро влез я, пока ситуация снова не разгорелась. — Он сейчас извинится и поедет домой.       Андрей, пытаясь подняться с пола, выл и матерился одновременно. С платьем, перекошенным на бок, потекшей тушью и размазанной помадой, он выглядел как Скарлетт О’Хара после вечеринки в аду.       — Я ещё и извиняться должен?! — заорал он. — Да вы совсем сбрендили!       Я хотел лечь на пол и притвориться ковром. Ну зачем? Зачем ты, Андрей Палыч, такой... такой ты?       Катя спрыгнула со сцены, подошла к нему, схватила за шкирку, как бешеного пуделя, и прошипела ему что-то в ухо. Я не слышал слов, но результат был феноменален: он побледнел, как листок бумаги, на который только что нанесли повестку, и процедил:       — Прошу прощения за оскорбление. Я здесь впервые. Не знал правил.       И тишина.       А потом Малышка Мо вдруг расцвела, будто перед ней встал не бухой мужик в платье, а Микки Рурк в лучшие годы.       — Ладно, лапуль. Ты тоже прости за резкость, — сказала она и подмигнула. — Ты ещё не определился до конца? Но выглядишь потрясно! Оставишь номерок?       У Андрея в глазах началась паника уровня “эвакуируйте планету”.       И снова Катя. Спасительница чести, держательница границ и просто женщина, которая знает, как гасить пожары без воды.       Она ухватила его за локоть, мягко, но так, что я даже мне стало страшно, и мурлыкнула:       — У него есть парень. И он очень ревнив. Рома, кстати, в курсе, где вы шляетесь? — добавила Катя с таким невинным нажимом, как будто сейчас не собиралась отправить ситуацию в пике страстей.       Я даже вздрогнул. Малиновский? Всё моё тело вопило: “ЧТО Я ПРОПУСТИЛ?” А Жданов, как по волшебной кнопке, вжал подбородок в грудь, глаза налились слезами, и он… всхлипнул. ВСХЛИПНУЛ, КАРЛ!       — Не знает… Мы поссорились… — жалобно выдавил он, срываясь голосом так, будто ему только что сломали сердце и любимую чашку. — И я сильно обиделся на него… — и, господи прости, реально пустил слезу. Живую. Солёную. Одинокую.       Я закрыл лицо рукой. ОСКАР. НЕМЕДЛЕННО. С ПОДСТАВКОЙ. Если бы у меня были конфетти — я бы уже кинул их в воздух. Если бы был гонг — ударил бы. Потому что шоу началось.       — Господи, какой ужас! — всплеснули руками “барышни” вокруг.       — Бедненький!       — Ты поэтому такой колючий?       — Ничего-ничего, все образуется.       — Вы обязательно помиритесь!       — Ты ведь любишь его?       — Очень… — сдавленно выдавил Андрей, драматично глядя в пустоту. — И смертельно скучаю.       ВСЁ. Я. УМЕР.       Катя чуть не рассмеялась вслух, но сдержалась — богиня такта в бою.       А Малышка Мо, словно накормившаяся сериалами про любовь и карамелью, оживилась:       — Значит, точно всё образуется! — и хлопнула его по плечу. — Пошли, я отгоню машину, и ты поедешь к своему ненаглядному.       Жданов, с видом святых мучеников, двинулся за ней, а на прощание показал нам с Катей большой палец — такой бодрый, мол, “мы сделали это, команда, ура!”       А у меня в голове крутилось только одно: Так это всё из-за того, что никто не захотел переставить машину, чтобы он уехал домой?? Вы, мать вашу, серьёзно??!       Я посмотрел на Катю. Она обернулась ко мне, как ни в чём не бывало — легкая, уверенная, сияющая.       — Ну, Катя, вы даёте, — хмыкнул я, всё ещё сраженный происходящим. — Даже у меня бы не получилось так быстро их угомонить.       Она мило вздохнула, обвила мою шею руками, и в её взгляде мелькнула вся нежность с оттенком абсолютной безнаказанности:       — Ну, судя по всему, эта Малышка Мо — нежная фиалка, у которой в душе розовый комикс про великую любовь. Я просто сыграла на ее струнах.       И тут же — удар под дых:       — А вы, между прочим, задолжали мне поцелуй…       Угу. Я задолжал. И не просто поцелуй. Я задолжал этой женщине душу, сердце, и, возможно, половину имущества.       Моё сердце ударилось в стенку грудной клетки и закричало “ПОШЛИ!”       В этот момент всё исчезло: музыка, свет, запахи, даже мои сомнения. Осталась только она. Катя. С её пронзительным взглядом, чуть влажными губами, нежным румянцем на скулах и выражением на лице, которое мгновенно превратило меня из обычного мужчины в… ну, скажем так, в мужчину, у которого дрожат колени и отключается зрение.       Я уже не просто придвинулся — я притянулся всем телом. Это было не намерение. Это был инстинкт. Призыв плоти. Зов духа.       — Не люблю быть должным… — прохрипел я, чувствуя, как сердце пульсирует где-то в горле.       И… всё. Фейерверк.       Я впился в её губы, как в последний глоток воздуха перед падением в бездну. Она была тёплой, сладкой, вызывающей. Мягкость и вызов, шелк и пламя. Я чувствовал, как она слегка улыбается прямо в поцелуе — как будто владеет этим моментом, как будто знала, что я давно мечтал об этом. А может, она и знала.       Её губы двигались в такт моим, всё увереннее, всё глубже. Руки её были на моей шее, в волосах, а мои — по её талии, по спине, по линии плеч. Я жадно пил ее дыхание, ощущая, как во мне ломается остаток контроля.       В этот момент я не хотел быть нигде больше. Я не был Милко, не был взрослым мужчиной, не был никем — только губами, кожей, ощущением ее рядом. Только этим желанием.       Мне казалось, я мог целовать её вечно… Но у вечности, как выяснилось, тоже есть своя очередь.