Часть 35

      Я подошла сзади и медленно обняла Милко за талию, прижавшись, как если бы хотела исчезнуть в нём, раствориться.       — Попался, — прошептала я в его ухо, чувствуя, как он сначала вздрогнул, а потом… расслабился.       Как будто ждал. Как будто знал. Как будто… любил.       — Словила. — хмыкнул он, развернувшись в моих объятиях. На губах его играла довольная улыбка — такая ленивая, такая притягательная, что у меня внутренне всё чуть не поползло южнее диафрагмы.       Вот бы тебя вот так в карман и с собой, на случай плохих дней, истерик и особенно — совета акционеров.       — Могу я оторвать тебя от работы и пригласить отобедать с нами? — спросила я, глядя на него с той самой улыбкой, которой, если верить Уютовой, можно выиграть даже тендер у Газпрома.       — С нами — это с кем? — он прищурился, как кот, которому предложили сыр.       — Я, Саша и Кира, — хмыкнула я.       Вот так, между прочим. Как будто не три минуты назад хотела закопать себя в архиве и больше никогда не вылезать.       — А с каких это пор ты их по именам зовешь и обедаешь с ними? — подозрительно прищурился Милко, да так, что я почти услышала, как в его голове включился «режим парня, у которого крадут девушку».       Спокойно, детка. Я всего лишь спасаюсь от нервного срыва среди людей, у которых есть чувство юмора и запас валерьянки.       — Ну так я с ними пила, когда тебе ночью звонила, — пожала плечами. — У Саши был день рождения.       — И как ты оказалась в их компании? — хмыкнул он, но бровь всё-таки приподнял. Подозрительно. Почти шефски.       — А об этом я расскажу за обедом. — фыркнула я. — Всё равно не поверишь, пока не увязнешь в этом сюжете по уши.       Он закатил глаза. Мой гениальный, немного капризный, слегка собственнический, но чертовски красивый дизайнер.       — Уговорила.       И тут же — без предупреждения — поцеловал.       Ох… вот за это я тебя и люблю, Милко. Хотя и не успела признаться. И даже себе пока не призналась.       Поцелуй был медленным, мягким, как будто он собирался не просто дотронуться до моих губ, а расплавить мою душу. И получилось, между прочим.       Я чуть не растеклась лужицей — серьёзно, если бы рядом не был его стол, я бы сейчас гравитацию проверила на себе лично.       — Поужинаешь со мной сегодня? — прошептал он на выдохе, когда, наконец, оторвался от меня. А мне бы еще секунд сорок, чтобы в себя прийти.       — Я не знаю, когда освобожусь, — выдохнула я. — Очень тяжёлый день.       Настолько тяжелый, что я уже жалею, что мы Жданова из обезьянника вытащили. Надо было оставить его на воспитательную ночь.       — Расскажу на обеде. Не хочу повторяться. Очень неприятная тема, — добавила я и скривилась, будто лимон на язык попал.       — Хорошо, — кивнул он, бережно, как будто у меня стеклянное сердце. — Тогда через десять минут встречаемся у кабинета Киры?       — Идёт. Только не зависни, — кивнула я на эскиз, который он только что рисовал. Там был корсет, кружево, какое-то готическое безумие — и это всё я узнала в полсекунды.       Он чудо. Честно. Вот откуда в тебе столько идей, Милко? Это кофе или ты тайно подписан на вдохновение напрямую от вселенной?       — Ты чудо, в курсе? — спросила я, нежно касаясь его губ. — Откуда в тебе столько идей?       И всё. Стоило только дотронуться, как он тут же углубил поцелуй, прижал меня к себе так крепко, будто мы не в мастерской, а в последней сцене какой-то очень дорогой мелодрамы.       Мурашки по коже? Были.       Желание выключить весь мир? Уже возникло.       Пожар внутри? Да такой, что пришлось бы вызывать не одного спасателя, а целую смену.       А это только поцелуй.       Мамочки… что же будет, когда мы доберемся до сладкого?..       — Это ты чудо, Пушкарёва, — выдохнул Милко мне прямо в губы, глядя в глаза так, будто собирался поселиться у меня в душе на ПМЖ. — Я до сих пор не могу поверить, что ты настоящая. Но с каждым мгновением рядом с тобой я влюбляюсь все сильнее.       Ну что ж, допрыгались, Катенька. Дожила до того, что дизайнер мечты признается тебе в любви, а ты…       ...а ты стоишь, как чайник на плите, у которого крышка вот-вот отлетит. Только вместо пара — слёзы.       Сердце в груди сделало кульбит, как олимпийский спортсмен, и вдруг — теплынь. Такая, что хоть грейся руками. И, как назло, в глазах — влага. Черт, да кто включил драму? Где моя невозмутимость? Где холодная стерва, которую я столько лет растила?       Ушла. В отпуск. Без обратного билета. Видимо, в объятия Милко.       Я резко развернулась, потому что если бы он увидел, как я сейчас плаваю в сиропе чувств, он бы начал подозревать, что меня подменили на какой-то слёзный аналог из дешёвой дорамы. Хотя настоящая Пушкарева ведь такая и была.       — Я… — хотела что-то сказать, умное, уместное, сдержанное, но язык увяз в горле. — Встретимся через десять минут у кабинета Киры! — выстрелила я и выпрыгнула из его мастерской, как пробка из шампанского.       Сердце колотилось, ноги подкашивались, а голова крутилась, как на карусели.       Катя, ты что — реально влюбилась? Вот это новость. Надо срочно поговорить с собой.       Только вошла в кабинет — а там уже Ника. Вероника, мой клон ранней версии в другом теле, сидела с лицом, как будто только что увидела мою фотографию в криминальных новостях.       — Ты выглядишь так, как будто за тобой гнались… Они вызвали полицию? — испуганно спросила она.       — Что?! — переспросила я, моргнув. — Тьфу ты. Нет! Я от Милко.       Хотя да, если бы за мной сейчас гналась полиция, это было бы хотя бы проще, чем всё, что происходило последние пару часов.       — Павел Олегович позже вызовет… когда успокоит своего неадекватного сына, — буркнула я, выуживая из сумки телефон.       — Андрей Палыч тебя обидел? — спросила она уже шёпотом.       Вот прям как в мыльной опере: "Мария Ивановна, а он вас бил?..”       — Можно и так сказать, — фыркнула я. — Он разбил стакан об стену. В десяти сантиметрах от моего лица, Карл! А когда я, дура такая, ещё и посмела возмутиться, он наорал: “не попал — значит, села и заткнулась!”       Романтика. Мужчина моей мечты. Почти что Утрехтская бойня, а не обеденный перерыв.       — Ужас… — только и выдохнула Ника, прижав руку к губам, как героиня немого кино.       — Так, ладно. У меня нет времени на разговоры. — я схватила сумку, как боевое знамя. — Нужно бежать. Ты тоже выйди пообедать. Возьми Зорькина, пока он не сросся с калькулятором и не ушел в транс. Это запасной ключ, — сунула ей в руку маленький брелок. — Не потеряй, а то я тебя в этой фирме с принтером в подвале поселю.       И, не дожидаясь ответа, вылетела из кабинета, как ветер с плохим настроением и остатками слёз на ресницах.       Через две минуты я уже стучала в дверь кабинета Киры, с ощущением, что сердце у меня не в груди, а в горле застряло. Мозг шептал: «будь спокойна, Катя, будь как лёд, будь как сталь», — но тело жило по своим законам и сдало меня с потрохами. Я только занесла руку, как дверь распахнулась, и меня втянул в кабинет Саша, как ни в чём не бывало.       — Все на обеде, ждём только тебя, а ты стучать изволишь. — фыркнул он, глядя на меня снисходительно, будто я к опере опоздала, а не к разбору полётов после нервного срыва в кабинете президента.       Я в ответ только вздернула бровь, мол, «а я думала, вы по мне скучали», но, видимо, выглядела при этом не слишком грозно, потому что Сашка хмыкнул и добавил:       — Идём? Поговорим в кафе.       — Сейчас Милко ещё подойдёт, если вы не против. — постаралась я улыбнуться, как человек, у которого не трясутся руки и не болит сердце. Почти получилось.       — О, этот драматический момент! — радостно хохотнул Воропаев. — Мне даже интересно после того ночного звонка.       Всё. Я покраснела. Как спелый помидор. Как студент, забывший штаны на экзамен.       У меня до сих пор этот пьяный звонок стоит в памяти, как памятник моей безрассудности и эмоциональному аутизму. И ведь он взял трубку. И ведь выслушал.       Я только хмыкнула и опустила глаза. Нельзя краснеть при свидетелях, Пушкарёва, возьми себя в руки!       — Тогда пока ждём Милко… — затянула Кира с видом надзирателя с мягким сердцем. — …в двух словах: как прошёл разговор в кабинете президента?       Двумя словами? Хотите – «эмоциональный кризис», хотите – «стеклянная угроза».       — Могло быть и лучше. — выдохнула я, села рядом с Сашей на диван и сразу прижалась к его боку, как будто он был моей последней стабильной точкой в этом вихре безумия.       Саша тут же обнял меня, инстинктивно, сильно, крепко, по-мужски. От этого жеста мне захотелось выть, выспаться и чтобы кто-то за меня все решил.       — Андрей тебя обидел? — нахмурился он.       — Ника явно твоя судьба. — фыркнула я сквозь усталость. — Она задала мне тот же вопрос.       Кира тут же включилась:       — Кто такая Ника?       — Моя помощница. — пояснила я. — Она сегодня валяла Сашку по полу. Видимо, берёт с меня дурной пример. Ты бы видела, как он пожирал ее глазами! — хихикнула я, немного оживляясь. — А когда сообразил, что одна часть его анатомии ведёт себя, гм, самостоятельно, так вскочил, будто под ним лавочка загорелась.       — Вот язва! — зашипел Александр, но без злобы. — Да, мне понравилась Вероника. И да, я не железный! Она лежала поверх меня, и я чувствовал… всё. ВСЁ. Мужчина не может контролировать эту часть тела, если ты не в курсе!       Ха, попался. Признается, краснеет. Ну всё, теперь он наш.       — Этот день нужно внести в календарь! — захохотала я. — Александр Воропаев оправдывается! За свою мужскую физиологию!       Мы с Кирой переглянулись — и обе захихикали, как две ведьмы над котлом, в который только что плюхнули хороший кусок мужской уязвимости. Милота.       В этот момент про конфликт со Ждановыми никто даже и не вспомнил. Смех был как бронежилет. Хотя в голове всё ещё сидело эхо: «не попал — значит, заткнись»… Но я его заглушила дружеским теплом, накатом и — внезапно — лёгкой радостью. Всё-таки иногда обед с правильными людьми лечит лучше, чем валерьянка.       — Ну и где твой Ромео? — обиженно прорезался голос Саши сквозь наш безудержный смех, как ложка в кастрюле борща. — Обед, между прочим, не резиновый, а мне ещё нужно в офисе показаться.       У-у-у, драматическая пауза, скандал на кухне, обиженный герой второго плана! Прямо вижу, как его внутренний Воропаев театрально закатывает глаза, а внешний скрещивает руки на груди, как старшеклассник, которого не взяли играть Гарри Поттера.       — Надеюсь, не завис над новым эскизом. На него снизошла муза. — сказала я, потирая нос, как будто он был антенной, ловящей Милко-сигнал. — И не надо обижаться. — продолжила я и легонько пихнула его бедром. — Мы ведь шутим. Любя.       — Да, братик. Обиды в сторону. Помнишь? Один за всех… — вмешалась Кира, подыгрывая мне.       — …и все за одного! — хором воскликнули мы с Сашей, и снова расхохотались, теперь уже без повода. Смех был уже просто фоном, рефлексом, попыткой не думать о тяжелых темах.       И вот в этот момент, словно специально выверив драматургию сцены, в кабинет вплыл Милко. Да-да, именно вплыл, как суперзвезда с рекламного постера: лёгкая походка, блестящие глаза, щёки немного румяные — точно творил.       Увидев нас в компании, он улыбнулся. Увидев, что я сижу в обнимку с Сашей, улыбка дала трещину, как лёд на реке весной.       — Над чем смеемся? — весело спросил он, но брови уже опасно дернулись вверх.       Я видела эту тень сомнения. Видела, как внутри него всколыхнулся ревнивый зверёк. Как будто маленький ежик в груди прошептал: «А это что сейчас было?»       Саша тут же поднял руки в жесте "не стреляйте, я просто прохожий" и мгновенно отодвинулся, будто я была кастрюлей с кипящим супом, а он только что вспомнил, что на диете.       — Тише, Ромео. Никаких романтических притязаний. Только дружеская поддержка. — фыркнул он. — Мне моя жизнь дорога! Она ведь фурия! Я видел, на что способна эта женщина, когда злится.       — Эй! Я вообще-то здесь! — возмутилась я, но без настоящего гнева. Скорее — с той полуулыбкой, что появляется, когда тебя дразнят, но ты тайком радуешься вниманию. — Идемте обедать. Я очень хочу есть. — добавила я, напоминая себе, что желудок — не менее важный орган, чем сердце. А мой сейчас урчал громче всех.       — Конечно-конечно! — закивал Саша с видом мальчика, который наконец дождался перемены.       Я только закатила глаза. И это гроза “Зималетто”? Железный Воропаев? Ха! Балагур, а не буревестник бизнеса!       Я встала, потянулась… и тут же подхватила Милко под руку, намереваясь спокойно и по-деловому вывести его из состояния ревнивого подозрения. Но не тут-то было.       Он вывернулся из-под моей руки, как будто решил, что “в дружеском локте любви недостаточно”, и тут же обнял меня за талию, притянул к себе так крепко, что у меня чуть каблуки не оторвались от пола, поцеловал в висок, и глубоко вдохнул запах моих волос.       Я аж поплыла. Вот он, мой эндорфиновый взрыв. Мой личный Милко. Мой… любимый? Да чтоб тебя, Катя.       — Почему ты так быстро убежала? — прошептал он мне на ухо, и по спине пробежал хоровод мурашек.       Я честно. Я пыталась соврать. Сказать что-то дежурное. Но…       — Я испугалась себя. — выдохнула я так же тихо.       Он прижал меня ещё крепче.       А Саша фыркнул откуда-то сбоку, театрально громко:       — Чувствую себя лишним!       — Да, голубки. Идемте уже на обед. — подтвердила Кира, подхватывая наш хоровод и ведя нас к двери.       И пока мы шли, рука Милко всё ещё лежала на моей талии, как напоминание, что даже если мир рушится — у тебя есть он. Даже если президент швыряет стаканами — у тебя есть кому вдохнуть тебя обратно в себя. И, к счастью, в эту игру теперь играем мы вдвоём.

***

      По дороге к кафе царила такая тишина, что можно было услышать, как мысленно все считают трещины в асфальте. Даже Кира, обычно неравнодушная к пустякам, и та молчала — будто боялась спугнуть хрупкое равновесие, едва восстановленное после офисной драмы.       Саша поехал отдельно, на своей машине, с важным видом человека, у которого «миллион встреч» и «всё под контролем», хотя я-то знала — он просто хотел немного побыть один. Наверняка бурчал себе под нос и переваривал утренние события, перемежая всё это мысленным криком «Да что ж за семейка!».       Мы разместились в кафе у окна, заказали всё подряд — я была настолько голодна, что могла съесть даже фирменный суп с креветками, который всегда отдавал мне резиной. Милко, как обычно, обнял меня за талию. Его пальцы лениво рисовали на моей коже какие-то узоры, от которых в животе было ощущение, будто туда поселилась стая бабочек и начала синхронно трепетать крылышками.       Сосредоточься, Пушкарёва. Не растекайся в сироп — ты сейчас в роли информатора, а не принцессы на ручках.       Первым подал голос, конечно же, Саша. Без вступлений, без пощады, как хирург с утра:       — Ну, Катя, рассказывай. Чем тебя так расстроил наш “любимый” Андрюша?       И как же он это сказал! С таким презрением на слове “любимый”, что я едва не прыснула.       — По поводу изменений в «Зималетто» пока ничего не могу сказать. — начала я, стараясь говорить ровно, хотя эмоции всё еще били током. — То, что они будут — это уже очевидно. Но до деловых тем мы толком не дошли. Слишком были заняты… остужением неадекватного пыла Андрея.       Сделала паузу.       — Сначала он строил из себя дауна, — продолжила я с хмурым смешком, — и пытался спихнуть всю вину на меня. Глядел так, будто я лично его продала и перед этим еще подожгла. Но Павел Олегович был в ударе. Вытянул из него информацию, как зуб без анестезии.       — И что, в чём суть обиды? — нахмурилась Кира, осторожно отпивая свой капучино.       — Всё банально. — я закатила глаза. — Он просто обиженный мальчик. Расстроился, что папа на совете акционеров не проголосовал за него.       — Что? — в унисон выпалили Кира и Саша, будто я только что сообщила, что Андрей тайно возглавляет секту любителей лего и управляет корпорацией с подвала.       Саша первым пришёл в себя:       — Так вот почему он молчал? Хотел доказать, что справится без папиной протекции? — догадался он.       — Угу. — фыркнула я. — Боялся, что ты отберешь у него трон. А ты ещё, как назло, все время бродил по офису, как царь в отставке, и что-то вынюхивал. Он этого терпеть не мог.       — Я хотел всего лишь, чтобы дело отца не развалилось. — пробормотал Саша, отводя взгляд в сторону. Настоящий печальный наследник семейного бизнеса.       — Он тоже этого хотел. — вздохнула я. — Но Малиновский со своими бесконечными загулами, моделями, клубами и прочей ерундой…       И тут я осеклась. Потому что поймала на себе взгляд Киры. Твою ж…       — Прости, Кира. Я… не подумала.       Кира слегка улыбнулась. Грустно. Мягко. Взросло.       — Не надо, Катя. Я уже переболела. Уже не больно.       Как же я хотела обнять её в этот момент. Кира, у которой глаза всё ещё немного печальные, голос дрожит, но она держится. И даже шутит. Сильная. Такая сильная.       В этот момент раздался голос Милко, до этого молча сидящего рядом со мной, как воплощение тишины и тепла. Он всё это время просто обнимал меня за талию, его пальцы играли со мной как с музыкальным инструментом, и я уже не знала, что больше горит — уши или это место под его ладонью.       — А теперь можно чуть подробнее, пожалуйста? — наконец заговорил он, хрипловато, но спокойно. — Для тех, кто в этих корпоративных интригах пока ещё не купается, как вы.       Ах да. Милко. Мой художник. Он не из мира, где документы подаются в трех экземплярах и люди меряются должностями. Он из мира цвета, формы и вдохновения. И теперь этот его мир потихоньку переплетается с моим. Опасно, но… как же приятно.       — Компания в долговой яме, — буднично, почти равнодушно бросила Кира, как будто это была не финансовая катастрофа, а “молоко дома закончилось”. — Андрей заложил “Зималетто”.       И вот тут у Милко случился короткий сбой системы. Он даже отодвинулся от меня чуть-чуть, как будто опасаясь, что я сейчас достану из сумки залоговое соглашение и начну размахивать им, как флагом.       — Эээ… — протянул он, пытаясь осмыслить. — Вот этого я точно не ожидал. И кому, если не секрет?       — Мне. — ответила я с самой честной ухмылкой, какую можешь себе позволить, когда хочешь сказать "да, я та самая, что держит на привязи целую корпорацию".       Реакция была ожидаема: он аж приподнялся на месте.       — Что? Как? Что за аферу вы провернули?       О, это была долгая история. Но я попыталась вложить её в три предложения, как в резюме для суда. Голос ровный, глаза — не очень.       — Мы создали фиктивную компанию “Никамода”. Я там президент. Вложили туда сумму, полученную в виде “взятки”… через моего друга детства, Колю Зорькина. Да-да, того самого Колю, который сейчас финансовый директор “Зималетто”. Он торгует на бирже, и, надо отдать ему должное, делает это так, будто держит на привязи сам рынок. — хмыкнула я. — Он увеличил сумму раза в четыре, — пояснила я, — или в пять… сложно сказать. Коля не останавливается. Он как белка в колесе, только вместо орехов у него акции, фьючерсы и адреналин.       Милко слушал с лицом, на котором боролись восторг, тревога и лёгкий ужас. Такое лицо бывает у человека, которому только что рассказали, что его девушка может собрать ядерный реактор из подручных материалов и уже воткнула один в соседний офис.       — И что в итоге? — спросил он, пытаясь не захлебнуться всем этим. — “Никамода” дала в долг “Зималетто”, а в залог пошла сама компания?       — Ага. Но есть и другие кредиторы. Они теперь ждут, когда “Никамода” либо выплатит всё за “Зималетто”, либо сама станет банкротом. Мы подали в суд, чтобы заморозить ситуацию, и теперь это наша броня.       — То есть… ты устроила мини-кризис, чтобы выиграть время?       — Именно, — кивнула я. — Адвокаты пока тянут время, как только могут. Те ещё фокусники.       — А липовые отчёты на советах акционеров?       — Мои. Все мои. Под контролем Андрея. Но теперь, конечно, он решил сделать лицо “невинного хомячка”, мол, “Катя всё сама, я ни при чём”.       И вот тут Александр заговорил. Но не с привычным сарказмом, а холодно. Очень тихо.       — Да что ты говоришь… — его глаза потемнели, как небо перед грозой. — Андрей явно заигрался.       Я сглотнула. Было ощущение, что если бы у Саши под рукой сейчас оказался меч — он бы без вопросов пошёл в рейд за Ждановым.       — Что было дальше? — уже глухо спросил он. — Ты пришла к нам слишком расстроенной.       Вот тут мне пришлось сделать вдох поглубже. Потому что я вспомнила всё — взгляд Андрея, крик, разбитый стакан, и как осколки звенели внутри меня ещё минут пятнадцать после. Но я рассказала. Всё как было.       — Павел Олегович был разочарован. Я это почувствовала даже кожей. Андрей взбесился, и в порыве ярости разбил стакан о стену. Недалеко от моего лица. Сантиметров десять. Я, конечно, возмутилась. А он заорал на меня. Прямо при отце. Дословно: “Я не попал, поэтому села и заткнулась!”       Тишина, которая повисла после этих слов, была просто ядерной.       Саша первым нарушил её:       — Пиздец… — выдохнул он. Лаконично. Точно. Бессильно.       А Милко… он будто окаменел. Его рука, до этого такая ласковая, резко сжалась на моей талии. Я почувствовала, как гнев заполнил его до краёв. Его глаза метали молнии. И если бы сейчас рядом оказался Андрей… думаю, мой драматичный художник вполне мог бы перейти в жанр боевика.       Я повернулась к нему, мягко взяла его за лицо, заставляя смотреть на меня.       — Эй, тихо. Посмотри на меня. Всё хорошо. Он не успел ничего сделать. Я в порядке. Видишь?       Он смотрел на меня, как будто только мой голос мог вернуть ему кислород. Постепенно черты его лица стали смягчаться, гнев уступал место чему-то более хрупкому и опасному — заботе.       — Надо было оставить его в обезьяннике, — фыркнул он, наконец. — На потеху тем мужикам.       Я прыснула. Даже в ярости он был… восхитителен. И мой.