Часть 34

      Я остановилась у двери и замерла, как мышь перед мышеловкой. Рука зависла над ручкой, а в голове начался какой-то дешевый телесериал. Прямо передо мной мог быть решающий поворот сюжета: либо я выхожу оттуда героиней, развенчавшей коварство, либо с метафорической тряпкой в зубах и волчьим билетом на выход.       Ну и чего ты мямлишь, Катерина? — мысленно прикрикнула я на себя. — Перед смертью, как говорится, не надышишься… Заходи. Главное — не забудь, как дышать вообще.       Я постучала. Звук показался мне слишком звонким, как будто я ударила по гонгу на арене гладиаторов.       — Войдите! — раздался голос Павла Олеговича.       Мои шаги были не просто маленькими — они были почти мышиными. Я бы и на карачках вползла, если б не каблуки.       Внутри сидели два Жданова. Старший — каменный истукан. Младший — улыбается, как будто только что подложил тебе кнопку, и теперь ждёт, когда ты на нее сядешь.       — А вот и наша Катенька… — его голос капал сиропом, в котором утонула ядовитая игла. — Вы не сильно к нам спешили.       Я еле сдержалась. На лице — деловой ангел.       — Добрый день, Павел Олегович. Я заключала договор с веб-дизайнером, который будет работать над сайтом онлайн-магазина “Зималетто”.       Отчиталась чётко, как на экзамене. Хотя голос был чуть тише обычного — под хмурым взглядом Павла Олеговича даже лампа на столе казалась виноватой.       Он не улыбался. Не кивал. Просто смотрел. Смотрел так, будто я задолжала ему объяснение за всю мировую экономику. И пока я ловила в уме мантру "не начинай паниковать раньше времени", он произнес:       — Добрый день, Катерина. Пока вас не было, мы с Андреем начали разговор.       Ох ты ж... Вот и всё. Начали. А теперь меня будут заканчивать. Он сейчас скажет: "Катерина, Андрей объяснил, вы всё не так поняли, свободны".       Я уже приготовилась вежливо и достойно принять приговор, когда вдруг:       — Я ознакомился с отчетом, который вы мне предоставили…       И тут я увидела, как на лице Андрея проявляется паника. Настоящая. Не та, где он притворяется, чтобы вызвать жалость, а самая искренняя, которая у него, возможно, впервые в жизни.       Опа… Что это мы паникуем, родной? Не нравится, когда правда подползает к тебе сзади?       — И у меня появились вопросы к тебе, Андрей, — продолжил его отец. Тон был спокойный, но от этого вдвойне страшнее. Он не кричал. Он препарировал. — Что вы нам показывали на советах акционеров?       — Отчёт, — буркнул Андрей.       — Тогда почему цифры в тех отчетах так отличаются от этого? — спокойно, почти лениво, бросил Павел Олегович и с лёгким жестом кинул мою папку на стол перед сыном, как будто швырнул вызов в лицо рыцарю. Только рыцарь у нас был тот ещё, без доспехов и с мозгами из фольги.       И вот тут Андрей Палыч включил режим "а я маленький, я не знал". Он сделал круглые глаза и надул щёки, будто сейчас скажет: "Ой, а я думал, это ксерокопия фантика от “Баунти”!"       — А я почём знаю? — сказал он, уже делая ручкой в мою сторону, — Катенька, что это за цифры? Зачем вы вводите Павла Олеговича в заблуждение? Вам Сашка заплатил?       Вот тут мне реально захотелось хлопнуть его по лбу папкой. Или вазой. Или сразу обоими.       Ах, вот оно что! Отчёт с реальными цифрами — это теперь "заблуждение"? А врать на собраниях акционеров — это, значит, “альтернативная аналитика”, да? И главное, приплел Сашку. Типа он мне платит. Угу.       Я сузила глаза. И включила внутреннюю актрису. Ту самую, что могла бы взять "Оскар" за роль "Оскорбленной, но гордой".       — Как вы можете, Андрей Палыч? — прошептала я дрожащим голосом, захлопав ресницами, будто сейчас упаду в обморок прямо на ковёр. — Почему тогда, когда нужно было вытащить вас из обезьянника, вы позвонили именно мне, если настолько не доверяете?       Бинго.       Андрей вздрогнул. А Павел Олегович так резко повернулся к сыну, что у того, кажется, хрустнуло что-то в позвоночнике.       — Как интересно… — протянул он. Тянул, как кошка — момент перед прыжком. — Когда это ты сидел в обезьяннике, по какой причине, и почему я об этом ничего не знаю?       Вот и приехали, Жданов младший. Твоя личная тюрьма всплыла на свет, как пробка из шампанского — громко и в лицо.       Павел Олегович скрестил руки.       — Это как-то связано с теми слухами, что сегодня ходят по офису?       И тут у меня в голове заиграла тревожная музыка из "Челюстей" и мелькнула мысль: "Маша. Маша, ты что, язык от сердца не отключаешь?!"       Андрей дернулся, будто кто-то наступил ему на горло.       — Какие слухи? — сипло спросил он. И было видно, как он хочет исчезнуть. Раствориться в кожаном кресле. Улететь, как Фантомас.       Павел Олегович, глядя в глаза сыну, выдал прямо и холодно:       — О тебе и Малиновском. О том, что тебя видели в пятницу в гей-клубе. В платье.       Тишина. Долгая. Гробовая. Я даже услышала, как у принтера в коридоре зажевало бумагу.       Андрей вспыхнул. Сначала ушами. Потом щеками. Потом уже и до лба дошло.       — Какие слухи могут ходить обо мне и Ромке?! — взорвался он. — Мы друзья! И точка! — и бросил на меня взгляд, который должен был испепелить.       Я подняла руки — мол, ни при чём, вот честно! Моя хата с краю, я просто бухгалтер с острым слухом. Да и платье было вам к лицу, если уж на то пошло.       Вот и вся история: один — врет, другой — в шоке, третий — в шелковом, но виновата, как всегда, я. Мир прекрасен. И непредсказуем.       — Хорошо. Забудем на минуту о Малиновском, — вздохнул Павел Олегович так, будто его уже физически тошнит от того, что ему приходится вести диалог на тему “сын, платье, гей-клуб”. — Объясни тогда эти ужасные сплетни? О тебе… в платье? И обезьянник, Андрей? Эта история дурно пахнет.       Дурно пахнет? Пахнет, как шкаф с нафталином и старыми тайнами. Прямо на весь офис. Мне уже не хватало только попкорна, чтобы досмотреть эту комедию до конца.       Андрей метнул в меня взгляд, полный такой ядовитой злости, что если бы можно было убивать одними глазами, я бы уже лежала на ковре в позе "мёртвый бухгалтер". Как будто это я носилась по коридорам с плакатом "Смотрите, наш президент в платье!"       Он выдохнул, встал, как будто сейчас начнёт речь в духе "да, я виноват, но…" — и выдал:       — Я проиграл спор с Милко.       Спор с Милко? Я чуть не закашлялась от удивления, что он решил все-таки сказать правду.       Андрей нервно провёл рукой по волосам:       — По совету нашей дражайшей Катеньки, — язвительно выделил он моё имя так, что у меня под ухом зачесалось, — мы решили сэкономить на тканях и фурнитуре.       Вот и всё. Прилетела мне первая пуля. А я-то думала, он — взрослый мужчина, а не капризная баронесса в деловом костюме. Сэкономили мы, понимаешь, по моему совету. Угу. И коллекцию сам он рисовал, тоже, наверное, по моей подсказке…       Ах ты ж, петух общипанный… На меня решил всё скинуть?! Но я сделала лицо кирпичом. Ни один мускул. Ни одна эмоция. Я — Сфинкс. Я — налоговая проверка. Я — гробовое молчание в переговорке.       А он продолжал:       — Милко, когда узнал о такой подставе, заявил, что уходит. Он не мог смотреть, как его “рыбки” выходят на подиум в синтетике с рынка. Говорил, “я, как художник, не могу подвергать их такому позору”. Ну, и чтобы его уговорить остаться, я пообещал выполнить любое его условие…       Павел Олегович на секунду прикрыл глаза, видимо, молясь всем богам адекватности.       — И в чём была суть этого… условия? — спросил он уже с таким выражением, как будто догадывался, но надеялся, что это окажется чем-то безобидным. Спой, типа, "Катюшу". Сходи на корпоратив в костюме оленя.       Андрей сглотнул и мрачно выдал:       — Если коллекция провалится, я должен буду надеть платье, которое выберет Милко, и прийти в клуб… на их гей-пати.       Ба-бах. Вот и оно. Последний гвоздь в гроб репутации.       Занавес. Павел Олегович теперь точно мысленно пишет завещание на собаку и удаляет сына из всех рабочих чатов.       Жданов-старший глубоко вдохнул. И глядя на сына, сказал почти шёпотом, будто констатировал диагноз:       — И коллекция оказалась… провальной.       А я, черт возьми, с трудом удержалась от фразы “а кто б мог подумать?”, но в последний момент просто прикусила язык и скромно отвела взгляд в сторону, будто считаю количество лампочек на люстре.       — Да, — уныло кивнул Андрей, не переставая сверлить меня взглядом. Причём взглядом, которым обычно смотрят на подозреваемого в измене короны в средневековом романе.       "Предательница", — почти слышала я, как этот ярлык эхом звенит у него в черепной коробке.       Потрясающе. Всё, что я сделала — это спасла его бренд от банкротства и попу от полицейской камеры. А он уже прикидывает, в каком стиле мой портрет удобнее жечь на костре.       — Ясно, — вздохнул Павел Олегович, и голос у него был такой, как будто ему вручили счёт за лечение, а он даже не знал, что болен. — Ладно, поговорим об этом позже. Сейчас мне важно понять реальные дела в компании.       Он кивнул на мою папку, как палач на топор:       — Судя по отчету Катерины, мы находимся в долговой яме, и “Зималетто” в залоге у “Никамоды”, которая принадлежит ей же. Как так получилось?       И вот теперь начинается то, что в кино называется “момент истины”. В жизни же это просто: “момент, когда ты понимаешь, что подставка для кофе — это, оказывается, бухгалтер с критическим мышлением и полным доступом к цифрам”.       Но сыночек — упёртый, как коза в кабриолете. Опять в попытке дернуть внимание в сторону, включил "обиженного” и “я не понял".       — КАТЯ?! Что это значит?! — взвизгнул он так резко, что у меня внутренне обрушилась маленькая хрупкая башенка из терпения. А снаружи я вздрогнула. Реально. От неожиданности. Как будто меня окатили ведром ледяной воды с запахом обвинений.       Ну ничего себе, вот это поворот! Это ж я теперь виновата, что ты влез в долги, а не научился читать отчетность без картинок и стикеров?       Но не успела я даже ртом хлопнуть, как кабинет вздрогнул от грома. Точнее, от голоса Павла Олеговича:       — Андрей!       Голос — как обух по столу. Кабинет на секунду замер. Даже компьютер на столе, кажется, завис от страха.       — Прекрати этот цирк! Я тебя не так воспитывал! Наделал ошибок — будь добр отвечать! И говори правду!       Ох, мне бы попкорн, и можно было бы смотреть, как Жданов-младший идет по всем стадиям отрицания. Сейчас будет "сопротивление". Потом "депрессия". А потом, если повезёт, “покаяние”.       Андрей стал бледнеть, краснеть, снова бледнеть, покрываться пятнами, словно ему на лицо плеснули акварелью.       — Я… — начал он, но голос был уже не тот. Упал, скукожился, как шарик от дешёвой гелиевой свадьбы. — Да, мы допустили несколько ошибок. В моём бизнес-плане были неточности, которые Катя… перекрыла на первом совете акционеров, — пробубнил он, не глядя в мою сторону.       Удивительно. Меня ещё и похвалили. Подозрительно.       — Но потом, — продолжал он, — на фоне победной эйфории…       Ну конечно, победа — как первая рюмка: веселит, но потом ты без штанов и в долгах по уши.       — …мы забыли пересмотреть план, чтобы исключить те ошибки. И деньги стали утекать. Мы влезли в кредиты. Катя… хорошо умеет договариваться с банками…       О, спасибо, наконец-то признаёт, что я не только “молодая девчонка с улицы”, но и дипломат, переговорщик и финансовый жонглёр с огнем в обеих руках.       — Но долг продолжал расти. Потому что его надо гасить, а прибыль росла плохо.       Нормально так сформулировал: “плохо росла”. Как будто это не прибыль, а фикус в офисе без света.       — Мы начали искать варианты экономии. Малиновский нашел фирму в Казахстане — ткани вкусные, цены вкуснее… Но ткани оказались контрабандой. Их конфисковали в аэропорту. А деньги были уже перечислены.       Контрабанда! Прекрасно. Как будто “Зималетто” — это не модный дом, а филиал мафии. Осталось только где-то в подвале шить костюмы для мафиози с бирками “handmade in Almaty”.       — Мы тогда едва отбрыкались, чтобы не попасть в международный скандал, — продолжал Андрей уже совсем плоским голосом. — Пришлось снова думать об экономии… Вот тогда у Кати и появилась идея сэкономить на тканях и фурнитуре.       И снова здравствуйте!       Вот и момент, когда всё доброе оборачивается "она во всём виновата".       Ну давай, Андрей, напиши уже заявление в прокуратуру на меня. “Катя уговорила, Катя навела, Катя закопала.”       А Павел Олегович молчал. Просто сидел. Ни кивка. Ни вздоха. Ни реакции. Он был как глыба. Или как носороги на сафари — внешне неподвижен, но в любой момент может снести всё к чёртовой матери.       Я сидела, ощущая, как по спине ползет холодок. А в голове только одно: “Если он сейчас встанет и молча выйдет — всё, конец. Это хуже крика. Это… разочарование”.       Но нет, Жданов-старший не встал. Не хлопнул дверью. Не вышел с важным видом, как в дешевом сериале.       Он остался сидеть. Статуя. Монумент. Скрестил руки на груди и уставился на нас так, как будто мы пара попугаев, к которым ему забыли продать клетку.       — Ты так и не объяснил, — наконец сказал он, почти спокойно. Почти. — Почему ты решил заложить фирму чужому человеку.       Затем повернулся ко мне:       — Не в обиду вам, Катерина.       Ах, это вежливое "не в обиду", как сладкий соус к тухлому бифштексу. Как бы добавляет мягкости, но ты всё равно чувствуешь запах.       — Что вы, Павел Олегович, — фыркнула я, — никаких обид. Я ведь долго не соглашалась, потому что понимала, что это неправильно. И могу, в итоге, оказаться крайней.       Ну или, как говорится, "стрелочницей". Только не на рельсах, а на финансовой линии фронта. А под откос — “Зималетто”.       Андрей вздохнул. Тяжело. Так, будто собирался задуть свечи на торте разочарований.       — Я доверял Кате, — выдохнул он. — И знал, что она меня не бросит. Мы многое вместе пережили. Она была рядом. Ей предлагали огромную взятку — а она не только не взяла, но и мне рассказала!       Опа! Неожиданная промо-акция: “Катя — не только финансовый директор, но и моральный компас вашей фирмы. Срок службы — до первого уголовного дела.”       — Я прям героиня, по вашим словам! — хмыкнула я. — Это всего лишь природная честность и правильное воспитание. Хотя… это меня всё-таки подвело. Сколько месяцев я клепала липовые отчеты по вашему указанию, Андрей Палыч?       О да, я сказала это. Прямо. В лицо. И если сейчас на меня вызовут спецназ с обысками — пусть. Я уже морально готова. Даже маникюр свежий, можно и в СИЗО сойти за приличную.       — Приказ есть приказ. Да, Андрей? — вмешался Павел Олегович и вскинул бровь так, будто сейчас врежет кому-то этим жестом по носу.       И тут Жданов-младший, к моему глубокому удивлению, не стал спорить. Он только поник — как фикус, который забыли полить.       — Я… Я прекрасно осознаю, что был не прав, — сказал он сдавленно. — Должен был сразу сказать, как появились первые трудности. Возможно, вместе мы бы нашли решение, и всего этого бы не было. Но я не пришёл к тебе.       Угу, конечно. И что же тебе помешало? Стеснительность? Лунный цикл?       — Потому что хотел справиться сам. Доказать, что чего-то стою, — уже почти выкрикнул он, глядя на отца взглядом обиженного хомячка. — Ведь ты проголосовал тогда за Сашку!       И тут меня накрыло.       Батюшки. Да он же просто… обиженный мальчик! У-тю-тю, не получил машинку, и теперь устраивает саботаж по линии семейной корпорации.       Вот оно, вот почему он так Сашку ненавидит. Это же не конкуренция, не рациональность — это детская ревность в костюме от Hugo Boss. Типа “папа любит его больше”.       Я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться вслух. Но лицо держала. Всё-таки я здесь — последняя стабильная переменная в уравнении, где одни коэффициенты скачут от обиды к позору.       Папа Жданов молчал. А в этой тишине была целая библиотека: разочарование, осознание, усталость, и, возможно, первый звоночек инфаркта.       Сцена — как семейная психотерапия, но в антураже финансового фиаско и с возможностью сесть за махинации.       — Вот значит как… — протянул Павел Олегович с той интонацией, которой обычно пользуются священники на похоронах надежд.       Только без этой разочарованной ноты! — хотелось мне сказать, но я не успела. Потому что Андрей уже взорвался.       — Вот не надо включать этот разочарованный тон! — рявкнул он, и…       БАХ!       Бокал — здоровенный, дорогой, тяжёлый, как амбиции его владельца — взмыл в воздух и впечатался в стену в десяти сантиметрах от моего лица.       Я даже не испугалась — тело само включило режим «спасайся, пока не поздно». Холодный адреналин обрушился на меня с головой, как будто я прыгнула в прорубь, а не сидела в кабинете.       — Вы больной?! — взвизгнула я, вскакивая так резко, что чуть не опрокинула стул.       — Я не попал, поэтому села и заткнулась! — заорал он в ответ, как будто я — его подчинённый рекрут, а не человек, который вообще-то всё ещё спасает его задницу от полного финансового апокалипсиса.       Я застыла. Просто… замерла. В шоке. В ужасе. В каком-то сюрреалистичном оффлайн-кошмаре.       Андрей никогда, НИКОГДА не позволял себе со мной подобного. Что бы между нами ни было — ссоры, спор, холод — но вот это?.. Это уже за гранью. Это уже туда, где начинаются красные флажки, и заканчивается здравый смысл.       И тут, как настоящий глава рода, проснулся Павел Олегович.       — Тихо! — рявкнул он, словно лев в саванне, и хлопнул папкой о стол, будто в ней приговор. Или револьвер. — Катерина, пока свободны. Сходите на обед. Я вас вызову.       Вот так. Просто. Как в фильме: «Вы уволены» — но в его версии это было «Вы свободны». Мягче. Почти заботливо. Почти отечески.       Я кивнула. Сухо. Хрипло. В горле стоял ком, будто проглотила колючку.       — Хорошо, Павел Олегович, — выдавила я и развернулась. Ни взгляда назад. Только бы не заплакать здесь. Не при нём. Не при нём.       И уже на выходе, на полпути к спасению, услышала:       — Ты идиот, Андрей…       Да уж, не поспоришь, Павел Олегович. Прям в точку. Диплом идиотизма с отличием.       Но вселенная, как назло, не дала мне уйти красиво и уединенно.       Уже в приемной президента я услышала удаляющиеся шаги. Лёгкие, цепкие, как тараканы в общежитии. Я ускорилась — и, конечно же… увидела спины секретарш нашего небезызвестного женсовета.       Конечно, как без них? Святые слушательницы, обладательницы гиперслуха и острого нюха на скандалы. Почуяли, как буря сотрясает стены кабинета, и вылезли из своих нор, как на репетицию апокалипсиса.       — А ну стоять! — рявкнула я, как школьный завуч с утра понедельника.       Девочки испуганно застыли и медленно развернулись ко мне лицом.       — Катя… — пролепетала Тропинкина, уже теряя краску в щеках. — Ты не так поняла…       — Что я не так поняла? — подняла я бровь, прицеливаясь взглядом, как будто собиралась по очереди прижечь их всех правдой жизни.       — Мы… мы искали тебя, чтобы… позвать на обед, — пролепетала Амура, будто сдавала экзамен в налоговой.       — Да! — кивнула Шура, как заводной утёнок.       — Мы не хотели подслушивать, — чуть не плача, прошептала Таня.       — Но Андрей Палыч так кричал… — покачала головой Света с лицом пережившей семейную драму.       И только Маша, моя дорогая смелая Маша, решилась на главное:       — Катя, что случилось?       А я молча смотрела на них.       Словно судья, перед которым стоят не обвиняемые, а болтливые, суетливые, и всё же до боли родные бабы, которые только что слышали, как летит бокал и ломаются люди.       Ну что вам сказать, девочки? Всё как в жизни: Платье — есть. Позор — прилагается. А теперь — обед, ага.       — Воспитательный процесс, — фыркнула я, стряхивая с себя липкую пыль унижения, обиды и крошки женского совета. — Андрею Палычу не понравилось. А тебе, Маша, кстати, рот бы с мылом мыть. Несколько раз в день. Если не можешь держать язык за зубами, мой хотя бы его.       Тропинкина покраснела так, будто я её не отчитала, а лук на глазах порезала. Я посмотрела на неё без особой жалости. Нет, девочки, вы хотели быть внутри драмы — получите. Вместе с седыми волосами, бессонницей и необходимостью теперь прятаться от моего гнева.       — Я просила тебя молчать, — напомнила я. — Ты не смогла. И добавила нам всем больше седины. Особенно мне. Спасибо. И да, готовьтесь, — добавила я, уже продолжая путь к себе. — Скоро здесь всё поменяется.       — Катя, а обед?.. — встрепенулась Таня, как будто я им утренник испортила.       — Что поменяется? — икнула Амура, явно с воображением, не готовым к встряске.       — Катя?! — хором закричали, как школьницы на последнем звонке.       — Меня выставили за дверь! — вспыхнула я. — Вы сами слышали. Совет акционеров в конце недели всё разрулит. А обед? На обед у меня другие планы.       Я не слушала больше ни их воплей, ни ахов — просто пошла к себе. Почти дошла. Почти… Но у самой двери вдруг остановилась. Резкий поворот. Мозг, не понимая, что происходит, дал сбой.       Нет, Катя, не в кабинет. Не в кресло. Не в отчёты. В жизнь! В спасение! В Милко!       Мои ноги уже знали маршрут. Они вели меня туда, где меня ждала единственная здравомыслящая доза гормонов счастья в этом здании — в мастерскую Милко.       Я вошла тихо, словно шпион на миссии «Поцелуй и выживи».       — Тук-тук, — сказала я в воздух.       Внутри пахло тканями, красками и чем-то невозможным. Как будто воздух сам творит что-то прекрасное.       — Ольга Вячеславовна, вас девочки ждут, — шепнула я Уютовой.       — Да-да, уже иду, — кивнула она, а потом, хищно прищурившись, спросила: — Ты с нами?       Ой, нет, девочки, сейчас не до салатов и обсуждений. Я иду туда, где мне не задают вопросов, а просто любят.       — Нет, у меня другие планы, — улыбнулась я, почти стесняясь этой своей решимости.       — Он там, — кивнула Уютова вглубь мастерской, и глаза у неё так и заискрились. — Муза пришла.       Муза, говорите? Да я щас не только музой буду, но и антидепрессантом, антистрессом и персональным вдохновением.       — Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке.       Ольга ушла, оставив нас с его гениальностью наедине.       Милко не слышал меня. Не потому что игнорировал, нет. Просто был в своей стихии. Стоял, склонившись над столом, рисовал — и я сразу поняла: лучше не мешать. Пока.       Я подошла. Тихо. Осторожно. Каждый шаг — как подготовка к прикосновению к святыне. Не к дизайнеру — к моему Милко. Моему антидоту. Моей удаче в этом безумном зоопарке. Моему любимому мужчине…       Остановилась на секунду.       Любимый? Мамочки… И когда я успела?       Он как раз застыл над листом. Взгляд сосредоточен, рука замерла. Вот теперь. Сейчас.       Я подошла сзади и медленно обняла его за талию, прижавшись, как если бы хотела исчезнуть в нём, раствориться.       — Попался, — прошептала я в его ухо, чувствуя, как он сначала вздрогнул, а потом… расслабился.       Как будто ждал. Как будто знал. Как будто… любил.