Часть 29

      — А теперь, господа алкоголики, давайте устроим сеанс воспоминаний, — протянула я, откидываясь на спинку стула.       Кофе был выпит, тосты съедены, и организм, кажется, начинал подозревать, что его снова пытаются запустить в эксплуатацию.       Голос звучал бодро, даже весело, но внутри у меня сидел мелкий адский гном и бил в барабан: "Ты творила что-то странное. Признай это. Будь взрослой."       — Кто что помнит? — продолжила я. — И на каком моменте коллективная память ушла в астрал?       Саша, сидевший напротив, потянулся к пачке сигарет с видом человека, пережившего войну. Алкогольную.       — Без сигареты никак. Вы не против, если я закурю?       — Кури на здоровье. Хотя, знаешь, фраза "кури на здоровье" — это почти как "бейся головой об стену в целях самотерапии", — хихикнула я, делая глоток и молясь, чтобы он принес хоть немного ясности в мою затуманенную голову.       — Кури, Саша, — хмыкнула Кира. — Хотя ты бы видел, как твои сигареты таяли в её руках вчера. Катя, между прочим, курила как локомотив. Пока ворковала с Милко по телефону.       Щёлк. Звук. Не от зажигалки — от моего внутреннего спокойствия. Оно дало трещину. Мир остановился.       Что? Простите? Ворковала с кем?       — Я… что делала? — спросила я, и голос у меня был уже не такой весёлый. Больше напоминал звук, который издаёт чайник перед тем как вскипеть — только без пара, но с трагедией.       — О-о-о, как побледнела, — прокомментировал Саша, делая затяжку с таким видом, будто сейчас с философским спокойствием наблюдает, как у меня рушится мир. — И давно вы с Милко в таком нежном общении?       Я открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла, но уже с выдохом.       Милко. Телефон. Воркование. Сигареты. Балкон. Мечтательное выражение лица.       Ох ты ж, черт.       — Когда мы прикончили первую бутылку виски и одну вина, ты попросила у меня номер Милко. Причём со словами: "Кирочка, дай мне номер, я просто хочу услышать его голос…", — начала Кира, изображая меня голосом заплаканной трагической героини с балетной постановки.       — Это клевета, — прошептала я, но в голове уже вспыхнули первые кадры. Балкон. Тёмное небо. Голос Милко. Слёзы. Сигарета, которую я держала, как актриса в нуар-фильме.       — Ты вышла с балкона зареванная, но с выражением, как будто ты только что получила откровения от Бога и пару пощёчин от Купидона, — продолжила Кира.       — И мы не стали лезть. Ты была в состоянии "не подходить, я в соплях", — добавил Саша. — Неужели ты не помнишь, о чём болтала?       Я держалась. Правда. Я даже кивала, как будто это всё — просто интересный факт из чьей-то чужой жизни. Но внутри… внутри у меня всё похолодело. Как в том фильме, когда герой вспоминает, что он — не герой, а маньяк.       — Не помню, — прошептала я, и в этот момент внутри меня что-то… щелкнуло.       Как старый шкаф, в который ты случайно задела плечом, и оттуда начали вываливаться коробки с ярлыками "позор", "стыд", "господи, это было на самом деле?!".       И тут — вспышка.       Я стою на балконе, курю, слёзы капают на подоконник (поэтично, чёрт возьми), и в трубке голос Милко. Я говорю:       — "Я так соскуууучилаааась… Я не должна была тогда уходить… Я была глупаяяяя… Ты ведь... ты ведь скучаешь по мне?.."       ЧТО. Я. Сказала?!       Я чуть не выронила кружку. Если бы кофе был горячим — может, оно и к лучшему: ожог бы отвлек меня от зарождающегося желания выпрыгнуть с балкона и притвориться кактусом в чужом саду.       — Катя? — подозрительно спросила Кира. — Ты… что-то вспомнила?       Я кивнула. Молча. Потом снова кивнула. Потом зажмурилась, как будто можно отмотать всё назад, если просто очень сильно захотеть.       Но в этот момент… Ох, в этот момент началась та самая восстановительная археология памяти. Знаешь, как бывает: сначала один черепок, потом обрывок таблички, потом целая фреска на стене твоего стыда.       — Кирочка, родная… А дай мне номер Милко… — голос у меня в голове жалобный, как у актрисы в мексиканском сериале. — Я так хочу услышать его голос… Я так соскууууучилась… Я так жалею, что сбежала тогда с его дома, ни в чём не разобравшись!..       И тут я поняла, что это не просто флешбек — это приговор. Я действительно это говорила. Именно так. Теми самыми потонувшими в соплях интонациями.       Господи, почему я не родилась черепахой и не могу спрятать голову в панцирь?       — Кира, она спятила? — донёсся голос Саши сквозь мою личную агонию. — Или я чего-то не знаю? У неё глюки?       — У неё с Милко намечается интрижка вроде как, — пробормотала Воропаева, как будто озвучивала сводку погоды: «возможны осадки, ливень идиотизма, местами вспышки романтической бредятины».       — Но Милко ведь гей! — возмутился Саша так, как будто ему сейчас вручат Нобелевку за наблюдательность. — А Катя явно на мужчину не похожа. Даже отдаленно!       — Вот спасибо, Саша, вот спасибо, — хихикнула я сквозь нервный смех. — Между мной и Милко вспыхнула искра! И пламя! И огонь страсти! Но… нам помешал этот проклятый Рональд! — воскликнула я так, будто мы с Милко были Ромео и Джульетта, а Рональд — злобный Тибальт с дерматологическими проблемами.       — О боже! — простонал Саша и закатил глаза, как будто от боли, но скорее от тоски. — Кира, что ты там копошишься? Дай ей уже номер, пусть валит на балкон и позвонит своему… Милко. Я не могу это слушать! У меня перед глазами проносится весь мой собственный любовный фронт, и мне хочется рыдать в подушку и пить сироп от кашля на завтрак!       Мы с Кирой переглянулись. И всё. Разорвало. Смех накрыл нас волной — тот самый, истеричный, на грани рыданий, когда ты уже не контролируешь звуки, выходящие из тебя.       — Смейтесь, смейтесь! — буркнул Саша. — А потом ещё просите, чтоб я вам чего-нибудь налил!       — Да у нас ещё есть вискарь Андрюши, — фыркнула Кира. — Тот, который он прячет, как сокровище. Бутылка, на которую он дышать боится.       — Где?! Где этот чудо-напиток?! Его надо уничтожить! Прямо сейчас! Во имя нашего морального выживания! — обрадовался Саша.       — О, нашла! – победно воскликнула Кира, наконец извлекая номер Милко из своих недр. — Вводи себе. Только не забудь записать его не как “Милко <3”, а как “Опасная связь”. На случай, если опять перепьешь.       Я торжественно ввела номер в телефон, не забыв подчеркнуто медленно и вызывающе вытащить из кармана Сашиного пиджака его сигареты. И зажигалку. И даже погрозить ему пачкой, как бы говоря: “Теперь это моё оружие соблазна”.       — Хулиганка! — фыркнул он. — А я что теперь должен курить, пока ты там воркуешь со своим ненаглядным? Вонючую мятную жвачку?       — О, кстати! — воскликнула Кира. — Я же тебе подарок привезла из Праги! Целая пачка первоклассных сигар и полный набор холостяка: зажигалка, портсигар, зажим для сигар и фляга для алкоголя. Всё с индивидуальной гравировкой по моему эскизу. Там даже череп с короной и надпись “Тыжмужик”.       — Офигеть, Кира, — протянул Саша. — Ты не сестра. Ты преступный гений с Etsy.       Дальше я уже не слушала. Я выскользнула на балкон, как шпион с особым заданием. В одной руке — телефон. В другой — сигарета. В голове — буря. А в груди… ну, не пламя, но легкое потрескивание. Типа костра из мокрых дров и чужих иллюзий.       Звони, не звони?       Он помнит? Не помнит?       Он всё ещё гей? Или я так хороша, что слегка его поколебала?..       Я щелкнула зажигалкой и нажала на вызов. Пусть всё идёт к чёрту. Но по крайней мере — красиво.       Один… два… три гудка. Каждый — как удар в сердце. Или в печень. А потом — голос. Сонный. Сексуальный. Как бархатный плед, который лежит на кровати, где тебя нет.       — Алло… Кому не спится в такое время?..       Опа. Я забыла, что на дворе ночь. Вернее, не совсем забыла, просто алкоголь временно отключил отдел мозга, отвечающий за вежливость, тактичность и прочую чушь.       — Доброй ночи, Милко… Я тебя разбудила?.. — мурлыкнула я в трубку.       По крайней мере, мне казалось, что это было мурлыканье. На деле, наверное, вышло нечто среднее между усталым котом и плохо настроенным саксофоном.       — Катя?! — вскрикнул он. Всё, проснулся. Голос сразу стал ясный, встревоженный. Почти трезвый, в отличие от меня.       — Яяяяя… — тяну я, как будто это местоимение может быть заклинанием. Или объяснением. Или извинением. Сделала затяжку. Сигарета не помогла. Ничто уже не поможет.       — Откуда у тебя мой номер?       — Кира дала… Когда я попросила… — Я говорила как сирена в тумане. Грустная, хмельная сирена. — Мама сказала, что ты волновался за меня… Это правда?..       — Да, я звонил тебе домой. Ведь мобильного твоего не знаю. А домашний мне дала Олечка.       Олька Вячеславовна… Мама… Они у меня теперь как центр информационного снабжения по линии сердечных дел.       — Теперь ты знаешь мой мобильный… Так ты волновался за меня?       — Волновался. Ты очень быстро убежала в ночь. Я переживал, чтоб ты нормально добралась домой.       Вот тут меня прорвало.       — А почему ты волновался?.. — спросила я, и голос сорвался.       Слезы вырвались неожиданно, как пьяные гости на танцполе. Хлоп — и они уже здесь. Я даже не заметила, как начали капать на подоконник. Балкон стал театром, я — драматической актрисой в главной роли, сигарета — реквизитом, а Милко — несчастным зрителем на другой стороне провода.       — Ты… плачешь? — спросил он. В голосе — страх.       О, бедняжка. Ему даже страшнее, чем мне.       — Где ты вообще? Почему ты мне звонишь ночью?       — Я у Киры… — всхлипнула я. — У Саши день рождения. Мы празднуем. Сильно.       — Ты пьяна… — обреченно сказал он.       Как будто это смертельный диагноз. Как будто я позвонила с признанием: «Прости, я зомби. Укушу тебя через три гудка.»       — Да… есть немного… А может, и не немного… Но ты так и не ответил… Почему ты волновался? — Это уже была не Катя, а мокрая тряпка на ветру. Икнула. Вишенка на торте.       — Ты ведь вряд ли вспомнишь этот разговор утром, — вздохнул он. — Я волновался, потому что… ты небезразлична мне. Рональд не дал мне тебя догнать.       БАМ. Небезразлична… Это слово ударило по мне сильнее, чем любой коктейль. Даже тот с ромом и табаско, который я когда-то выпила по пари.       — Я так соскууууучилаааась… — всхлипывала я, будто открывала портал в ад страданий. — Я не должна была уходить тогда… Я была глупаяяяяя… Ты ведь… ты ведь скучаешь по мне?..       — Скучаю, милая. Очень скучаю… Мы с Рональдом расстались. Я… ударил его.       — Из-за меня?.. — икнула я. Снова. Сволочь-икота решила, что драматизм — это её стихия.       — Он не дал мне тебя догнать. А потом… оскорбил тебя. Я… ударил его. — Сказано было как-то неловко, будто он не гордился этим. Хотя, на мой вкус, прямой кулак во имя чести дамы — это почти рыцарство.       — Ещё никто не защищал мою честь… Ты мой герой… — пропищала я, глотая слёзы и дым. Балкон плыл. Мир плыл. Сердце стучало, как кастаньеты.       А потом всё. Как будто воздух вышел. Как будто батарейка села. Память остановилась на этом моменте. И теперь я снова была на кухне. С грустным пониманием, что всё это — было. Что я не придумала. Что я действительно позвонила своему бывшему… потенциальному… герою… в час ночи с воплями “Ты меня лююююбишь?”       — Вижу, ты вспоминаешь разговор с Милко, — хмыкнул Саша, затягиваясь. — Судя по румянцу на щеках и выражению “ХОЧУ ПОД СТОЛ И ОСТАВЬТЕ МЕНЯ ТАМ”.       Кира молча подошла к окну и распахнула его. Проветривать. Курево? Да не только. Мою пьяную одиссею.       А я села. Обхватила голову руками. И поняла: мне нельзя пить. Никогда. Ну, по крайней мере… до следующей субботы.       — Давайте будем вспоминать что-то другое… — простонала я, как школьница, спалившаяся с любовным письмом учителю. — Господи, какой позо-о-о-р… Если мы когда-нибудь еще решим вместе пить, надо прятать телефоны в сейф. Или хотя бы в морозильник. Или вообще закапывать в огороде. Чтоб не было соблазна…       — Согласна… — вздохнула Кира, упав лицом в чашку кофе. — И чтоб не отвечать на звонки.       Её голос был трагичным, как в плохой бразильской мыльной опере. Или в новостях после финала Евровидения.       Я приподнялась. У меня внутри шевельнулся подозрительный червяк воспоминания.       — Подожди… Значит, звонок Андрея — это не глюк моего воспаленного мозга? — Я выпрямилась как ужаленная. — Он действительно звонил?!       — Да, звонил. А я, идиотка, ответила… — фыркнула Кира, не отрывая лба от стола.       Молодец, конечно. Шекспир бы аплодировал стоя.       — О-о-о, новые излияния будут? — хмыкнул Саша. — Он, кстати, позвонил ровно в тот момент, когда мы открыли его бутылку виски. Прям как почувствовал. Связь по духу! Хотя… постой…       Он вдруг замолчал, прищурился, как если бы вспоминал, куда спрятал заначку.       — Ты первая его набрала! — торжествующе воскликнул он. — А он не взял трубку. И только через час перезвонил. Точно!       — Коллективная память — это хорошо… — буркнула я. — Получается, Кира, тебе тоже нельзя доверять телефон. О чём вы говорили, а? Я помню только, что разговор был, а про что — хоть убей.       — А ты думаешь, у меня память лучше? — буркнула Кира, поднимая голову. Вид у неё был как у человека, который прошёл войну. Пьяную. — Я вообще не привыкла пить в таких количествах…       И тут мы с Кирой синхронно перевели взгляд на Сашу. Виновника. Подстрекателя. Бармена на минималках.       — А я что, по-вашему, отъявленный алкоголик?! — возмутился он, но выглядел скорее польщенно, чем оскорбленно. — Спросишь завтра у Андрюши на работе, если тебе так интересно содержание этого душераздирающего разговора!       Он скрестил руки на груди, как будто сам себя защищал на суде присяжных.       — И, кстати, — продолжил он, с видом человека, который сейчас сбросит атомную бомбу, — не забудь поинтересоваться, где шлялся твой жених ночью, потому что он явно был не дома, когда тебе перезванивал.       ХЛОП. Вот тебе и бомба.       — Вот как… — пробормотала Кира, и в её голосе промелькнул холод, который пробирал сильнее, чем сквозняк с балкона.       Она вдруг как будто выпрямилась внутренне, собралась. Заострилась. Как женщина, которая только что увидела в сериале героиню, наконец бросающую недостойного мужика, и сказала: «А я чем хуже?!»       — Значит, всё к лучшему… — проговорила она с такой отрешенной легкостью, будто речь шла не о бойфренде, а о просроченном йогурте.       — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Саша, хоть и с искрой интереса в глазах. Мужчины обожают драмы, просто не признаются.       — Тем проще мне будет разорвать давно изжившие себя отношения. — отрезала она. Голос — как ледяное лезвие.       Если бы у нас в руках был ром, мы бы назвали ее капитаном пиратского корабля и кричали «Йо-хо-хо!».       — Ну наконец-то созрела! — воскликнул Саша. — Осталось только дозреть до веселья, и можно начинать новую жизнь!       — Не паясничай. — фыркнула я, стуча пальцем по столу. — Кира бы всё равно это сделала. Не сегодня — так через неделю.       Или через ещё одну бутылку виски, давайте будем честны.       На кухне воцарилась тишина. Но не гнетущая. Та, которая наступает после шторма. Когда все сидят в уцелевших креслах, с чашками кофе, и понимают: да, крыша протекла, да, немного разнесло мебель, но мы выжили.       — Ребят… — жалобно протянула я, как потерявшийся пёс под дождём. — А кто-нибудь помнит… я домой звонила вчера? Ну, чтоб предупредить, что не буду ночевать? Или, может, я просто мысленно передала сигнал через пространство, как профессор Ксавьер?       Всё-таки я не телепат. Хотя вчера в это верилось.       — Звонила. — отозвался Саша с тем самым тоном, который обычно используют свидетели аварий. — Как ни странно, звонила. После первой бутылки виски. То есть… в сознании ещё. Даже до разговора с твоим Милко.       — Фуууух… — я буквально осела на спинку стула. — Значит, не сильно будут ругать. Слава богу.       Один позор в день — и хватит.       — Быстрее бы съехать, — пробормотала я, уже в пространство. — Вы не представляете, как мне надоело оправдываться за каждый шаг. Как будто мне шестнадцать и я тайком сбегаю на свидание к гитаристу. Только мне, между прочим, почти двадцать пять, и вместо гитариста — страдания по Милко.       Кира кивнула понимающе. У неё тоже на лице отпечаталось это вечное: «да, родители хорошие, но свободы хочется как воздуха».       — Ну начало изменений положено. — сказала она мягко, как будто я прошла ритуал взросления и теперь могу пить чай без присмотра. — Они ж нормально восприняли твое преображение?       — Ну… Я подготовила папу. Сказала, что новый образ — это требование работы. Всё-таки Модный дом, не похоронное бюро. У нас встречают по одежке.       Я сделала паузу и мрачно добавила:       — Милко же меня вообще за человека не считал.       — Но сейчас же что-то изменилось? — вмешался Саша. — Насколько я понял из твоих пьяных исповедей вчера, если бы не Рональд, ты бы утром проснулась в его постели.       Я покраснела. Причём не просто слегка — так, что мне захотелось стянуть с себя кожу и начать всё заново как новенькая ящерица.       — Я… я это говорила?!       — Ага. — хмыкнул Саша с тем самым выражением, когда человек точно знает, что ты хочешь провалиться сквозь землю. — Ты вообще многое наговорила. Я даже не уверен, можно ли всё это пересказывать. Нужно получить разрешение у министерства моральных откровений.       Я сузила глаза и посмотрела на Киру.       — Это ты ему рассказала?       — Может… чуть-чуть. — пробормотала она, краснея не меньше моего. — Когда ты ушла звонить Милко, он… начал задавать вопросы. А я…       — …сползла в откровенность, — закончила я за неё, кивнув. — Типичная подружка.       — Типичная?! — обиделась она.       Я перевела прищуренный взгляд на Сашу.       — Ты чё, сплетник, что ли?       — Эй! — возмутился он. — Я просто интересуюсь. Анализирую. Слежу за развитием сюжета.       — Я думала, это удел женсовета, — фыркнула я.       — Чего?!! — он аж подскочил. — Ты сравниваешь меня с этими дамочками, которые часами судачат о чужих мужьях, супах и менструальных циклах?!       — А что ты так ерепенишься? — сказала я с ленцой. — И не все они глупые. Не перегибай.       — То есть кое-кого всё-таки считаешь глупыми? — с прищуром переспросил он.       — Не без этого. — пожала я плечами. — Машка думает исключительно «матильдой», Таня — желудком, Шура — кулаками, как мужик.       Я поудобнее устроилась на стуле, собираясь в духе подкастера разложить коллектив по полочкам.       — Из них всех… какая-то вера у меня есть только в Светлану Федоровну — потому что она, как ни крути, коллега. А экономисты не бывают глупыми — их так мучают на парах, что мозг просто обязан включиться. И ещё, пожалуй, в Амуру — у неё, несмотря на всю эту эзотерическую кашу в голове, случаются такие точные попадания, что поневоле начинаешь верить в силу астрологических транзитов. Ну и, конечно, Ольга Вячеславовна. Это стоп-кран, совесть, Сократ нашего дома, наш личный Джедай.       Саша меня не слушал. Он завис ещё на Машке.       — Погоди… чем Маша думает? — переспросил он, прикусив губу, уже предвкушая катастрофу.       Я закатила глаза:       — Ладно… по-научному, раз тебя так корёжит — женским половым органом.       Тут Сашу прорвало.       — БЛЯЯЯЯЯЯТЬ! МАТИЛЬДОЙ!!! — взревел он, откинувшись на спинку стула, и заржал так, что, казалось, в его душе поселился гибрид ведьмы и морского котика.       Кира захихикала. Я сдалась, прикрыла лицо рукой и тоже заржала.       Трое идиотов. Переутомленных, перегоревших, перегулявших, и всё равно ржущих, как будто жизнь не рушится на глазах, а просто слегка просела после ливня.       И в этот момент, как по законам подлости, раздался звонок. Телефон зажужжал с такой решимостью, будто хотел сказать: «Ну что, выспались, бунтари? Пора платить по счетам». На экране — как выстрел в висок — надпись «Дом». Всё. Прилетело.       — Начинается… — буркнула я сквозь зубы, бросив взгляд на часы. 13:00. Ого, отличное утро. Или уже обед? Что-то среднее между завтраком, похмельем и моральной катастрофой.       — Алло, — ответила я голосом мученика перед расстрелом. Таким голосом Анна Каренина, наверное, говорила последнюю реплику, стоя у края платформы.       — Катерина! — рявкнул голос отца так, что я чуть не уронила трубку, а ухо загорелось, как новогодняя гирлянда на максималках. — Ты вообще планируешь явиться домой?!       Я резко отодвинула телефон от уха, как от крика сумасшедшего капитана на тонущем корабле. Сашка и Кира синхронно подпрыгнули от моего вздрагивания, как будто гром раздался внутри кухни.       — И тебе добрый день, папочка… — протянула я как можно мягче, облизывая каждое слово, будто оно смазка для взбесившегося родителя. — Скоро буду. Мы просто… ну… много говорили, понимаешь? Поздно легли, только что проснулись и поели. Сейчас соберусь. Александр Юрьевич меня отвезет домой.       На этом месте Сашка, сидевший рядом, так эффектно закатил глаза, что я на всякий случай аккуратно, но очень убедительно двинула ему ногой под столом. С любовью. По кости.       — Ауч! — прошипел он, вскинув брови и глядя на меня с укором, как будто это я пообещала отвезти его домой, а потом передумала.       — Смотри у меня, дочь! — продолжал греметь в трубке мой отец. — Не заставляй меня жалеть, что разрешил тебе эту ночёвку! Через час жду тебя дома! — бам, и короткие гудки. Всё, суд окончен, приговор вынесен.       Я зарычала — по-другому это не назовешь. Как кошка, которой хвост прижали дверью. Сжала телефон так, будто хотела телепортировать себя сквозь его стеклянный экран в другое измерение, где нет родителей, визгов и контроля.       — Это просто какой-то нонсенс! — зашипела я. — Он меня будет контролировать до самой старости?       — Ну, столько он точно не проживёт… — пробормотал Саша, и снова получил по ноге — уже от Киры.       — Ай! Да сколько можно меня бить?! — застонал он, хлопнув себя по бедру.       — А ты не говори глупости. — Кира смерила его ледяным взглядом и тут же обратилась ко мне. — Катя, я уверена: он успокоится, когда ты выйдешь замуж.       — Да, конечно… Если только сам лично не устроит кастинг на роль моего жениха. — фыркнула я.       — Не без этого… — вздохнула она. — Но тебе нужно учиться отстаивать границы. Это вообще база.       — Психолог в тапках. — отозвался Саша и встал с явным намерением «сдать меня в руки родительской тирании». — Пошли, — сказал он, подмигнув. — Отвезу тебя в логово дракона.       — Спасибо вам за вечер. — неожиданно растрогалась я. — Честно. Это было… нужно.       — С тобой весело. — усмехнулся Саша и хлопнул меня по плечу. — Это был не последний вечер, предупреждаю сразу.       Он протянул руку. Я с нажимом пожала её, с улыбкой.       — Друзья? — уточнил он.       — Друзья. — кивнула я.       Кира, не дожидаясь приглашения, положила свою ладошку сверху.       — Друзья! — весело сказала она.       И тут, как по щелчку, нас всех одновременно осенило. Мы переглянулись, и в воздухе буквально зависла эта глупая, но до невозможности родная фраза:       — Один за всех, и все за одного! — выкрикнули мы в унисон, как мушкетеры из романа Дюма.       И так громко заржали, что даже соседский кот, до этого мирно спавший на подоконнике, вздрогнул и свалился с него.       Было стыдно, было смешно, было тепло. И мне вдруг стало очень ясно — всё будет хорошо. Даже если не сразу.