Часть 32

      О, Милко. Просто Милко. Он даже не выходит из лифта — он из него выплывает, как джин из лампы. Только вместо дыма — легкий аромат парфюма, который сразу сносит крышу.       Я в этот момент вообще-то стояла с важным видом, разбирая почту для шефа. Точнее, делала вид, что разбираю, потому что ровно в ту секунду, как я поняла, что из лифта вышел Милко, мой мозг, не сговариваясь, выдал команду: «Делай вид, что занята!»       Секретарский инстинкт самосохранения, уровень бог.       Листаю письма как безумная, будто вот-вот раскрою шпионский заговор. Хотя, по-честному, я вообще не помню, держала ли я хоть один конверт в руках.       Кира, которая стояла рядом, хмыкнула. Тонко, язвительно, как человек, который видит тебя насквозь, но в силу женской солидарности не комментирует вслух "ах ты влюбленная дура".       — Всем доброе утро! Что это здесь за собрание? — раздался бархатный голос Милко.       И вот тут у меня побежали мурашки. Причем не просто побежали — они устроили парад. По позвоночнику. В два ряда. С барабанами.       Ну почему он должен звучать как реклама дорогого виски?       Мало того, что он и так выглядит как человек, которого нельзя забыть, теперь он еще и говорит, как будто хочет, чтоб ты вспоминала его всю жизнь.       А я что сделала? Правильно. Вспомнила утренний сон. Вот прям сразу. Сцена в голове: он целует меня… везде…       И тут у меня чуть не вырвалось «ммм». Вслух.       Ты в офисе, дура, собралась вслух стонать?       Я, конечно, за романтику и всё такое, но не настолько, чтоб стонать при коллегах, стоя возле папок.       — Маша, для меня писем нет? — раздался его голос уже прямо у уха.       Я чуть не подпрыгнула от неожиданности. Резко обернулась, успев увидеть ехидную ухмылку Тропинкиной.       Ах ты, змеюка блондинистая.       И тут я осознала: ВСЕ разошлись. КАК?! Когда?! Я что, реально так выпала из реальности, что целое мини-совещание само собой расползлось, как туман?       Милко смотрел на меня. Тихо. Улыбка мягкая, но в глазах — настоящий бар с чертятами. Глазами он смотрел так, как будто я — пирожное на витрине, а он уже оплатил заказ.       Он не слушал Машу. Он смотрел на меня. Внимательно, с интересом.       И что он там ищет? Стыд? Равнодушие? Вспышку амнезии?       Да нет у меня ничего такого. Ну разве что лёгкое смущение. Такое… прелестное, романтичное… Ладно, может, и залипла, чего уж там.       — Значит, помнишь свой ночной звонок? — усмехнулся он, как будто мы оба участники шпионского заговора, и у нас есть маленькая общая тайна. Ага, как же.       — Давай не здесь. — фыркнула я, но голос предательски дрогнул.       Всё. Щеки вспыхнули. Уровень: барбоска на костре.       — Пошли ко мне, пока Вероника не пришла.       — Она прошла мимо вас две минуты назад. — мстительно всунула реплику Маша.       Я аж запнулась.       — Да?! — тупо переспросила я, как будто потеряла чувство времени и ориентацию в пространстве.       Ну как она успела проскочить?! Я тут, между прочим, глазами по Милко скользила — и проворонила свою помощницу, которая Катька 1.0?!       — И как она собирается попасть в кабинет без меня? — буркнула я, не зная, куда деть свою недооформленную обиду на жизнь.       Но решила не продолжать цирк. Просто взяла Милко под руку, как будто мы так и планировали. Уверенно, по-деловому, но внутри у меня всё пело романс: «Обними меня, обними меня...»       Ну и да, захватила письма Жданова. Чтобы, знаешь, не показаться слишком влюбленной дурой. Типа у нас тут, между прочим, рабочие дела. Очень важные. Письменные.       Мы прошли холл — молча, как будто оба пытались переварить вкус утренней электризации. Мы прошли мимо бара, не обмолвившись ни словом. Милко шел чуть быстрее, и я буквально чувствовала его напряжение, как электричество в воздухе перед грозой. Но стоило нам свернуть в коридор, как…       БАЦ!       Он в одно движение прижал меня к стене. И… всё. Мой мозг ушел в отпуск, тело — туда же, и даже совесть махала издалека: «Удачи вам, голубки!»       Поцелуй был — бог ты мой — глубокий, требовательный, как будто он хотел доказать, что именно он здесь главный. А я что? Я была только «за». Отвечала ему так, как будто на улице февраль, а он — мой единственный обогреватель.       Поцелуй длился вечность, но, знаешь, та самая вечность, ради которой стоит опоздать на совещание, работу и, возможно, в загробную жизнь.       — Все выходные мечтал об этом. — пробормотал он, тяжело дыша. — А еще сильнее после твоего ночного звонка…       Он смотрел на меня с тем выражением, от которого у любой женщины подкашиваются колени. Ну а у меня — конкретно всё подкосилось. Даже опора на мораль уже трещала.       — Скажи, то, что ты тогда говорила, правда? Или просто пьяный лепет?       Ах. Ну вот началось. Интервью с ведьмой в прямом эфире.       Я дернулась от стыда, от резкого напоминания о себе не в самом трезвом виде и при этом… в максимальной откровенности.       — Все тебе и скажи. — фыркнула я, старательно делая вид, что еще не разложилась в лужу желания. — Ты действительно расстался с Рональдом? Еще и угостив его правым хуком напоследок? Или мне это приснилось?       Ох, зря я это сказала.       Сон. Этот чертов сон. Какого чёрта он так ярко вспоминается?!       Как только я это упомянула — как током по позвоночнику. Всё всплыло. Всё. Кожа, губы, прикосновения… Как он меня целовал… как держал… как я выгибалась под его руками…       Я, конечно, покраснела как помидор, и было бы неплохо провалиться под пол, но у нас, как назло, современный офис с паркетом, а не волшебной землей.       — Так-так-так… А что это тебе такое снилось, что ты покраснела? — его глаза хищно сузились, а на губах появилась та самая кошачья ухмылка, от которой у женщин ломаются планы на жизнь.       — Мой ответ зависит от твоего. — выдала я, изображая лукавство и хотя бы кроху контроля над ситуацией.       Он замолчал. Просто… смотрел. И в его взгляде было столько всего, что я чуть не выдохнула вслух.       Неужели он правда меня слушает? Не просто хочет, не просто целует, а… видит?       И тут — сюрприз номер два.       Он взял мою руку. И поцеловал каждый палец. Каждый, чёрт возьми, палец, с такой нежностью, что я готова была расплакаться прямо там. Ну кто так делает? Он что, из романа XIX века сбежал?!       Я в это время слегка умирала. Потому что мурашки? Да какие мурашки! Это был марш-бросок оркестра Бетховена по всем нервным окончаниям.       — Да. — наконец сказал он. — Я расстался с Рональдом. И да, ударил его. Он оскорбил тебя. И… очень обидел меня. Я хотел строить с ним семью, но он оказался не готов принять… то, что я собирался ему преподнести.       Что, блин, преподнести? Собаку? Секретную жену в шкафу? Лотерейный билет?       — Чем ты его так напугал? Ребёнком? — фыркнула я, и тут…       Щелчок. Замер. Тишина.       Выражение лица Милко сменилось. Мягкость ушла. Он посмотрел на меня так, будто я случайно дотронулась до старой раны.       — Подожди… у тебя есть ребёнок?! — выдохнула я, уже понимая, что ответ «да», но всё равно проверяя.       — Да. — кивнул он. — Так сложилась судьба. У меня есть сын. В этом году он пошёл в первый класс.       И всё. Мир остановился. Внутри всё дрогнуло.       Сын. Маленький мальчик. Первачок. С портфелем, где динозавры, и глазами, как у папы.       А я стояла, как будто мне вручили не эту информацию, а судьбу.       В прошлой жизни у меня не было детей. Не было даже кота. Была только карьера и вечный синдром "я справлюсь сама". Пока одна автокатастрофа не уничтожила меня. Десять лет жизни без возможности пошевелиться…       Здесь мне как будто вручили второй шанс. Реальность, в которой я могу быть нужной. Настоящей. Настолько, что от этого щемит в груди.       Я могу быть мамой. Я могу быть нужной. Я могу быть… счастливой?       — Познакомишь? — спросила я тихо, как будто боялась, что ответ разобьёт этот внезапный образ в голове.       Он выдохнул. Почти с облегчением.       — С радостью.       И в этот момент я поняла: он правда боялся, что я отвернусь. Что я скажу: "Ой, малыш — это слишком". Но я не из тех. Я не Рональд.       Я — Екатерина Пушкарева. И если кто-то нуждается в любви, я, чёрт возьми, её дам. Особенно если речь о сыне мужчины, который целует меня так, что я забываю, как дышать.       — Вот и прекрасно. Пойдем работать? Пока Жданов не начал искать меня. — бодро выдала я, делая шаг в сторону здравого смысла и светлого будущего.       Но Милко — коварная редиска — вжик! — и обнимает меня за талию. Плотно. Тепло. Мощно.       Вот и всё. Рабочий настрой капитулировал, свернулся клубочком и убежал под ближайший диван.       — Не так быстро. — прошептал он где-то у меня над ухом, и голос у него был такой… бархатно-хриплый, как будто кто-то включил в груди сексофон.       Я вздрогнула. Но не от холода, нет. Это были те самые мурашки — не простые, а с характером.       — Что? — спросила я, изображая удивление. Хотя внутри уже было чистое: «Ох ты ж божечки, опять он…»       — Так что тебе снилось, что ты так покраснела? — с ухмылкой протянул он, будто точно знал, куда целится.       Я застонала. Ну вот зачем он так?! У меня же теперь опять лицо как у помидора, который на сковородку упал — всё, шипит и краснеет! Гребаная физиология!       — Ну хорошо. Хочешь знать? Держись. — Я мурлыкнула, как довольная кошка, и плавно провела пальчиками по его груди, такой твердой, что, если честно, ей бы памятник можно было ставить. В полный рост. В музее искушений.       Он сглотнул. Приятный звук. Прямо как тост на медленной вечеринке.       — Это был… очень хороший сон. — начала я мягко, словно пела колыбельную, только колыбельную для взрослых мужчин, готовых сорваться с цепи. — Мы были… обнаженные. — его зрачки расширились. Ура, физиология работает в обе стороны. — Ты прижимал меня к себе. Целовал так, что у меня подкашивались ноги. А руки… — я вдохнула. — Они были такие жадные. Такие настойчивые.       Я сделала шаг ближе, вплотную, так что между нами уже не было ни воздуха, ни пространства, ни здравого смысла.       И да, в живот уперлось то самое "твердое", что сейчас было гораздо убедительнее всех аргументов "пойдем работать".       — Я была такая… мокрая для тебя. — выдохнула я ему в ухо, чувствуя, как его дыхание стало тяжёлым. — А ты — такой твердый. Прям как сейчас… — и я провела ладонью по нему, слегка, лениво, будто невзначай.       Шипение. Настоящее, сквозь зубы. Может, его внутренний айсберг начал таять? Или это я его расплавила?       — Я уже ждала, когда ты войдешь в меня. Я почти чувствовала тебя... внутри. — сказала я, медленно, смакуя каждое слово, как будто они были горячим шоколадом на языке.       Он застыл. Над головой — тишина. Под ногами — лавина эмоций.       И вот, когда напряжение достигло точки "ещё немного, и мы сорвемся", я сделала паузу.       — Но… меня разбудила мама. — фыркнула я и выпрямилась, глядя ему в глаза.       Разочарование на его лице было эпичным. Настолько явным, что я даже подумывала достать камеру и сделать кадр — «Мужчина, у которого отняли мультик за минуту до кульминации».       — У меня точно такое же выражение лица было. — хихикнула я, немного хрипловато, потому что… ну, выдыхать пришлось. И дышать заново научиться.       Он стоял, всё ещё прижимая меня к себе, но уже с этим взглядом…       Не нежный, не обиженный. А такой… сосредоточенный хищник, который уже точно знает, когда и как возьмёт своё. Его взгляд ясно говорил: «Подожди, малышка. Будет тебе продолжение сна. Вживую».       Я вздрогнула снова. Не от страха — от ожидания, сладкого до озноба.       В этот момент, когда Милко уже почти приник ко мне снова (а я, честно говоря, почти не сопротивлялась — ну ладно, совсем не сопротивлялась), в коридоре послышались шаги. Чужие. Реальные. О, нет…       Мы вздрогнули одновременно, как два школьника, застигнутые за поцелуем за сараем. Ну, или как два шпиона, которых вот-вот раскроют прямо во время передачи сверхсекретной информации… через слюну. С реакцией олимпийской мы тут же отлепились друг от друга и изобразили непринужденную деловитость. Почти получилось. Почти.       Возле моего кабинета уже стояла Вероника — в своём новом, старом, родном теле. Смотрела на нас с выражением лица «Ага. Так я и думала».       — Ты не спешила, — заметила она, тихо, но с уколом. И смерила Милко взглядом с такой опаской, как будто он был не мужчина, а голодный ягуар.       Милко, надо отдать ему должное, даже не моргнул. Полное игнорирование. Равнодушие уровня дзен. Вероника, кажется, выдохнула с облегчением, хоть и сделала это украдкой, как будто боялась, что он услышит даже её молекулы.       — Расслабься. Не съест он тебя, — фыркнула я и кивнула на кабинет. — Проходи. Он теперь ко мне… как бы это сказать… особенно относится. У нас взаимная симпатия, которая скоро перейдёт в горизонтальную плоскость.       — В смысле? — она моргнула. — Он же гей!       — Был. Пока не столкнулся с моей необъяснимо притягательной энергетикой, — хмыкнула я. — И с этим телом, между прочим. Твоим, ага. Но со мной внутри. И тут у него что-то внутри щелкнуло. Или переклинило. Или просто проснулось. Ну, ты знаешь, как бывает.       — Это так странно… — Вероника явно пыталась переварить новую информацию, но челюсть мешала. — Он ведь раньше меня ненавидел. А ты теперь, выходит, готова с ним… ну…       — Готова. С удовольствием. С энтузиазмом. С гибкостью. — Я подмигнула. — А он, между прочим, целуется так, что я потом полдня ищу в себе кости. Всё превращается в желе. Очень приятное желе, между прочим.       — Фу, не надо подробностей! — воскликнула она, прикрывая уши. — Я не хочу знать, что этот человек делает с моим старым телом!       — Ну, во-первых, пока что ничего такого. Но мы оба очень мотивированы. А во-вторых, он же не с тобой это делает. Ты вон там стоишь, отдельно. Всё по-честному. А ты могла легко избежать косых взглядов и грязных языков, если бы привела себя в порядок. И папа, между прочим, нормально отнесся к моему преображению.       — Правда? — она удивлённо приподняла брови, и я даже почувствовала укол сочувствия. Маленький. Секундный.       — Правда. Но расскажу потом. Сейчас давай работать. Перебери пока письма Жданова и изучи их. А я пока в IT-отдел позвоню, чтоб тебе компьютер прислали. И в склад, чтоб тебе мебель притащили. А то стоишь, как лишенная офисной социальной поддержки.       — Мебель, значит, да… — пробормотала она, но взяла письма. — А не для того ли это, чтобы вам с Милко было где… симпатизировать?       — Он и на картотеке справится, поверь. — подмигнула я. — Но спасибо за заботу.       И с этим я нырнула в дела, параллельно размышляя: а можно ли как-нибудь ускорить рабочий день… Скажем, запустить пожарную тревогу? Или случайно устроить короткое замыкание? Или просто сбежать через черный ход и провести остаток дня в объятиях одного бывшего гея с прекрасными руками и подозрительно постоянной эрекцией.       Но нет. Работа зовёт. Пока что.       Каждая из нас сделала своё: Вероника осталась ждать мебель, а я направилась к кабинету шефа, уже прикидывая, как успею выкроить пару минут, чтобы осмотреть себя в зеркале и убедиться, что на лице у меня всё ещё деловая сосредоточенность, а не выражение «собираюсь переспать с Милко до конца недели».       В голове крутились два человека, как две запланированные встречи: Дмитрий Волков — кандидат на пост секретаря Жданова — должен появиться к десяти. И Павел Олегович. Тот самый, да. Папа. Мог ворваться в офис в любой момент, без предупреждения, как карма на пьяную студенческую выходку.       И вот, когда я проходила мимо зоны ресепшн, мое чутье — это шестое, седьмое и даже восьмое чувство в одном лице — насторожилось. На месте ни одной секретарши. И знаете, в другое время я бы, может, решила, что они ушли в столовку искать смысл жизни в макаронах с котлетой, но сейчас… Я сразу поняла, что Маша не смогла сдержать свой длинный язык.       Я, как охотница, выслеживающая стаю сплетниц, резко свернула к туалету. На расстоянии двух метров всё стало ясно: обсуждение Андрея Жданова шло полным ходом. Причём в формате «громкость — максимум», «такт — минимум». И да, конечно, в главной роли — гей-клуб, платье и марафет. Классика слухов по версии офиса.       Я вошла. Театрально, с паузой, с эффектом, как будто я — сама неловкость и стыд в одном лице.       Разговор оборвался моментально. Все головы повернулись в мою сторону, и я увидела те самые лица: смесь страха, вины и надежды, что я просто зашла припудрить нос и не расслышала. Наивные. У меня слух, как у кота, у которого украли корм.       Но стоило им распознать во мне ту самую Катю, а не Жданова, как сразу расслабились. Рано, девочки. Очень рано.       — Что здесь за внеочередное собрание? — спросила я ледяным тоном. Ну, как ледяным… С намеком на приближающийся ураган.       Маша, как обычно, сразу включила свой режим «милая дура»:       — Катенька, мы всего лишь на пять минуточек… просто… обсудить последние новости.       — Сплетни, ты хотела сказать. Я тебя о чем просила совсем недавно? — приподняла я бровь.       Уже в третий раз за утро, кажется. Ещё немного, и они у меня навсегда останутся где-то на затылке.       — Та мы же среди своих! — всполошилась Маша, будто это оправдание. — Дальше нас это не уйдёт, честно-честно. Слово девочек!       «Слово девочек» — это что, новая мера секретности? Где-то на уровне ЦРУ, наверное.       — Да что ты говоришь? — фыркнула я. — А ничего, что я уже за два метра до двери слышала все ваши откровения о гей-клубе, платьях и, цитирую, "этой потрясающей подводке у Жданова"?       Ольга Вячеславовна, которая до этого держалась в тени, вмешалась с виноватым лицом:       — Катенька, прости нас. Я не знала, что ты запретила Маше говорить об этом.       — Я не запрещала, — поправила я. — Я всего лишь попросила повременить. До визита Павла Олеговича. Потому что это — не тот формат «сюрприза», который отец хочет узнать о сыне. Особенно если этот сюрприз в блёстках и на каблуках.       Амура скрестила руки на груди и покосилась на Машу:       — Если тебя попросили помолчать, Маша, могла бы и постараться.       — Ага, — поддержала Шура. — Некрасиво вышло.       — К тому же, если вы помните, — сказала я, переходя в режим HR в бешенстве, — вы все на ИСПЫТАТЕЛЬНОМ СРОКЕ. Это значит, что одновременно покидать рабочие места и заниматься коллективным радио «Сплетня FM» — не самая разумная стратегия.       Маша приуныла и жалобно пробормотала:       — Прости нас… Мы пойдем работать…       — Да, прости, Катенька, — подхватили Таня и Света, делая такие лица, будто я сейчас начну лишать их премии, обеда и права пользоваться микроволновкой.       Я смотрела, как они быстренько расползаются по рабочим местам, и мысленно себе зааплодировала. Умей быть строгой, Катя. Особенно в момент, когда всё может снести к чёрту одна непроверенная сплетня и пара свободных туалетов.       И только когда коридор снова погрузился в тишину и запах освежителя, я повернулась и продолжила путь к кабинету Жданова.       На этот раз — с осознанием, что я сегодня, похоже, и пресс-секретарь, и мама, и цензор, и почти что Ирина Хакамада. И день только начался.       Я шла бодро, решительно, с той самой походкой, когда знаешь: если всё не держать под контролем, то контролировать придётся хаос. Но на подходе замедлилась. Не то чтобы почувствовала неладное — я его буквально учуяла. За дверью слышались голоса. Один — глубокий, хмурый, нервный. Другой — маслянистый, обволакивающий, и, простите, с оттенком неприкрытого веселья.       — Андрюш, я жажду подробностей. Не заставляй идти меня к Милко… — проникновенно мурлыкал Малиновский.       И я, положа руку на сердце, застыла. Вот честно: ещё секунда — и я бы постучала. Но не могла. Что-то внутри меня — может, мой личный архив «позора и кринжа» — затащил меня в наблюдательскую позицию. Я прижалась к стене, как шпион в плохом ситкоме.       — Каких подробностей, Ромио?! Как я опозорился?! — голос Жданова был в лучших традициях «мне плохо, но я стараюсь держаться».       — Ну почему опозорился? — притворно обиделся Малиновский. — Жаль, ты не разрешил мне поприсутствовать… Я бы тогда сказал точно.       Я прикрыла рот ладонью. Только бы не заржать. Мысленно уже добавила: "Жаль, не дал мне заснять, я бы смонтировал — поставил бы под музыку из «Титаника»."       — Я тебя сейчас в пеший эротический тур пошлю! — рявкнул Андрей.       На что Рома, абсолютно невозмутимо и с явно довольной рожей, выдал:       — С тобой — куда угодно, дорогой!       Ну всё, — подумала я, — либо они сейчас устроят бойню, либо что-то менее кровавое, но более… физическое.       — Роооомааа! — взревел Андрей, но внезапно рев прервался, будто его кто-то захлопнул… Или, точнее, заткнул. А следом — мычание. Настоящее. Глухое, злое, бессильное.       О господи, Малиновский реально добрался до него?! Прямо на рабочем месте? Под шумок? Я чуть не захлопала в ладоши от такой сюжетной линии.       Я не выдержала — постучала. Сдержанно, с деловым оттенком. Как ангел разрушения в деловом костюме.       — Я убью тебя, сука, — прошипел Жданов, и я услышала четкий шлёп! — классика жанра: подзатыльник в стиле «педагогика гопников». — Войдите, — уже громче, с натянутым спокойствием.       А я вошла — с той самой ехидной, убийственно-сладкой улыбочкой, которую оттачивала годами.       — Развлекаетесь, мальчики?       Мальчики… помидоры. Сразу оба. Спелые, яркие, глянцевые, готовые к салату. Рома потирал затылок, как ученик, которого застукали с пачкой сигарет в школьном туалете. А Жданов… Жданов смотрел на меня с таким выражением, будто я личное воплощение зла и пятничных совещаний.       — О, не обращайте на меня внимания, — продолжила я невинно. — Я всего лишь помощник руководителя, зашла узнать, не нужно ли вам… ледяной воды? Или, может, холодного душа?       Малиновский фыркнул, все еще делая вид, что не он тут навел смуту. А Жданов, судя по взгляду, ментально вычеркивал меня из своего завещания. Или из списка «тех, кому можно доверять на совещаниях».       — И, кстати, — добавила я, делая шаг внутрь, — если кто-то в этом кабинете собирается идти в «пеший эротический тур», дайте знать. Я организую экскурсию, только предупредите заранее. Чтобы не вышло, как в туалете у секретарей — всё слышно за два метра до двери.       Молчание. Молчание на грани обморока. Я сдержалась, чтоб не заржать.       День только начался, а я уже пережила маленький офисный водевиль. Осталось только добавить музыкальный номер.