Часть 38. Андрей Жданов-3

      — Тогда пойду отыщу Катю и закажу нам кофе. Или ты будешь чай? — спросил я у отца, стараясь держаться вежливо. Хотя внутри уже царапало, зудело, свербело и звенело на ультразвуке.       — Двойной эспрессо без сахара. Только матери не говори, а то она переживает за мое сердце, — фыркнул он.       "А оно у тебя вообще есть?" — хотелось не просто подумать, а заорать в голос, добавить табличку и вывесить на ресепшене.       Я кивнул. Молча. По-мужски. Как учил — он же. Хотя в груди уже зудело ощущение, будто я проглотил муху и она где-то в лёгком теперь решает, как устроить там вечеринку с блэкджеком.       "Не говори матери про кофе" — звучит почти как: "Не говори прокурору про обналичку". Вот у кого бы совесть попросить на прокат, хоть на пару дней? Я бы даже залог оставил.       С этими мыслями я добрел до бара, заказал два кофе — себе, естественно, капучино с карамелью, потому что хоть кто-то должен здесь себя любить — и направился в сторону отдела кадров. Катя должна была быть там еще пять минут назад. Надежда умирает последней, но я её реанимирую регулярно.       И вот она — выходит из кабинета Урядова, будто ни в чем не бывало. Как с обложки глянца, только вместо "Elle" — "Forbes". А у меня в глазах, простите, уже мелькают красные флаги, как на корриде. Внутри всё кипит. Я готов подойти и задать ей один простой вопрос: "Ты меня уважаешь?" — но выходит совсем другое.       — Катенька, вот и вы! — гаркнул я так, что даже сам от неожиданности чуть не икнул. Улыбка на лице вышла какая-то картонная, как у манекена с нервным тиком.       Ну все, приехали. Ставьте диагноз: "бизнес-невроз с осложнением на эго". И ведь понимаю, что выгляжу как истеричный босс из плохой комедии. Но остановиться уже поздно.       Надо бы в отпуск. И желательно туда, где нет людей. И офисов. И отца. На Гавайи, в вулкан, например.       — Почему я должен искать вас по всему офису?! — сорвался я на ультразвук, и рядом сидящая Татьяна подпрыгнула на стуле так, что пролила себе на колени кофе. Только её мне еще не хватало в роли жертвы эмоционального террора.       Катя сначала застыла. На долю секунды. А потом повернулась ко мне так резко и с таким выражением лица, что я внутренне приготовился ловить отповедь. Нет, не просто упрёк. Полноценный приговор с правом на апелляцию в Верховный суд.       — Андрей Павлович, смените тон, — сказала она. Голос — лёд. Северный. Прямо как у ледников в Исландии. Мне показалось, на стенах офиса заиндевело, а где-то за спиной прошелестел вьюжный ветер.       Я, честно, замер. Даже сердце сбилось на пару тактов. Она не кричала. Она не повышала голос. Она просто... судила меня. Судила, как строгая судья в очках, где на одной линзе написано «профессионализм», а на другой — «ты сейчас облажаешься».       — Если вы мой начальник, это не значит, что вы можете орать на меня без причины, — продолжила она, и в её голосе было больше внутреннего достоинства, чем у половины совета директоров. — Я была занята работой. Которую вы же мне и поручили. Я заключила договор с веб-дизайнером, который будет работать над вашим интернет-магазином. Урядов и вы скрепили договор подписью. Сейчас я отнесу копию документа и отпущу человека. А потом, разумеется, приду в кабинет.       Она сделала паузу. Многозначительную. Словно уточняла: "Я понятно объяснила? Или вам выдать памятку на холодильник?"       — Ясно излагаю свои мысли? — добила она.       Я стоял, будто меня на месте приварили. Голова гудела, эмоции метались от гнева до... восхищения? Вот ведь... Где она раньше прятала свой характер? Что это было вообще? Девочка-зефирка, вечно тихая и услужливая, вдруг рассыпалась, а изнутри — хрустальная сталь. Не женщина, а чертова матрешка с сюрпризом, и каждый слой круче предыдущего. Ты тянешь за ленточку — а там ещё один уровень сложности.       В этой женщине, мать её, тысяча граней, как у какого-нибудь бриллианта, который только что врезали тебе между глаз. Так и влюбиться можно... Господи, да я что — влюбляюсь? Нет-нет-нет! Жданов, соберись! Это не романтическая комедия, скоро совет директоров, а у тебя в кабинете отец ждет непонятно что! Убери эти сопли обратно в коробку и не роняй лицо.       — Яснее не бывает, — процедил я, и то больше сквозь зубы, как если бы жевал наждачку. Я злился. Конечно, злился. Но не на неё. На себя. За то, что вспылил. За то, что выглядел как полный мудак. За то, что... мне понравилось, как она мне огрызнулась.       — Не заставляйте нас ждать слишком долго, — бросил я напоследок, хотя это уже прозвучало не как приказ, а как... хрен его знает, нечто между «ну не обижайся» и «я всё равно старший».       Я развернулся на каблуках, как будто дефилировал по подиуму собственной неловкости, и — естественно — не удержался, кинул последний взгляд. И потому что не мог не посмотреть. Мне надо было убедиться, что это не сон. Что это правда она. Та самая, в которой я раньше видел девочку на побегушках, а теперь вижу женщину, от которой у меня сносит крышу. Она стояла, прямая, холодная, как ледяной обелиск, и смотрела на меня так, будто держит в руках протокол допроса и уже приговор написала. Я не знал, что у неё такой взгляд вообще бывает. До мурашек по позвоночнику.       И мне, твою мать, обидно. Обидно, что она на меня наехала. Обидно, что я не ответил достойно. Обидно, что я сейчас вообще об этом думаю, будто какой-то влюбленный подросток, а не взрослый мужик с должностью и репутацией.       Я влетел в кабинет, как ураган в тихую бухту. Отец сидел, потягивал кофе, будто ничего не произошло. На его лице — тот самый взгляд «я всё вижу, сынок, и мне уже жаль твою жену будущую». А мне хотелось, честно, выть. Как раненый зверь. Или хотя бы стукнуть кулаком по столу, разбить стакан... Что-то драматичное, достойное внутренней истерики.       Вместо этого я просто налил себе в стакан немного коньяка — символ утешения мужчин, которых отчитал собственный сотрудник. Залпом выпил. Глоток обжег горло, как правда.       — Ты нашел Катю? — подал голос отец, и, клянусь, в этих трех словах было больше неодобрения, чем в полчаса лекции от академика.       — Она скоро придёт, — буркнул я, отворачиваясь к окну. Вид из окна, как и вся моя жизнь, был сер и уныл.       Я снова плеснул коньяка. Медленно пил, как будто в каждом глотке искал смысл происходящего. Может, психотерапевт поможет? Хотя бы разложит по полочкам: почему я веду себя как подросток, у которого первая влюблённость. Почему я, президент компании, со стажем, с опытом, с грёбаным дипломом MBA, не могу нормально поговорить с девушкой, не превращаясь в комок нервов?       Или, может, меня кто-то проклял? Уж слишком всё пошло наперекосяк в последнюю неделю. Как будто я — герой дешёвой мелодрамы, и сейчас в комнату ворвется сценарист и скажет: «А теперь он упадёт в обморок и потеряет память». Вот и весь мой корпоративный эпос.       А может, дело в ней. Может, она не просто девочка-загадка. Может, она и есть тот пазл, которого мне всю жизнь не хватало.       Нельзя, Андрей. Нельзя тебе влюбляться.       Ты и так сейчас хрупкий, как бокал, забытый в посудомойке. Один неловкий шаг — и всё, осколки, звенящий позор и мокрые носки. А тут ещё Катя со своим «новым лицом» — боевым, собранным и каким-то… привлекательным до боли.       Нет. Не думай об этом. У тебя дела. Проблемы. Рухнувшая империя на хрупких плечах.       В первую очередь — надо вытащить компанию из той самой ямы, которую ты сам же с энтузиазмом и выкопал. Пора бы уже признать: пора, Андрюша, лечить не только финансовые дыры, но и тараканов в голове.       Может, стоит всё же наступить на свою гордость, схомячить ее без соли и попросить помощи у Саши? Ага. Только он тебе и рад помочь. Сначала обнимет, потом выжмет и выбросит, как салфетку после жирного чизбургера. А ты будешь лежать такой же смятый и жирный, только без кетчупа.       Киру надо бросать. Прямо вот так. Без рефлексий. Она, в отличие от тебя, нормальный человек, и не заслуживает быть запасным колесом в этом автосервисе имени Андрея Жданова.       А Малиновскому надо наконец сказать: «Рома, ты просто друг. Не партнер. Не “любовь всей жизни”. Просто Рома. Пойми и отпусти».       И, черт побери, что от меня хочет отец?! Телепатии у меня нет, но, судя по его взглядам — она у него есть, и он явно видит, что я на грани. Или на донышке.       Где же ты, Катя, когда ты так нужна? Хотя, может, и к лучшему, что её нет. Очередной её колкий комментарий — и я точно превращусь в психованного героя из французской драмы. Лицо в ладони, слёзы под скулой. «Mon dieu, je suis fatigué de cette vie!» (Боже мой, как мне надоела эта жизнь!) — и стакан об стену. Картинка дня.       Я сел за стол, решительно игнорируя отца, и потянулся за капучино. После коньяка — отличное комбо. Или, может, туда тоже плеснуть? Так, чтобы сразу был «Айриш-капучино». Ну а что, утро же началось отвратительно — пусть будет хотя бы вкусно.       Плеснул. Сделал глоток. Краем глаза увидел, как у отца слегка дёрнулась бровь. Вот честно — даже не знаю, что бы его больше удивило: если бы я встал на стол и начал читать рэп или если бы вдруг завел речь о чувствах.       Я уже открыл рот, чтоб выдать какую-нибудь колкость, но — спасение пришло! Стук в дверь. Аллилуйя!       — Войдите, — произнес отец холодно, как мартовский лед на капоте «Мерседеса».       И вот она.       Катя. Наша ледяная королева с папкой в руках и деловым видом. Я не удержался:       — А вот и наша Катенька… — тяну я с ядом в голосе. — Вы не сильно к нам спешили.       Она даже не посмотрела на меня. Как будто меня и нет. Только обратилась к отцу:       — Добрый день, Павел Олегович. Я заключала договор с веб-дизайнером, который будет работать над сайтом онлайн-магазина “Зималетто”.       Холодная, деловая. Всё по инструкции. Вот только её пальцы на папке чуть дрожат. Сильно нервничает. Перед ним. Не передо мной. И почему-то это злит.       — Добрый день, Катерина. Пока вас не было, мы с Андреем начали разговор, — сухо говорит отец.       Разговор. Ну-ну. Мы последние полчаса, кажется, молчали в напряженной агонии. И этот диалог можно разве что вырезать и вставить в книгу «Как неловко смотреть в глаза родственнику, который в тебе разочарован».       — Я ознакомился с отчетом, который вы мне предоставили…       И тут меня как будто током ударило.       Какой отчёт?!       Оно вот так, да?! Без предупреждения! Катя, родная, ты ж меня сейчас под фуру кидаешь! Ну не доносы же писать!       Я сглотнул. Мокро во рту стало от паники. Если он читал этот отчет — значит он всё знает. И сейчас я в его глазах… ну, мягко говоря, не «наследник престола». Скорее, администратор фитнес-клуба, потерявший абонементы VIP-клиентов.       Я бросил на нее взгляд. Нет, она серьезная, собранная, как будто так и надо. Предательница. Умница. Моя гибель в светлой блузке.       — И у меня появились вопросы к тебе, Андрей, — сказал отец, и вот тут началась жопа.       Спокойно. Очень спокойно. Именно так обычно говорят палачи перед тем, как затянуть петлю. Или как хирурги до начала операции: «Ну что, посмотрим, что у нас тут…»       Он не кричал. Он препарировал. Он был как ледяной скальпель: точный, хладнокровный и неумолимо приближающийся к моей гордой, но больной печени.       — Что вы нам показывали на советах акционеров?       — Отчёт, — буркнул я, чувствуя, как щеки уже сами по себе начинают краснеть, а руки потеют так, будто я только что вернулся с Сахары.       — Тогда почему цифры в тех отчетах так отличаются от этого?       Папка шлепнулась на стол с характерным звуком пули, пробившей грудную клетку. Черная, как моя совесть. Такая родная, такая предательская. Та самая, в которой был правдивый отчёт. И, судя по лицу отца, этот самый отчет только что испортил ему день. А мне — карьеру. Или жизнь.       Спасибо, Катюша. Просто обнял бы тебя, если бы не был так занят внутренним агонирующим воплем. Нет, правда. Такое ощущение, что мне в живот вонзили нож — медленно, с наслаждением.       Вот так просто? Ни намека, ни взгляда сочувствия, ни смс: «Андрей, прости, я сливаюсь». Хоть бы на стекле губной помадой написала «беги»… Но нет. Решила рубануть правду-матку, как в дешевом сериале. Не предупредив. Не дав мне ни секунды подготовиться.       А я? А я, как идиот, снова включаю маску: «Давайте сделаем вид, что всё под контролем».       — А я почём знаю? — изобразил я на лице праведное возмущение и надул щеки, как лягушка на взводе. — Катенька, что это за цифры? Зачем вы вводите Павла Олеговича в заблуждение? Вам Сашка заплатил?       Надо было вставить Сашку. Ну а как без него? Он же как вонючий лук в салате — не просил никто, а он всё равно там. Рыжая метка апокалипсиса!       Катя подняла на меня глаза, и я понял — капец. Сжатые губы, трясущиеся ресницы, трагедия Шекспира на лице. Сейчас начнёт рыдать, закатит глаза и упадёт в обморок. Желательно на папку с отчетом.       — Как вы можете, Андрей Палыч? — прошептала она, и я внутренне схлопнулся. — Почему тогда, когда нужно было вытащить вас из обезьянника, вы позвонили именно мне, если настолько не доверяете?       Ага. Вот и оно. Нокаут. Фаталити. Добивание мечом правды по яйцам.       Я дернулся, как под током. По щеке будто бы ударили. Даже не — по самолюбию. По остаткам репутации. А в глазах отца в этот момент загорелся интерес. О-о, начинается.       — Как интересно… — протянул он, резко повернувшись ко мне. — Когда это ты сидел в обезьяннике, по какой причине, и почему я об этом ничего не знаю?       Он скрестил руки, как прокурор перед последним словом. Смотрел не на сына. На обвиняемого. На фигуранта уголовного дела по статье «мать его, некомпетентность в особо крупных размерах».       И вот тогда, вишенка на торте:       — Это как-то связано с теми слухами, что сегодня ходят по офису?       СЛУХИ?!       У меня аж дыхание сбилось. Это уже не холодок по спине. Это была лавина. И я внизу, без шапки.       Я вцепился в подлокотники кресла, чтобы не взлететь от паники.       — Какие слухи? — сипло выдавил я, а мысленно молился: Хоть бы не про драку в «Ривьере». Хоть бы не про Киру. Хоть бы не про Изотову и ночевку Кати в каморке. Хоть бы не про посещение гей-клуба в платье. Хоть бы не про…       Блин. У меня так много «хоть бы не про»!       Но, видно, сегодня был не просто плохой день — он был личной вендеттой судьбы против меня. Отец посмотрел на меня так, будто я только что наступил ему на горло и при этом сделал это в розовых перьях.       — О тебе и Малиновском, — выдал он прямо, без подготовки, как хирург, выдирающий занозу плоскогубцами. — О том, что тебя видели в пятницу в гей-клубе. В платье.       Пауза. Такая, что даже кондиционер в кабинете замер.       А у меня в голове стучала одна-единственная мысль: “И здесь сдали…”       Кто? Когда? Зачем? Я ведь старался, мать его, вести себя прилично — ну… насколько это вообще было возможно, учитывая платье цвета жеваной фуксии, блёстки и... перья. Перья, блять!       Я почувствовал, как лицо предательски заливается жаром, и в надежде хоть как-то сохранить остатки достоинства, решил сделать ход “дурак на оскорбленном кураже”:       — Какие слухи могут ходить обо мне и Ромке?! — сорвался я, чуть ли не с пеной. — Мы друзья! И точка!       Сделал драматическую паузу и бросил на Катю такой убийственный взгляд, как будто именно она меня выдала, подвела, слила под рельсы и сверху сыпанула солью. Хотя я знал, что это не она. Катя бы не сдала. Она, конечно, злопамятная, но не до такой же степени. Наверное.       Она подняла руки в примиряющем жесте. Типа: “Я ни при чём, не ешь меня, я сладкая.” А вот и зря. Не надо было вообще открывать рот про обезьянник. Мы бы сейчас обсуждали налоги, а не кружевные платья!       — Хорошо. Забудем на минуту о Малиновском, — вздохнул отец, тяжело, как будто сдувал с души грехи всех акционеров сразу. — Объясни тогда эти ужасные сплетни? О тебе… в платье? И обезьянник, Андрей? Эта история дурно пахнет.       Пахнет? Да она воняет, как старый холодильник, забитый просроченным молоком и воспоминаниями о юности.       Мне хотелось завыть. Нет, не крикнуть. Именно завыть. Сесть на ковер и выть как побитая лайка. Всё, что накопилось — выливалось через спину: боль, раздражение, чувство несправедливости и дурацкого рока.       А в голове стучало: “Вот кто вас, суки, за язык тянул?”       Зачем я вообще спорил?! Зачем я согласился?! Зачем… я родился?       Ну что ж, ладно. Пора говорить правду.       Сел бы драматично на подлокотник кресла, но знал, что отец убьёт меня быстрее, чем я успею сесть. Поэтому просто поднялся и с мрачным достоинством выдохнул:       — Я проиграл спор с Милко.       Пауза. Тишина. Молчание гроба.       А дальше понеслось — объяснение, в котором я сам себя начинал жалеть, ругать и одновременно восхищаться своей идиотской стойкостью.       — По совету нашей дражайшей Катеньки, — добавил я с оттенком гнилой иронии, выделяя "дражайшей" особенно сладко, — мы решили сэкономить на тканях и фурнитуре. Милко, когда узнал о такой подставе, заявил, что уходит. Он не мог смотреть, как его “рыбки” выходят на подиум в синтетике с рынка. Говорил, “я, как художник, не могу подвергать их такому позору”. Ну, и чтобы его уговорить остаться, я пообещал выполнить любое его условие…       Отец медленно прикрыл глаза. Я видел, как у него подергивается уголок рта. Возможно, это была внутренняя молитва. Возможно — отчаяние. А может, просто судорога от негодования.       — И в чём была суть этого… условия? — спросил он, с видом хирурга, которому сейчас надо будет резать без анестезии.       Я сглотнул. Горло было как из наждака. Мозг шептал: “Ты кретин, Андрей. Но хоть кретин с достоинством.”       — Если коллекция провалится, я должен буду надеть платье, которое выберет Милко, и прийти в клуб… на их гей-пати.       Над головой зависла тишина. Такая… устрашающая. Как в фильмах, перед тем как кого-то убьют ложкой.       Я стоял в этой тишине, обтянутый ментальным корсетом стыда, вспоминая свое розовое платье цвета “жеваная фуксия”, меха, перья, блестки и каблуки.       Да, я был прекрасен. Как позор на двух ногах.       Жданов-старший глубоко вдохнул. В глазах у него стояло всё: и разочарование, и усталость, и отчаянная попытка поверить, что его сын — не полное… ну вы поняли. И произнёс почти шёпотом, как будто оглашал смертельный диагноз, от которого нет лекарства:       — И коллекция оказалась… провальной.       — Да, — уныло кивнул я, не переставая сверлить взглядом предательницу. Словно взглядом хотел ей телепатически передать: «Вот сейчас бы я тебя уволил, если бы ты не была гением Excel и богом банковских переговоров». А она — ну просто невыносима. Стоит, как будто ей скучно. Ещё чуть-чуть — и начнёт зевать или глазки закатывать.       — Ясно, — сказал отец с таким вздохом, будто ему только что вручили счёт за лечение, а он и не знал, что болен. Даже плечи его ссутулились. — Ладно, поговорим об этом позже. Сейчас мне важно понять реальные дела в компании.       Он кивнул подбородком на черную папку, будто это был приговор. Или… приношение Зевсу перед тем, как меня молнией прибьёт.       — Судя по отчёту Катерины, мы находимся в долговой яме, и “Зималетто” в залоге у “Никамоды”, которая, сюрприз-сюрприз, принадлежит ей же. Как так получилось?       И вот в этот момент мне захотелось просто испариться. Раствориться в воздухе. Или хотя бы получить лёгкий инсульт, чтобы экстренно увезли и не пришлось объясняться. Но нет. Мой мозг выбрал почему-то совсем другой путь. Путь громкого визга.       — КАТЯ?! Что это значит?! — взвизгнул я, да так, что отец чуть не подскочил, а Катя вздрогнула. Правда, с таким видом, будто это не её испугали, а ей сквозняк шею надул.       — Андрей! — гаркнул отец. — Прекрати этот цирк! Я тебя не так воспитывал! Наделал ошибок — будь добр отвечать! И говори правду!       Вот он, тот момент, когда ты стоишь перед человеком, который помнит, как ты в три года разбил вазу и свалил всё на кота. Только теперь ваза — это модный дом, а кот — это Катя. А на кону — не ремень, а репутация, активы и моя хрупкая нервная система.       — Я… — начал я, осознанно понижая голос. Ну, чтоб хотя бы визуально казаться более адекватным. — Да, мы допустили несколько ошибок. В моём бизнес-плане были неточности, которые Катя… перекрыла на первом совете акционеров, — пробормотал я, не глядя в её сторону. Потому что если бы глянул — точно бы в голос выругался. — Потом… на фоне победной эйфории мы забыли пересмотреть план, чтобы исключить ошибки. Деньги начали утекать. Мы влезли в кредиты. Катя… ну, она хорошо умеет договариваться с банками… — протянул я, и тут же мысленно добавил: «и с демонами, и с налоговой, и с сатаной, если надо будет». — Но долг продолжал расти. Потому что его надо гасить, а прибыль росла плохо.       Мне захотелось присесть. Или хотя бы глотнуть виски. Или обеими руками обнять голову. Но я продолжал, как на исповеди у особо строгого батюшки.       — Мы начали искать варианты экономии. Малиновский нашел фирму в Казахстане — ткани вкусные, цены вкуснее… Но ткани оказались контрабандой. Их конфисковали в аэропорту. А деньги были уже перечислены.       Тут я на секунду прикрыл глаза. Вот именно на такой момент, кажется, и говорят: «лучше бы я тогда умер». Потому что дальше — только хуже.       — Мы тогда едва отбрыкались, чтобы не попасть в международный скандал… — проговорил я уже совсем плоским голосом. — Пришлось снова думать об экономии.       Вот. Вот сейчас начинается финальный аккорд.       — Тогда у Кати и появилась идея сэкономить на тканях и фурнитуре.       Я не хотел всю вину спихнуть на Катю, честно. Но звучало это именно так — как будто я только что засунул её под автобус и сам же за руль сел. Самое отвратительное — не то, что я это говорил. А то, что… ну… это было близко к правде.       Надо было меньше прогуливать пары в универе. Меньше тусоваться на вписках, где единственным бизнесом была торговля чужими бутылками водки. Может, тогда и бизнес-планы писал бы не в стиле “Авось прокатит, часть 2”, а чуть ближе к реальности.       А отец… молчал. Просто сидел. Каменный. Глыба. Нет, хуже — вулкан. Внешне — спокойствие и дзен, а внутри уже булькает лава и готова выплеснуться мне прямиком на макушку.       Я смотрел на него, как студент-двоечник на декана перед исключением. Мол, может, хоть парой слов подбодрит? В стиле “Ну, не расстраивайся, сынок, все мы дураки поначалу”? Нет. Он меня жарил на медленном огне молчания.       — Ты так и не объяснил, — наконец сказал он, и голос у него был… ну, как будто хирург достает скальпель. Почти спокойно. Почти. — Почему ты решил заложить фирму чужому человеку.       А потом перевёл взгляд на Катю. Ну всё. Сейчас её тоже начнёт разделывать.       — Не в обиду вам, Катерина.       — Что вы, Павел Олегович, — фыркнула она, словно ей комплимент сделали, — никаких обид. Я ведь долго не соглашалась, потому что понимала, что это неправильно. И могу, в итоге, оказаться крайней.       Вот и поаплодируем даме за здравомыслие.       — Я доверял Кате, — выдавил я. — Знал, что она меня не бросит. Мы многое вместе пережили. Ей же предлагали огромную взятку — а она не только не взяла, но и мне рассказала!       — Я прям героиня, по вашим словам! — хмыкнула она с таким выражением, будто сейчас вытащит медаль «Железная леди первой степени». — Это всего лишь природная честность и правильное воспитание. Хотя… это меня всё-таки подвело. Сколько месяцев я клепала липовые отчеты по вашему указанию, Андрей Палыч?       Ну спасибо, дорогая. Прямо в печень. Да ещё и солью посыпала.       — Приказ есть приказ. Да, Андрей? — подал голос отец, и его бровь изогнулась так, будто вот-вот улетит и проткнёт меня как гарпуном.       Я поник. Без комментариев. Потому что, если честно, он был прав. Ну все же видели, куда всё катится. Я первый это видел! Но вместо “стоп-крана” я нажимал “ускорение”, как идиот в мультике, который мчится в стену и кричит “Щас пронесёт!”       — Я… Я прекрасно осознаю, что был не прав, — сказал я сдавленно, и в голосе послышался тот самый фальцет, которым я когда-то оправдывался перед мамой, разбив вазу. — Должен был сразу сказать, как появились первые трудности. Возможно, вместе мы бы нашли решение, и всего этого бы не было. Но я не пришёл к тебе.       Сказал — и будто внутрь себя заглянул. Всё это время я носил в себе этот клубок — стыда, злости, страха быть никем. Он жрал меня изнутри, выедал, как кислота. А теперь… теперь это просто вырвалось наружу.       Пауза. Тишина такая, что слышно, как у меня в висках стучит кровь.       — Потому что хотел справиться сам. Доказать, что чего-то стою, — сорвалось с губ, и голос дрогнул. Я смотрел на него — и не видел ничего. Никакой реакции. Ни боли, ни понимания. Только камень. Чёртово равнодушие, выбитое на лице, как на надгробии.       Меня трясло. Я чувствовал, как сжимается всё внутри. Это даже не гнев — это отчаяние. Как будто кричишь в пустоту, а в ответ — тишина. Папа, ты же должен был быть стеной, за которой я мог бы спрятаться, а не той, о которую я разбился.       — Ведь ты проголосовал тогда за Сашку! — вылетело, как крик души. Без прикрас, без фильтров, как есть. И в этот момент я уже не держался. Мне было больно, унизительно и страшно.       Вот оно. Пронзило. Не грудь — сердце. Глубоко. Потому что больно… Когда отец, твой чёртов образец для подражания, голосует не за тебя. Не тебе доверяет, не тебя ставит у руля. А другого. Кого угодно, только не тебя.       И теперь, когда ты на дне — даже не на дне, а в пластах ниже — в нефти, в глине, в моральном илистом болоте — он смотрит на тебя так, будто ты сам себя туда закопал и ещё флажок сверху воткнул: “Здесь лежит талант, не справившийся с задачей”.       Мне так хотелось, чтоб он сказал: “Сын, я в тебя верю”. Или хотя бы: “Давай подумаем, как выбраться”. Но он сидит. Молчит. Смотрит. Как патологоанатом на учебный экспонат.       А я сижу — растрёпанный, уязвленный, злой. Но… всё ещё надеющийся.       Вот дурак, да?       — Вот значит как… — протянул отец с той интонацией, которой обычно пользуются священники на похоронах надежд.       И вот тут меня прорвало. Всё. Хватит. Хватит этого взгляда, этих слов, этого вечно сдержанного, благородного "ты меня разочаровал, сын".       Да пошло оно всё!       — Вот не надо включать этот разочарованный тон! — рявкнул я, и будто что-то во мне окончательно надломилось. Всё: нервы, самообладание, притворство, что я взрослый мужик, а не раненый мальчишка с отцовским равнодушием в спине.       И тогда я схватил стакан и швырнул его об стену. Стекло со звоном разлетелось в дребезги, часть брызг прошлась по стене, а какая-то доля — ну да, ну да — пролетела опасно близко от лица Кати.       Пиздец. Вот и всё. Герой дня. Вышел в тираж.       — Вы больной?! — взвизгнула она, вскакивая так резко, будто под ней был не стул, а капкан.       — Я не попал, поэтому села и заткнулась! — заорал я, и только потом осознал, что сказал.       О боже. Я же не он. Не отец. Я не тот, кто кидается словами, как топорами. Или?..       И почему-то эта тишина, повисшая после, была оглушительней самого крика.       Катя застыла. На ее лице — ужас. Шок. Боль. И я тоже застыл. Мне казалось, я вижу, как в ней что-то ломается. Как трещина ползет по хрупкой фарфоровой кукле. Только это не кукла. Это человек. Это Катя.       И, честно? В этот момент мне захотелось открыть окно и сделать один шаг. дин-единственный. Просто чтобы больше не видеть её лицо. Такое… опустошенное. Такое не прощающее.       Какое же я ничтожество. Тряпка, псих, моральный инвалид с комплексами, тянущимися с детства, как хвост мертвой кометы.       Ну поздравляю, Андрей. Аплодисменты. Ты не просто облажался — ты обосрался в прямом эфире.       — Тихо! — рявкнул отец, наконец вмешиваясь, когда уже полкабинета покрыта осколками и запахом коньяка. — Катерина, пока свободны. Сходите на обед. Я вас вызову.       Она кивнула — медленно, как будто через толщу воды. Глаза стеклянные. Как у тех, кто видел войну и остался жив, но не вернулся.       Не взглянула на меня. Ни разу. А я стоял и мысленно кричал: Смотри! Скажи что-нибудь! Прокляни, ударь, но не уходи вот так — как будто я умер.       — Хорошо, Павел Олегович, — выдавила она, и вышла, словно шла не по полу, а по стеклу босиком.       Дверь закрылась.       Пустота. Могильная. Мерзкая.       — Ты идиот, Андрей… — протянул отец всё тем же своим тошнотворно-спокойным, благородно-мерзким голосом.       И знаешь что? В этот раз я не сорвался. Не закричал, не ударил, не послал. Потому что, чёрт побери, он был прав.       А я был не просто идиотом. Я был… трагическим клоуном. На арене собственной жизни. Только никто уже не смеется.       — Катерина — святая женщина, если она терпела твое поведение всё это время и не уволилась. Хотя, учитывая, что вы все вместе натворили, то она и не могла уйти, — всё ещё продолжал отец, а у меня в голове начинался натуральный шторм. Словно кто-то сжал череп руками и начал выжимать мысли, как губку.       Шум. Давление. Мутный гул, будто я нырнул в бассейн с цементом, а потом кто-то сверху кинул кирпич.       Я смотрел на отца, но не видел его. Его губы двигались, что-то выговаривали, но до меня долетал только фон, как из старого телевизора без сигнала: пиииииииии.       — Я… виноват… — каким-то чудом прохрипел я. Будто выцарапал эти слова из собственного горла ногтями.       И всё. Конец. Камень, который я годами держал где-то в груди, вдруг решил, что пора упасть. Прямо мне на легкие. Я попытался вдохнуть — не смог. Глотнул ртом воздух, но будто пытался вдохнуть через пластиковый пакет. Ком в горле раздулся до размеров футбольного мяча. Паническая атака?       Руки сами собой обвили торс. Я согнулся пополам, как сломанный манекен, и бухнулся на колени. Рассудок скакал от мысли к мысли, как белка на энергетиках: "Больно! Господи, как больно!" Тело раскачивалось вперёд-назад, как будто в детстве я опять сидел в углу в наказание. Только тогда я хотя бы знал, за что.       — Андрей! Что с тобой?! — голос отца вдруг прорезал туман. Он бросился ко мне, ухватил за плечи, встряхнул, как мешок с мукой. На его лице проступило беспокойство. — Дыши! Слышишь?! Дыши!       А потом — шлёп! — пощечина. Чистая, отцовская. Звонкая. Без злобы.       Я моргнул. Как будто рубильник в голове щелкнул. Всё ещё было хреново, но хотя бы не мутно. И в тот момент из меня вырвался звук. Всхлип. Детский, жалкий, как у заблудившегося малыша, которого забыли в супермаркете между полками с консервами.       “Нет… не перед ним… только не перед ним… Чёрт, соберись! Ну же! Ну же!!!” — орал на меня внутренний голос, но тело не слушалось. И всё. Плотина прорвалась.       Я начал плакать. По-настоящему. Не в стиле «мужская скупая слеза, красивая и трагичная». А вслух, некрасиво, с соплями и рыданиями, в которых было столько лет — страха, гнева, одиночества, усталости и тупого, животного желания: чтобы хоть кто-то обнял и сказал, что я не один.       Отец, похоже, тоже не ожидал такого поворота. Он на секунду застыл, как будто я вдруг начал говорить на латыни. А потом… обнял. Тихо, осторожно, но по-настоящему. Не как начальник. Не как судья. А как отец.       Он притянул меня к себе и стал качать, как в детстве, когда я разбил колено, или потерялся в парке, или просто испугался грозы. Его руки были сильными, теплыми, настоящими.       — Шшш… Всё будет хорошо. Мы решим все проблемы. Вместе, — шептал он.       Я вжался в его плечо и впервые за долгие годы поверил ему. Хотя бы на одну короткую секунду.       Где-то вдалеке зазвонил телефон. Один, второй. Где-то что-то пищало. Кто-то оставил сообщение на автоответчике. Голос Ромы? Возможно. Но в этот момент мне было глубоко плевать.       Потому что впервые за долгое время мой отец обнимал меня, как сына. И в его голосе звучало то, чего я так отчаянно ждал всё это время — не разочарование. Не упрек. А любовь.       Хрен с ней, с фирмой. Хрен с долгами. Всё это можно было исправить. Главное — это не потерять себя. И не потерять друг друга.