Часть 25. Милко-5

      Мне казалось, я мог целовать её вечно… Но у вечности, как выяснилось, тоже есть своя очередь.       БУМ. ВЗРЫВ. ТОЛЧОК. На нас кто-то налетел.       Нет. Не кто-то. ЭТИ. КУРОПАТКИ.       Я оторвался от Кати с выражением лица “СОЖРУ ВСЕХ!”       Внутри меня взыграла смесь инстинкта охотника, дворянской ярости и бессильной обиды на человечество.       Я. Только. Что. Целовался. С. Женщиной. Моей. Мечты. И вы. Меня. Прервали.       Убить — мало. Я мысленно разорвал их на хомячков. Злых, не симпатичных хомячков, которые воруют любовь.       — Катя, у тебя всё хорошо?! — налетела Маша.       — Тебе помощь не нужна?! — подхватила её Шура и начала разминать кулаки, как будто сейчас пойдет защищать честь подруги на дуэли с использованием блинов от штанги.       — Милко, вот от вас не ожидали… — сказала Амура, прищурившись так, будто я только что попытался продать Катю в рабство или, как минимум, вынудил её смотреть сериал «Клон» без пауз.       Катя, к чести её реактивности и обаяния, моментально включила режим “разруливаю, как богиня”:       — Девочки, вот что за нафиг?! — голос у неё был не просто возмущенный, а такой, будто она собирается вызвать им коллективную карму. — Разве было видно, что меня поцеловали насильно? Я разве истерично отбивалась?! Кулаками махала? Кричала “полиция”?!       И вот тут я не выдержал. Я расхохотался. Честно, громко, от души.       — Вы посмотрите на них! Это же не куропатки, это тигрицы в бою! Прибежали спасать вас от страшного Милко. Прям как в диснеевской драме: “Отпусти ее, чудовище!”       Маша, похоже, тоже поняла, насколько абсурдно всё это выглядит со стороны.       — Кать, так ты хотела этого поцелуя?.. — хлопнула ресницами, как школьница, которую поймали на том, что она слушает музыку без наушников. — Пардон тогда! Мы больше не мешаем!       И правда — подхватила Шуру и Амуру за плечики и повела в сторону, как будто на экскурсию по музею идиотизма. Хотя те ещё пару раз обернулись, будто ждали, что я всё-таки накинусь на Катю с криком “Твоя любовь — моя добыча!”       Катя буркнула, почти сквозь зубы:       — Такой момент испортили… Спасительницы, блин. Супергерлс с переоцененным чувством тревоги.       И знаете что? Она была великолепна. Взъерошенная, чуть злая, вся дышащая эмоциями — и просто невыносимо прекрасная.       Я притянул её обратно к себе, легко, без сопротивления — и провёл пальцами по обнаженной талии, по шелковистой, нагретой коже, которая, кажется, пахла чем-то между ванилью, ночью и моей потерянной волей.       — На чём мы остановились? — прошептал я, касаясь губами ее уха.       Катя вздрогнула — не от страха, от напряжения, от того самого сладкого тока, который пробегает по спине, когда хочется кого-то не просто поцеловать, а съесть, медленно, с мукой, с нежностью, с жадностью.       Она издала звук. Приглушённый, влажный, горячий стон.       Я готов был умереть за него. Нет. Я готов был убивать ради него. В штанах стало тесно так, что я мысленно извинился перед собой лет на десять вперёд.       — Вы так чувствительны, — прошептал я с новой страстью, продолжая гладить её, чувствуя, как она немного качается на моих ладонях, как будто ей самой нужно опереться.       Музыка вокруг была, но она нас не касалась. Мир сжался до этих двух квадратных метров — мой, её, огонь между нами.       — Так почему вы стали говорить мне “вы”? — вдруг спросила она игриво, поглаживая мою шею, будто невзначай, но чёрт бы побрал эту женщину — она знала, что делает.       Я стиснул зубы. Я сейчас закину её себе на плечо, как пещерный человек, и понесу в свою берлогу. С ковром. С пледом. С ароматной лампой. С бутылкой вина. И будем там жить, пока не закончится грёбаный кислород.       Всё шло идеально. Воздух был натянут, как струна на скрипке Паганини. Я уже склонялся к её губам — медленно, как в плохом французском фильме, где каждый кадр смакуют. Она дышала часто, как будто мы были на вершине горы. Веки чуть прикрыты, губы приоткрыты — и всё, считай, я уже во рту у блаженства…       И тут, естественно, зазвонил чёртов телефон. Брррррринь. Как по лбу кастрюлей.       — Сука, — прошептала она мне прямо в губы. — Всегда. Вот всегда.       Боже, как же это было эротично. Ругательство, сказанное в три миллиметра от моего рта, с таким жаром, будто она собиралась расправиться с этим телефоном лично. Бейсбольной битой. Я даже отстранился, немного растерянный. Ну да, я слышал, как она ругается. Ну и что? Почему сейчас это прозвучало, как музыка страсти в стиле «Скорпионс»?       А звонил, конечно, кто? Кто-кто? Шеф-горе, наш Андрюша-о-помогите-мне-опять.       Оказалось, этот талантливый кретин умудрился попасть в аварию и оказаться в обезьяннике. Ну, если быть точным, в полицейском участке. Но "обезьянник" звучит куда более честно по отношению к тому, что мы там увидели.       И, да, он был в том самом красном платье. То ли это было его проклятием, то ли талисманом, но факт: Жданов оказался в компании мужчин, которые решили, что его присутствие — подарок от Купидона. Они его буквально окружили, как гарпии с голодными глазами. Один даже, клянусь, пытался его поцеловать.       — Уже фингал? Или это вам подарок от наших правоохранителей? — пробормотал я, глядя, как Андрюша, как перепуганный пудель, прижимается к стене и молит взглядом о спасении.       Пришлось раскошелиться. Деньги — вполне себе конкретные, и больно вырывались из моего кошелька, как душа из тела при виде налоговой. Но я подумал: «Ладно, может, Жданов потом возместит…» Хотя, конечно, это была мысль из раздела фантастики. Типа: «Пушкин воскрес и пришел писать рэп».       Короче. Спасли. Вытащили шефа, отвезли домой. Он шмыгал носом, сидел сжавшись, как школьник после контрольной по химии, и, кажется, всё ещё не понимал, как он из флирта с барышнями оказался в мыле с Васькой и Пашкой.       А я… я не мог оторвать глаз от Кати. В моем розовом кардигане. Да-да, в моём. Она отдала свою рубашку Жданову, потому что, цитирую: «он дрожит».       — А о себе вы не думаете?! — буркнул я тогда.       — Для этого у меня есть вы, — прошептала она так, что у меня всё внутри растаяло.       Я бы сейчас поехал с ней хоть в Сибирь, лишь бы она продолжала так говорить.       Когда, наконец, шатающийся Жданов свалил в свою берлогу, я обернулся к ней.       — Ну что, теперь — домой? Или всё-таки... прогуляемся ещё? — спросил я с надеждой, с укором, с феромонами в голосе.       — Я бы с радостью, но боюсь, у моего отца случится инфаркт. Уже слишком поздно, — Катя повернулась всем телом ко мне, волосы ее скользнули по плечу, глаза — как у кошки перед прыжком.       — Но ведь он знает, что вы со мной, — сказал я, специально понизив голос, как будто от этого мир становился интимнее.       — И что вы предлагаете? — мягко улыбнулась она и хихикнула.       Я был готов прямо сейчас въехать на обочину, вытащить плед и уложить её на капот машины. Но я сдержался. Почти.       — Для начала — перейти на “ты”, — предложил я, не сводя с нее взгляда.       — Согласна, — сказала она, и это слово ударило меня в грудь мягким молотом.       — Ты голодна? — спросил я, заводя мотор.       — Безумно, — прошептала она, закусив губу.       И это "безумно"… Чёрт. Точно было не про еду. Это была не просто голодовка — это была охота. Это была охота на меня.       И внутри все сладко заныло. Заныло так, как ноет у поэта муза, которая внезапно сидит рядом в моем кардигане и говорит, что доверяет мне заботу о себе.       Господи… Неужели я и правда жил только для того, чтобы однажды встретить её?       Я понял, что не смогу её сегодня отпустить от себя. Ну серьёзно, она дышит, двигается, смотрит — и всё это как-то слишком красиво, чтоб просто сказать: «Ну ладно, пока, увидимся через пару лет во сне». Поэтому повёз к себе. Никакого изыска, просто логика: либо я, либо я сойду с ума.       Но эта женщина всю дорогу испытывала моё терпение, потому что практически не отводила от меня взгляд. Вот как, скажите, управлять автомобилем, когда у тебя в поле зрения — воплощенный соблазн с глазами, которые словно шепчут: “забудь все правила дорожного движения”?       — Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь? — спросил я, паркуясь возле дома. И пытаясь не врезаться в дерево, потому что на секунду реально перестал видеть перед собой дорогу.       — И куда ты меня привёз, соблазнитель ты мой необузданный? — приподняла она бровь.       Ах, Катя… Если бы я был чуть слабее, я бы сейчас расплавился прямо в сиденье. Но я держусь. Пока.       — Домой. К себе. — хмыкнул я и сделал паузу, как будто сейчас собирался зачитывать завещание. — У меня есть джакузи, вино, клубника в шоколаде, сыр с грецкими орехами… и кассета с фильмом "Братья Гримм".       — Заманчиво… но ты же знаешь, что это ужастик? — протянула Катя.       — Я буду рядом. — улыбнулся я, и, захватив ее руку, поцеловал пальчики. — И не дам тебе испугаться.       — Но утром мне нужно быть дома. — слабо напомнила она. Ну да, где-то там есть мир, графики, родители, приличия. Фу.       — Обязательно будешь. — сказал я тихо и, нагнувшись, оставил на её губах мягкий поцелуй. Такой, знаешь, “я иду аккуратно, но намерения у меня опасные”.       Мы вышли из машины и направились к подъезду. Я проигнорировал встревоженный взгляд консьержки — хотя надо было бы насторожиться. Если женщина в вязаной кофте вдруг встаёт по стойке «смирно» при виде тебя — это к чему-то.       Но в тот момент в моей голове был только один образ — Катя. И её губы.       В лифте она сдалась. Просто взяла и прижалась ко мне всем телом. Как будто сказала: «Всё, парень, я с тобой. Делай, что хочешь». И, чёрт подери, я хотел многое.       Она зарылась носом в мою шею, и я почувствовал, как ее грудь поднимается от дыхания. Она дышала мной. Если я когда-то и чувствовал себя необходимым, как воздух — так это вот сейчас.       А я дышал, как марафонец на финише. И руки… О да. Они сами собой скользили по её спине, талии, бедрам. Я уже не контролировал ничего, кроме страстного намерения разобрать её на звёзды.       Я напал на её губы, как голодный подросток в школьной раздевалке. Поцелуй был страстный, без тормозов. И да, внутри у меня всё тряслось, как будто я проглотил электрошокер.       Мы вышли из лифта, не прерывая поцелуя. Буквально шли как пара обнимающихся пьяных студентов, не глядя куда. Только я — не студент, а взрослый мужик, уверенный в том, что сейчас наступит самая шикарная ночь в его жизни.       Подошли к двери. Одной рукой держу её, второй на ощупь вставляю ключ. Прямо магия. Вошли. Захлопнули дверь. И я уже взялся за край её кофточки, чтобы… ну, вы понимаете.       И тут заметил ДВИЖЕНИЕ.       Стол. Свечи. Цветы. Шампанское. Клубника. Сыр. И РОНАЛЬД.       Сука.       — Рональд?! — пискнул я.       Да-да, пискнул. Даже не выкрикнул. Писк — максимум, на что я был способен в этом цирке.       Катя медленно отстранилась от меня, пытаясь понять, что происходит. А я тоже пытался. Безуспешно.       Потому что в моей квартире, среди клубники, свечей и потенциальной ночи любви… стоял Рональд. И смотрел на меня, как будто всё нормально.       ЧТО. БЛЯТЬ. ПРОИСХОДИТ?       — А с каких это пор ты приводишь домой женщин? — спокойно спросил Рональд.       Спокойно. Как будто не врывается в чужую жизнь, как будто не разрушает всё к чёртовой матери. А в глазах у него — холод. Такой, что даже холодильник бы закрылся от стыда.       Ты не имеешь права так на меня смотреть! Ты не имеешь права вообще быть здесь! Но изо рта вырвалась какая-то херня:       — Да вот… как-то так… получилось…       Что, блять, "как-то так получилось"?! Это же не булочка с корицей на кассе в "Пятерочке", которую ты спонтанно взял, а потом положил обратно. Это КАТЯ. Это вечер. Это всё, к чему я шёл, мать его, не одну жизнь.       — Как-то так… получилось? — переспросила Катя. Холодно. Но уже по-другому. В этом холоде была обида. Такая женская, красивая обида, от которой хочется биться лбом в бетон. — Меня такой расклад не устраивает. Определись, а тогда поговорим. Провожать не нужно. Я внизу вызову такси. Счастливо оставаться, мальчики.       И гордо развернулась. Вышла. Просто ушла. Из квартиры. Из вечера. Из моего поехавшего сердца.       Милко, ты дебил. Нет, серьёзно. Золотая медаль, грамота, кубок — "Имбецил года". Я вручаю сам себе.       Я рванулся было за ней, но... Рональд. Этот драматичный лебедь в рубашке цвета предательства встал у меня на пути.       — Ты куда?! Что это значит?! — зашипел он, злой, как будто это я ему свечи погасил.       — Что это значит?! — я чуть не взорвался. — Какого хера ты приперся?! Ты вчера ясно дал понять, что ни я, ни мой ребенок тебе не нужны!       И тут он выдает это:       — Ну, видимо, не сильно ты и любил меня, раз так быстро переключился на какую-то бабу…       Ага. Всё. Мозг выключен. Здравый смысл — пошёл в отпуск.       Я не думал. Не планировал. Не взвешивал. Я врезал ему в лицо с такой злостью, что чуть пальцы себе не вывихнул.       — Не смей! — зашипел я ему в лицо, нависнув, как яростная фурия. — Не смей так говорить о ней!       А он держится за нос. И кровь течёт. И обида.       — Ты рехнулся?! Ты мне нос разбил!       — Молчи! — я уже не просто злой, я — вулкан, которому нассали в жерло. — Иначе я сейчас тебе не только нос разобью, а и ноги переломаю! Я из-за тебя обидел СВОЮ женщину! И отпустил её одну в ночь!       Я орал. И плевать, что соседи, и плевать, что "дом образцового содержания". Сейчас я был человеком, у которого сломали единственный настоящий шанс.       — Милко… Я никогда тебя раньше таким разъяренным не видел… — пробормотал он, игнорируя мои слова.       А я и сам себя таким не видел.       Вот честное слово — в этот момент моё тело переключилось в режим "слон на стероидах". Я схватил его за шиворот… И выкинул за дверь. Просто как мешок с некачественной драмой.       — Я СКАЗАЛ ВОН! — рявкнул я, сжав кулаки.       Дверь захлопнулась перед его лицом со звуком "твоё время вышло".       А потом… всё. Тишина. Темно. Свечи еще горели, шампанское пузырилось… и никто, никто не собирался это пить.       Я просто сполз по стене, как героиня латиноамериканского сериала. Бац — и на полу. Хотелось выть. Хотелось повернуть время. Хотелось… чтобы это был сон.       Я обидел ее. Катю. Потерял. Из-за человека, который выбрал не меня.       И ведь самое обидное — вечер был идеальным. А стал… анекдотом. Только без шутки.       А Рональд всё не унимался. Он начал стучать. Звонить в дверь. Скребтись, как кот, которого выгнали на мороз без тапочек. А я? Я сидел на полу и тупо смотрел в никуда. Как герой военной драмы после бомбардировки. Только вместо взрывов — Катя, хлопающая дверью, и Рональд, хлопающий по ней снаружи.       Он прекратил только тогда, когда кто-то из соседей — добрый человек, вероятно, из тех, кто коллекционирует чужие сплетни, как марки — открыл дверь и грозно зарычал:       — Ещё раз — и вызываю полицию!       Наступила благословенная тишина. Почти.       — Милко, блять! Отдай мой пиджак! Там все ключи! — донеслось снаружи.       Я приподнялся с пола, как старый вампир после трех бессонных столетий, и действительно — его чёртов пиджак лежал на диване, как будто ждал своего звёздного часа.       Схватил. Подумал. Потом ещё подумал. Вспомнил, как он держался за нос. Я же всё-таки не монстр. Пока. Завернул в полотенце несколько кубиков льда. Хотя бы визуально я останусь в категории "человек".       Открыл дверь. Передал пиджак и ледяной компресс без единого слова, как какой-то молчаливый шаман из фильма о скандинавских богах. Захлопнул дверь, даже не посмотрев на него.       Но, конечно, он не мог просто уйти. Нет. Это же Рональд. Великий драматург в личине хипстера. И сквозь дверь я всё равно услышал:       — Спасибо. И прости.       Прости, блять?! Да мне твое "прости" до одного места!       Я прошёл мимо ещё горящих свечей, потушил их одну за другой — как будто тушил собственные надежды. Мелодраматично, но, блин, очень в тему. Зашёл в спальню. Разделся на автопилоте. Завалился на кровать как мешок с картошкой, в который когда-то вложили душу.       Больше всего мне сейчас хотелось понять, что с Катей всё в порядке. Услышать голос. Или хотя бы смс: “доехала, всё норм, не умерла от обиды, пока.”       Но тут меня накрыло осознание. Я не знаю ее номера. Вот это тот самый момент, когда ты чувствуешь себя идиотом, даже не в квадрате — в кубе. Кубический Милко-дебил.       Надо будет найти. Хочешь — Жданову позвоню. Хочешь — самому дьяволу на горячую линию. Но номер Кати мне нужен. Нужен, как воздух. Как соль на рану. Как зарядка айфону в момент 1%.       Уснул. Не понял как. Просто — кромешная усталость. Но, конечно, без милых снов про бабочек и утренний кофе. Нет. Кошмары. Катя уходит. Теряется. С ней что-то случается. Или — худшее — она узнаёт о ребёнке и... бросает меня.       Но внутри я знал: она не такая. Она другая. Особенная.       Проснулся в 9. Резко. Как будто кто-то дал подзатыльник. Потянулся за телефоном — рефлекс, как у наркомана.       Первым делом — звонок Олечке.       Она, бедняга, взяла трубку сонно-сдавленно, как будто я прервал ей встречу с Брэдом Питтом в раю.       — Милко?! — прошептала она. — Что-то случилось?       — Доброе утро, Олечка. Прости, если разбудил. У тебя есть личный номер Пушкаревой?!       Молчание. Такое, будто я попросил у неё почку.       — Эээ… А зачем тебе?       — Вчера всё пошло кувырком. Я не знаю, как она добралась домой. Мы разошлись, когда было уже очень поздно.       — Понятно… — тяжело вздохнула она, как мудрая сова. — У меня нет её мобильного номера. Она его только недавно приобрела. Но где-то был домашний. Найти?       Я фыркнул.       — Представляю, что подумают её родители, когда я представлюсь…       И тут у меня в голове мгновенно нарисовалась картина: "Здравствуйте, я Милко, мужчина, у которого ваша дочь чуть не осталась на ночь, но потом драматично ушла, а теперь я звоню узнать, всё ли у неё хорошо, потому что страдаю, как собака без будки."       Но Олечка, умничка, уже рылась в ежедневнике. Я схватил блокнот и ручку — как будто собирался принять диктовку из ЦРУ. Номер был продиктован.       И в этот момент я впервые с ночи почувствовал, что ещё не всё потеряно.       — Спасибо, дорогая. А теперь скажи честно, — я, конечно, пытался звучать невозмутимо, но голос у меня был такой, будто я уже три часа пью валерьянку и закусываю шоколадом. — Тебя вчера тоже эта противная Машка затащила в “Голубой огонёк”?       — Да! — фыркнула Олечка, как кошка, которой дали вчерашнюю колбасу. — Но я сразу ушла. А за мной и Таня со Светой. Ты вчера был там?       — Был. — буркнул я, сдерживая флэшбэки. — Это был очень фееричный вечер. Но с Катей у нас всё наконец-то… ну, ты знаешь… сдвинулось. А потом, конечно, врывается Рональд, и всё, к чертям собачьим!       Олечка замолчала, как будто на другом конце у нее завис процессор.       — Ты привел Катю домой? И там был Рональд?! — голос ее подпрыгнул на пару октав, как будто я сказал, что заказал на вечер динозавра и устроил ему свидание вслепую с бегемотом.       — Да. — выдохнул я. — Я знаю. Я — идиот. Можешь вырезать мне медаль и повесить её на шею. И, кстати, я ему нос разбил, когда Катя ушла с гордо поднятой головой. Так что… я теперь и идиот, и агрессор. Вот тебе полный комплект.       — Ты?! — она аж закашлялась. — Ты разбил нос Рональду?! Кто ты и куда дел моего хилого офисного Милко?       — Может, твой Милко просто нашёл своё счастье? — пробормотал я устало, как старый пират на пенсии. — Я не могу её потерять…       Олечка смолкла, а потом тихо сказала:       — Ооо… Да ты ведь влюбился. И, походу, впервые настолько сильно, что даже драка с Рональдом кажется логичным шагом.       — Ты даже не представляешь как. — я чувствовал, как внутри меня что-то хрустит. Не кости, нет — гордость.       — Если не найдёшь Катю дома, — продолжила она, уже деловито — профессионал, чёрт побери, — то я краем уха слышала, что она должна встретиться с Кирой.       — Спасибо, Олечка! Ты лучшая! — радостно сказал я, чмокнул воздух (да, я всерьёз поцеловал пустоту, как последний романтик) — и нажал отбой.       Теперь — в бой.       Я тут же набрал номер, который Олечка нашла в каком-то архиве времён динозавров. Домашний номер Пушкаревой. Телефон зазвенел, как школьный звонок, и я приготовился к худшему.       — Алло! — взяла трубку женщина.       Видимо, Катина мама. И судя по тону — женщина, которой не надо заливать.       — Доброе утро. — начал я вежливо. Настолько вежливо, что сам себе показался монахом. — Прошу прощения, что звоню так рано, но Катерина дома?       — А кто её беспокоит в такую рань в субботу? — тут же насторожилась она, как будто я ей кредит предлагал или балкон.       — Это её коллега. Милко. — быстро сказал я. — Я бы хотел узнать, нормально ли она добралась до дома. Мы расстались вчера не на самой лучшей ноте, и я, честно говоря, очень волнуюсь.       Мой голос дрожал. Я это чувствовал. Она тоже. Женское чутьё — страшная штука. Оно моментально выкусывает из мужского голоса всё настоящее.       — Её отец ночью встречал, — сказала она уже мягче, почти доброжелательно. — Добралась в целости и сохранности.       Я выдохнул. Аж плечи опустились, как у старого дирижабля.       — А… я могу с ней поговорить? — спросил я, как будто меня снова 13 лет и я хочу впервые позвать девочку на танцы.       — А Кати уже нет дома. — ответила она с лёгким вздохом. — Убежала на встречу с Кирой Юрьевной. Неугомонная девчонка, даже в выходные работает.       Значит, всё хорошо. Я чуть не упал на колени и не поцеловал ковер, но у меня был паркет. Паркет не оценил бы.       — Спасибо вам большое. — сказал я, стараясь звучать спокойно. А внутри все еще штормило.       — Спасибо и вам за беспокойство, — сказала она. — Хотя Катя раньше говорила, что вы о ней не очень приятно отзывались.       Ай. Вот это удар в поддых. Я прямо ощутил, как мое эго вышло из тела и закурило на балконе.       — Жизнь — переменчивая вещь. — выдавил я философски. Мудрость уровня “печенье с предсказанием”.       — Согласна. — хмыкнула она, и в голосе было что-то тёплое. — Хорошего вам дня, Милко. Я передам Кате, что вы звонили.       — Спасибо. И вам хорошего дня. — кивнул я в пустоту и положил трубку.       И вот я сижу. Телефон в руке. Сердце прыгает.       Катя где-то там, на встрече.       А я — просто Милко, который впервые в жизни не хочет всё просрать.