Часть 36. Андрей Жданов-1

      Понедельник. Утро. Будильник орет, как сирена на “Титанике”, когда айсберг уже вошёл в контакт.       Я — не айсберг. Я — остатки пассажира с третьей палубы, которого никто не спас.       — Ненавижу понедельники.       Первая мысль, пока боль простреливает череп, как будто в него всю ночь стучал молоточек — ритмично, методично, садистски.       Проснулся, как будто воскрес после пыток.       Голова гудит, как реактор. Во рту — как после ядерного взрыва. В душе — желание исчезнуть. А ещё… ещё одна часть тела с утренним энтузиазмом говорит: “Привет, Андрей, у нас тут праздник”.       — Бляяять…       Я лежал, как труп, уставившись в потолок, пытаясь вспомнить, где заканчивается пятница и начинается мой личный ад.       После той пятничной… эпопеи, иначе не назовёшь, я два дня не выходил из квартиры. Сидел, как раненый зверь, и заливал гордость “Хеннесси”, чтобы не орать. Не от боли, а от унижения.       Проиграл спор Милко.       Кто бы мог подумать, что он окажется прав: наша “эконом” коллекция вызывала у покупателей такой же восторг, как рваный носок на витрине.       А я, в порыве отчаяния, согласился на его условие, что если она провалится — надену то, что он выберет, и пойду в клуб на гей-пати.       Милко, этот павлин с шилом вместо совести, выбрал наряд так, что даже трансвеститы в клубе офигели от конкуренции.       Клуб. Толпа. Мужики в платьях. Я — в платье цвета жеваной фуксии. Блеск, перья, каблуки. Сцена, которую я бы сжёг, а пепел запечатал в свинцовую капсулу. А потом ещё и драка. Причём не я её начал — если что. Но Катя меня спасла. Счастье от того, что еду домой. Звонок Киры. Удар. Я понимаю весь ужас ситуации, потому что это была патрульная машина. Пытаюсь объясниться. Драка с ментами. Пиздец! Где были мои мозги? И вот обезьянник и пять извращенцев, которые сразу меня обступили и начали приставать. Звонок Кате. Моя мольба о спасении. Она появляется вместе с Милко, который даже не старается спрятать ехидство во взгляде. Меня выпустили, и я наконец попадаю домой.       Два дня я пил коньяк, не просыхая. В памяти всплыл звонок Кире с приглашением на ужин, но она, слава Богу, отказалась. Я что-то проорал в трубку и продолжил пить.       Малиновский тоже звонил, писал, даже приходил. Но я не открыл. Я еще хорошо помнил тот поцелуй в пятницу и свою реакцию на него. Мне было банально страшно, что я не смогу отбиться от друга. Что я отвечу и потом буду жалеть.       Сползаю с кровати и ползу к зеркалу.       — Это финиш, Жданов. — выдавил я сквозь зубы, разглядывая отражение.       Глаза опухшие. Волосы, как после сражения с феном в темноте. Под левым глазом — шедевр современного арта в фиолетово-синих тонах. И, конечно же, бонусом — стояк, болезненный и наглый, как будто сам Малиновский вылез из сна и нашептывал мне что-то мерзко-эротичное.       — Ссссука… — взвыл я на всю квартиру и ударил кулаком по подоконнику.       Мозг вопил: НЕ ДУМАЙ О НЁМ! НЕ ДУМАЙ! НЕ ДУМАЙ! А тело — “Слишком поздно, братан, я уже в процессе!”       Пришлось идти в душ и “снять напряжение”.       Это унизительно. Мне тридцать. Я Жданов. Мужик. Альфа-самец, мать его. А дрочу, как в 16. И на кого?! НА РОМАНА БЛЯТЬ МАЛИНОВСКОГО! На лучшего друга! Чтоб ему икалось до конца жизни!       — Вот и дожил. Официально: мой член предал меня первым.       Я с тоской уставился в зеркало.       Тоналка. Срочно. Литров пять. И, может, подделать справку, что меня избили грабители. Или стая пингвинов. Или совесть. Последняя, правда, давно уволилась по собственному.       Я застонал, смазал фингал тоналкой и, как ни в чём не бывало, нацепил свою маску “всё под контролем”.       На губах — фирменная Ждановская ухмылка. А в голове — одно:       “Если кто-то сегодня пикнет, я заору. Или расплачусь. Или заору, а потом расплачусь. Сначала наорёшь, потом наорешься — стандартный протокол.”       Понедельник только начался. А мне уже хочется пятницу.       Глубокий вдох. Глубокий выдох. Глубокая моральная травма. Поехали.       Но только я спустился вниз, как вспомнил: машины-то у меня нет. Одна — на штрафстоянке. Вторая — возле дома Киры.       Фан-тас-ти-ка.       Да я просто герой, мать его, эпоса “Унизительный уикенд” в трёх актах. Где акт первый — платье и трансвеститы, второй — драка с полицией, третий — воскресный сушняк и отсутствие транспорта. Точнее уже понедельник.       Я достал телефон, собираясь вызвать такси, но тут судьба решила, что смеяться с меня можно ещё громче. На парковке, прямо у подъезда, стоит Малиновский. Хмурый, как декабрьская ночь. Оперся на свою тачку, как гопник из люксового квартала, и смотрит на меня, будто я ему долг забыл вернуть. Или девственность.       Вот же ж…       Ну что, водитель найден. Доброе утро, унижение.       Я натянул на себя кривую улыбку — ту самую, которая обычно используется для кредиторов и родственников, к которым опоздал на свадьбу:       — Ну, привет, друг, — протянул я, делая вид, что я нормальный человек с нормальной жизнью, и не провел какое-то время в камере с пятеркой извращенцев.       — Жданов, ты телефон потерял? — буркнул Ромка, но руку пожал и даже затянул меня в объятие.       Вот этого не надо было делать.       Мой организм в его объятиях опять выдал странную реакцию. Ничего конкретного — просто жар в лице, короткое замыкание в голове и ощущение, что я опять на каблуках. Нормально, да?       — Ты чего так напрягся? — удивился Ромка, отстраняясь. — Поехали на работу? Чё-то не вижу твой Порш.       — Он на штрафстоянке, — мрачно пробурчал я, — поэтому я очень рад тебя видеть.       — А так был бы не рад? — усмехнулся он.       — Это я так, к слову. Не придирайся. Поехали, не хочу опаздывать.       — Погоди. — Он посмотрел на меня прищуренно. — Похоже, пятничный вечер прошёл не так, как ты рассчитывал? Ты из-за этого такой хмурый?       О, Рома, если бы ты знал. Я бы тебе всё рассказал… если бы не стыд, не боль, и не желание сдохнуть от позора.       — По дороге расскажу, — буркнул я, открывая дверь его машины.       — Неа, “по дороге” меня не устраивает! — возмутился Малиновский, включая свой классический “режим допроса с пристрастием”. — Мне нужна полная картина: с декорациями, актерами, спецэффектами и шлейфом блесток. Почему ты не захотел, чтоб я поехал с тобой? Я, между прочим, переживал! А я ведь знаю больную фантазию нашего Милко, и представляю во что он тебя облачил!       Я на долю секунды представил, что Ромка всё-таки поехал со мной тогда. Как он бы увидел меня в этом платье… Как стоял бы рядом… И чем бы всё могло закончиться. Содрогнулся.       — Я и без тебя прекрасно опозорился. А может, и прославился... — пробурчал я, плюхаясь в кресло и пристегиваясь.       — Злой ты, Андрюша. — надуто протянул Ромка и хлопнул себя по груди. — А я бы с достоинством защищал твою честь! С криком: “Не трогайте мою подругу! Ой… то есть… друга!”       Я уставился на него и выдал сквозь зубы:       — А потом бы и обесчестил, ага…       — Что?       — Ничего! — резко сказал я, уставившись в окно.       Господи, Ромка. Тебе бы только знать, что творится у меня в голове. Или в штанах.       — Буду иметь в виду. Надеюсь, таких приключений больше не будет. Где бы пришлось… защищать мою честь.       — М-м, ну это зря. С такими приключениями ты хотя бы живешь. А то всё работа, костюмы, костюмы, костюмы… В следующий раз я поеду с тобой. Только платье хочу выбирать сам!       — Едь, Ромка. Но только в следующий раз пусть платье будет на тебе, — пробурчал я, и, кажется, он всё-таки не услышал.       А может, и услышал. Но не подал вида.       Он завел мотор, включил музыку. Спокойный джаз. Конечно. Малиновский не нервничает — он смакует.       Я всем своим нутром чувствовал его близость, его запах — даже через кондиционер — и от этого становилось… тревожно тепло.       Зачем ты, блять, так близко сидишь? Кто тебе разрешал пахнуть вот этим вот “зверем в шелке”?       Жданов, ты перегрелся?! Где ему еще сидеть, как не за рулем?!       — Ну, рассказывай. Почему я тебя пятничным вечером даже по геолокации найти не мог? — спросил друг, выезжая на дорогу.       — Потому что геолокация стыдилась.       — Что?.. — он фыркнул, — Рассказывай всё! От и до! Я все еще удивлен, почему ты не взял меня с собой? Я ж чувствовал — добром не кончится. Милко, каблуки, платье…       — И правильно чувствовал. Я выглядел как жвачка, пережеванная трансвеститом. Платье — фуксия. Блёстки. Перья. Каблуки. Толпа гудящих мужиков.       — Ну, звучит как субботник в аду.       — Лучше бы меня туда и засунули. Потому что после клуба я въехал в ментовскую тачку.       — Что?..       — Да. Патрульку. Не специально, я просто отвлекся. Кира позвонила. И всё — удар, крики, погоны, кулаки. Один дал мне в глаз, второй хотел засунуть дубинку туда, где уважающий себя мужчина держит стержень.       — Ты что, дрался с ментами?       — Ага. Ну, как… пытался. Но после фингала особо не повыпендриваешься. И вуаля — добро пожаловать в обезьянник, Андрюша.       Он чуть не сбросил машину с дороги.       — Ты прикалываешься?       — Нет, Рома. Я сидел в камере с пятью озабоченными мужиками. Они ко мне приставали. И у меня не было сил послать их нахрен, потому что у меня отнималось чувство собственного достоинства, пока я сидел в платье и размазывал по лицу тушь.       Молчание. Только руль поскрипывал под его пальцами.       Я тяжело выдохнул:       — Катя меня вытащила. С Милко. Да, вдвоём. Катя злая, Милко довольный. Я — пыльное пятно.       — Пиздец… — выдохнул он.       — Вот именно, — буркнул я, теребя ремень безопасности, — два дня валялся дома, пил коньяк и пытался стереть этот чертов вечер в платье из оперативной памяти. Не помогло. Походу, он там уже как вирус прописался.       — А я, между прочим, тебе писал, звонил, даже приезжал, как верный пес у двери! — фыркнул Малиновский.       Я чуть не расхохотался от этой сцены в голове — Ромка в пальто, как из рекламы лосьона, с цветами и выражением «Андрей, вернись» на лице. Сдержался.       — Я был в неадеквате. Ступень “вырубить телефон и сидеть в тёмной комнате” уже была пройдена.       — Знал бы я, насколько всё плохо, притащил бы тебя в вытрезвитель лично.       — Не сомневаюсь. Ты и в ЗАГС меня однажды почти дотащил, когда я спьяну пообещал жениться на официантке.       — Она была хороша.       — И тебе бы с ней жить пришлось, потому что я бы сбежал из-под венца.       Я простонал, нащупывая виски. Голова пульсировала, как будто в ней репетирует подростковый панк-групп.       — У тебя, случайно, нет аспирина и минералки?       — Всё, как обычно, в бардачке. Служба спасения Ждановых круглосуточна.       Я открыл бардачок, и точно — бутылка минералки и аптечка, в которой была заветная таблетка. Кинул таблетку в рот, залил пузырящейся ледяной водой и застонал, потому что эта вода была лучше секса за последние два года. В этот момент неосторожно глянул на Малиновского. Он смотрел на меня. Точнее — смотрел, как я стону и пью, и глаза у него были... какие-то слишком внимательные. Вот только не сейчас. Не глючь, Жданов. Это просто дружеский взгляд. Как будто он наблюдает за котом, который уронил вазу.       Но отрефлексировать нормально не успел — подъехали к офису.       — Выпрыгивай, болезный, — хрипло сказал Рома, паркуясь. — Только учти, я жажду знать всё — от каблуков до твоей декларации войны МВД.       — Это вряд ли. — Я выскочил из машины, хлопнув дверью. — Ты не заслужил эту порцию унижения. Слишком уважаю тебя.       На входе — он. Потапкин. Тот самый охранник, который видел меня в пятницу. В платье. Словами не передать, насколько сильно мне хотелось взорвать пространственно-временной континуум, чтобы он никогда не появился на моем пути.       — Потапкин! У тебя что, совсем выходных не бывает? — гаркнул я, надеясь, что громкость моего голоса спалит его воспоминания.       — Доброе утро, Андрей Палыч! — чуть не икнул он, вытягиваясь в струнку. — Я на замене! Мой сменщик… эээ… приболел.       — Как мило. — фыркнул я, сразу поняв, что второй охранник забухал. — Жаль, что у президента компании не бывает “приболел”. Надо бы пересмотреть должностную инструкцию. — Я бросил взгляд на часы. — Секретарши уже явились в офис?       — Так точно, сэр! Только что прошли турникет!       — Без опозданий? Удивительно. Профилактический пинок — лучшее средство для женской пунктуальности. Учтите на будущее.       — Принято… сэр. — Он сглотнул.       — Тихой смены, Сергей Сергеевич.       — Спасибо, Андрей Палыч! И вам хорошего дня! Рад, что вы… эээ… вы в порядке после пятницы…       Я затормозил. Развернулся.       Он понял. Он понял, что ляпнул лишнего.       — А, ну да… Я вас не видел… ничего не помню…       — Вот и хорошо. — Медленно кивнул я и двинулся в сторону лифта.       И пусть теперь этот взгляд “ты видел меня в платье, но хочешь дожить до пенсии” преследует его до конца жизни.       Малиновский трусил за мной, как хвостик, даже не пытаясь обгонять — видно, чувствовал: утреннее настроение у меня на грани ручного огнемета. Но всё равно, как и положено надоедливому лучшему другу, рот у него не затыкался даже в лифте.       — Жданов, он что, видел тебя в пятницу в платье?       Я повернул к нему взгляд, от которого всё живое должно было увянуть. Даже кнопки в лифте, по-моему, мигнули от ужаса.       — Без комментариев! — процедил я.       — Ну Андрюша! Я же умру от любопытства!       — Удачи! — фыркнул я, и как только лифт дернулся и открыл двери, я выскочил, будто он загорелся.       А за дверьми — кадровый ад. Такое ощущение, что сюда согнали всех сотрудников, даже тех, кто по идее должен быть в отпуске, командировке или в коме. Милко не хватает для полного набора.       А вот Кира и Катя — стоят, как два стража у ворот ада, у ресепшена. Причём вместе. И переглядываются, как будто собираются запекать меня в соусе из моих же секретов. Когда это они успели подружиться?! Кто это допустил?! Так нельзя. Так... небезопасно. Катя может рассказать Кире, Кира — расстроиться, Малиновский — подлить масла в огонь, а я останусь без квартиры и почек.       Секретарши съежились под моим мрачным взглядом, как коты под ливнем.       — Доброе утро! — пропищали они хором, пытаясь слиться со стеной. Даже Потапкин выглядел бодрее.       И тут выступила Катя. С видом прокурора на смертной казни.       — На будущее, в 9:00, девочки, вы уже должны сидеть на рабочих местах и отвечать на звонки. — В голосе — лед и сталь. — Поэтому сегодня — просто предупреждение.       И так всех взглядом прошила, что я непроизвольно выпрямился.       Блин. Она что, переквалифицировалась в главу ФСБ и я не в курсе?       — А теперь: разобрали почту и по местам! — добила она.       Девочки разбежались, как тараканы после включения света. Почта летела в воздухе, каблуки стучали, одна даже уронила кофе.       Я с трудом сдержал: «Лежать! Мордой в клавиатуру!»       С Ромой переглянулись. По его лицу было видно: мы оба охренели.       — Катенька, вы волшебница, — выдал я с самой липкой, приторной улыбочкой.       Типа «не съешь — так надкуси».       — Доброе утро, дамы, — добавил Малиновский, и пошёл к Кирюше как павлин к паве. — Кира, ты как всегда обворожительна. — И целует руку, как будто не он обивал мой порог все выходные.       Не успел я окрыситься, как вспомнил: это моя невеста. Я — жених. Надо заявить права. И я пошёл в наступление. Широкий шаг, твёрдый взгляд, нацелился на губы...       — Родная…       А она увернулась. И поцелуй пришелся в щеку. В ЩЁКУ, БЛЯТЬ. Пощёчина была бы менее унизительна.       — И я рада тебя видеть, милый. — Сладенько так, как будто мне сейчас печень подрежут. И сразу — вторая пощёчина:       — А вы всегда с Ромой приезжаете вместе? Или каралулите друг друга у подъезда?       Я чуть не подавился слюной. Рома хмыкнул, поганец. А я… Я попытался запустить мыслительный процесс. Плохо получилось.       И тут… Милко.       Он вошёл, как финальный босс в боевике. Я выпрямился. Катя заулыбалась и резко уткнулась в письма. Кира — настороже. А я — чувствую, как приближается третий акт этой трагикомедии.       — Всем доброе утро! Что это здесь за собрание? — спросил он своим бархатным голосом.       — Доброе утро. Уже расходимся. — говорил я уже на ходу, прихватив за локоть Малиновского. — Кира, увидимся позже. Катя, зайдите ко мне через полчаса.       — Жданов, ты чего? — прошипел Малиновский, корчась в моих железных лапах, пытаясь освободить руку из моей хватки.       Да уж, мог бы и знать, что если я схватился — значит, всё. В унесённых ветром только стены устояли.       Но я молчал. Я ждал. Как палач в уютном офисе. Слова пришли только, когда я захлопнул за собой дверь кабинета, проверил, нет ли жучков, камер, прослушки — и выпалил:       — У меня не было малейшего желания выслушивать ехидные шуточки Милко. Удивительно, что ещё секретарши не аплодировали стоя, когда увидели меня, такого ослепительного, в клубе.       Я метался по кабинету, как тигр по клетке. Слишком трезвый, чтобы забыть. И слишком трезвый, чтоб не взбеситься.       — А они-то тут причём? — не понял Рома.       Я резко развернулся. Ошибка, брат. Смертельная.       — Потому что эти клуши были там! — взвыл я. — Маша, Шура, Амура и… Катя! В гей-клубе! Когда я, мать его, дефилировал в платье и с макияжем, как падчерица Мальвины, у которой неудачное утро!       — Хм… — задумчиво протянул Малиновский. — Им что, не хватает острых ощущений?       Он хихикнул. И мгновенно понял, что зря. Потому что мой взгляд мог сверлить бетон.       Я молча включил комп. Молча открыл почту. Молча стал смотреть в таблицы, ничего не читая. Молча игнорировал этого самодовольного идиота, сидящего напротив. Молча хотел превратить себя в пустоту.       Молчали мы минут пять.       — Жданчик… — голос у него стал такой, будто он пытается уговорить меня отдать последнюю котлету на обед. — Ты чё, обиделся? Ну прости дурака за неоправданный смех…       Я не шелохнулся.       — Ну серьёзно, Андрей! Я больше не буду!       — Ага. И меньше тоже. — буркнул я, всё же прощая этого ушастого ублюдка. Потому что, какой смысл злиться на Малиновского, если он вечно как щенок, у которого вместо языка — катастрофа?       — Само собой! — фыркнул он. — Но, Андрюш, ну ты же понимаешь: я жажду подробностей! Не заставляй меня идти к Милко… — промурлыкал он, господи, как кот в брачный сезон.       — Каких подробностей, Ромио?! — взвыл я и резко встал. — Как я опозорился?       — Ну… — Ромка сложил губки уточкой. — Почему опозорился? Жаль, ты не разрешил мне поехать с тобой… Я бы сказал точно.       И вот тут мне стало жарко. Потому что я вдруг представил его в той толпе. Рядом. Смотрит. Улыбается. И как бы там всё… могло кончиться.       — Я тебя сейчас в пеший эротический тур пошлю! — заорал я, срываясь окончательно.       А он — абсолютно невозмутимо, даже с каким-то искренним восхищением в голосе — выдал:       — С тобой — куда угодно, дорогой.       — Роооомааа! — взревел я.       И прежде чем я успел среагировать… Он оказался рядом. Слишком близко. Слишком.       И на мгновение я успел подумать: "Нет, ну это ж прикол, он сейчас скажет, что шутит, и..."       А он заткнул мне рот. Поцелуем.       Сначала я опешил. Честно. Как компьютер на «синем экране смерти».       Мозг просто отключился. А тело… Тело, тварь предательская, взяло и… расслабилось. Потому что это было, мать его, приятно. До тошноты. До мурашек. До предательства Родины.       Малиновский… целует меня. Целует как профи. Не дружески. Не в шутку. А вот так — со страстью, с нажимом, с… с языком?!       Я бы и возмутился, да рот был занят.       Я начал мычать. Потому что паника. Потому что это Рома! Рома, твою мать, Малиновский! Мой лучший друг, мой напарник по детским пугалкам и взрослым загулам!       А он, скотина, целует меня, будто это был его последний шанс. И держит крепко, как будто я — его билет в рай.       Мамочки... я же сейчас сдамся!       — Нельзя, Андрей! — заорал мой внутренний гетеросексуал.       — Но почему он такой… вкусный?! — закатил глаза мой мозг.       — Да какого хрена, Жданов?! — включилось самосознание.       И тут, будто почувствовав, что я начинаю таять, он ослабил хватку. И всё бы… всё бы могло пойти не туда, очень не туда…       Но раздался стук в дверь. Вот этот СТУК был как дефибриллятор.       — Я живой! — подумал я.       — Я не гей! — убедил себя.       — Наверное… — добавил кто-то мерзкий внутри.       — Я убью тебя, сука, — прошипел я, вырываясь из его лап и отвешивая ему подзатыльник, такой, чтоб он запомнил этот день до конца жизни.       Я пулей бросился к зеркалу, привёл в порядок волосы, одежду, вытер губы, потому что… ну, слюни. Не мои. Вернее, уже хрен знает чьи.       Стал ровно. Вдох. Выдох.       Холодный, как лёд. Спокойный, как айсберг.       — Войдите, — выдал я ровным голосом, достойным пресс-секретаря президента.       И… вошла она. Катя. С такой ехидной, самодовольной, демонской ухмылкой, что я понял всё без слов.       Она слышала.       — Развлекаетесь, мальчики? — пропела она сладко, как чай с крысиным ядом.       Я покраснел. Причём не просто покраснел. Я стал цветом своего платья из пятничного кошмара. Если бы взглядом можно было убивать — Катя уже лежала бы в уголке, свернувшись клубочком, и к ней бы выехали и священник, и патологоанатом.       Но она не моргнула. Ещё и шагнула внутрь.       — О, не обращайте на меня внимания, — продолжила она, как ни в чем не бывало. — Я всего лишь помощник руководителя. Зашла узнать, не нужно ли вам… ледяной воды? Или, может, холодного душа?       Рома фыркнул. Урод.       А я хотел провалиться в преисподнюю, желательно без возврата.       — И, кстати, — добавила она, делая ещё один шаг и будто бы снимая у нас с Ромой замеры на гробовое покрывало, — если кто-то в этом кабинете собирается идти в “пеший эротический тур”, дайте знать. Я организую экскурсию, только предупредите заранее. Чтобы не вышло, как в туалете у секретарей — всё слышно за два метра до двери.       И сказала это так буднично, будто у нас тут бордель, а не утреннее совещание.       Я хотел ответить. Что-то остроумное, победное. В стиле Жданова. Но мозг заглючило.       Это полное фиаско, Андрей…