Часть 39

      После того душераздирающего разговора о сцене с Ждановым, где градус напряжения зашкаливал и норовил пробить потолок, мы наконец-то выдохнули и добрались до обеда. Горячее, острое, соленое и… такое спасительное. Никто не плакал, не бил посуду, не обвинял меня в крахе жизни — значит, вполне удачный перерыв.       Саша отбыл в Министерство — наверняка в ордене каких-нибудь бюрократических магов, чтобы на месте метлой разгрести последствия нашего весёлого утречка. А мы с Кирой и Милко покатились обратно в “Зималетто”, как три слегка опаленных, но всё ещё боеспособных огнетушителя. Обещали держать его в курсе. Ну, а как же — кто-то должен документировать этот цирк с выездом на дом.       Лифт распахнулся на нашем этаже, как сцена перед началом второго акта трагикомедии, и мне едва удалось сделать шаг, как на меня налетела Маша. В её глазах читалась тревога, драматургия, и, как всегда, лёгкий налёт кофеина с недосыпом.       — Катюша, тебя искал Андрей Палыч. И вид у него был какой-то… контуженый, — сообщила она так, будто только что объявила о начале апокалипсиса.       Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Образ контуженного Андрея Палыча в моем воображении возник сразу: он, с перекошенным галстуком, стоит посреди кабинета, уставившись в стену, и судорожно пытается вспомнить, как его зовут. И кто такие эти люди в офисе. И зачем он вообще живёт.       Кира, услышав это, закатила глаза с таким профессионализмом, что могла бы работать в театре одного взгляда. И ушла к себе, оставив меня на растерзание Маше и Милко, который стоял рядом с выражением лица “я сейчас что-то скажу, и всем будет неловко”.       — А Павел Олегович? — спросила я, чуть сбавив ироничный тон. Надо же иногда делать вид, что я серьезный сотрудник.       — Сказал, вернется через час.       — Спасибо, Маша, за информацию. И… за то, что вовремя вернулись с обеда, — добавила я, потому что, ну хоть кто-то сегодня сделал что-то вовремя.       Маша поникла и выдала тяжёлый вздох, от которого мне захотелось достать воображаемую скрипку.       — Мне нельзя сейчас терять работу. Родители… еле терпят меня, и боюсь, скоро придется искать отдельное жилье.       — Ты хочешь сказать, что они выгонят тебя из дому… с ребенком? — уточнила я, потому что мне всё же не показалось — речь шла о маленьком Егорке.       — Боюсь, они могут попытаться лишить меня родительских прав. Мама уже давно угрожает.       Я еще переваривала это, когда Милко, до этого молчаливый, как надгробие, взорвался. Вербально, конечно.       — Так может, пора перестать бегать по клубам и заняться, наконец, ребёнком?! — зашипел он, и я буквально почувствовала, как температура в помещении повысилась. — Или ты думаешь, что если будешь одеваться, как ш… — он вовремя сглотнул, — …как женщина лёгкого поведения, то на тебя клюнет нормальный мужик? Спешу открыть тебе глаза: на таких смотрят только для одноразовой связи.       Ну всё. Тишина. Даже принтер в офисе замер. Маша замерла с открытым ртом, как будто собиралась сказать что-то, но забыла, что именно. Наверное, не каждый день её так обдирают до правды.       Я вздохнула. Глубоко. С болью. Потому что да, он прав. И я устала ходить кругами вокруг этого факта.       — Маша, он прав, — сказала я мягко, как только могла. — Пересмотри свои взгляды. Если ты действительно ищешь отца для Егорки, то нужно что-то другое. Прости…       Внутри у меня боролись две эмоции: жалость и раздражение. Жалко девчонку, конечно. Но сколько можно ходить по граблям в блестках, надеясь, что в этот раз они тебя не ударят?       — Нам нужно идти работать, — подытожила я, уже развернувшись.       — Ещё раз спасибо, — бросила я через плечо, и мы с Милко пошли в сторону коридора, оставив Машу наедине с ее экзистенциальным кризисом и, возможно, дрожащими ресницами.       На душе скребло. Но это уже была не моя ответственность. Где-то в этот момент я осознала: я не всемогущее божество, спасающая заблудших овец. Я всего лишь Катя. А мне, знаете ли, иногда просто хочется выпить кофе и не тушить пожар.       — Как ты с ними общаешься? Это же просто ужас какой-то! — фыркнул Милко, словно я только что обедала в компании тараканов, а не его коллег. И прежде чем я успела хоть что-то ответить, он резко прижал меня к стене.       — Эй! Здесь ходит куча народу. И мне надо к Жданову, — слабовато возмутилась я, понимая, что выгляжу сейчас как героиня дешёвой мелодрамы: в полумраке коридора, зажатая дизайнером, который пах дорогим парфюмом и наглостью.       — Подождёт! — ухмыльнулся он.       И, глядя так, будто собирался съесть меня без гарнира, прошептал прямо в мои губы:       — А я соскучился за твоими сладкими губами.       И сразу поцеловал. Глубоко, нежно, уверенно — так, как будто всё это время мы только и делали, что репетировали этот момент. Я вцепилась в его плечи, как в спасательный круг в океане, но потом всё же вздохнула, обняла за шею, зарылась рукой в волосы и ответила на поцелуй с полной самоотдачей. На секунду забыла про всё: Жданова, работу, даже про собственное имя.       Естественно, в этот волшебный момент Вселенная решила: «Ха! Слишком сладко живёте». И в коридор, как назло, ввалился Малиновский.       Увидев, как Милко целует Пушкареву (меня, между прочим!), он завис. Буквально. Стоял, как статуя, только глаз у него начал нервно дергаться.       — Опппа! Это что ещё за номер? — выдавил он хрипло, будто только что пробежал марафон. — Милко! Ты же вроде был по мальчикам! В смысле, по мужикам!       Милко дернулся, нехотя оторвавшись от моих губ.       — Малиновский! Иди, куда шёл! — прошипел он. — Это моё личное дело!       Но Малиновского было не остановить.       — Да ладно. Я рад, на самом деле, — фыркнул он, и это «рад» прозвучало так, что хотелось вымыть уши. — Но надеюсь, внимание моделей ты на себя перетягивать не будешь! Правда, твой выбор меня пугает. Ты ж Катюшку терпеть не мог ещё на прошлой неделе! Или ты после её преображения увидел в ней тоскующую бабОчку? И решил приласкать? — он пошло поиграл бровями, словно у него только что включился режим «тупой и еще тупее».       Это было… ну, как минимум грубо. А если честно, мерзко до дрожи. И самое обидное — он говорил так, будто меня вообще нет. Как будто я не человек, а вазочка на полке.       Поэтому я, не раздумывая, влепила ему пощёчину. Не просто пощёчину — ПОЩЁЧИНУ. Чтобы слышали даже в соседнем отделе. Его голова чуть дёрнулась, а на щеке тут же начал проступать красивый, ровный, почти художественный отпечаток моей ладони.       — Ты чего, ебанулась?! — взвыл он, хватаясь за пылающую щеку.       — Ой… простите… Я просто решила вас приласкать! А то вы так складно говорите… — процедила я с самой сладкой, ядовитой улыбкой. — Закажу вам путёвку в Гондурас на пару со Ждановым! Заслужили!       Я была в ярости. Настолько, что могла бы голыми руками разорвать отчёт о продажах, а это, между прочим, документ из плотной бумаги. Всё спокойствие и удовольствие от поцелуя с Милко испарилось. Вместо этого в душе поселилась обида. Горькая, как таблетка, которую запиваешь чаем без сахара.       А обидно было не только из-за Малиновского. А потому что Милко… молчал. Он даже не удосужился сказать что-то в мою защиту. Не опровергнул. Не сказал: «Катя — это не то, что ты думаешь». Ничего.       Я вырвалась из его объятий и пошла в сторону кабинета Жданова. Даже не пошла — почти побежала. Никто меня не остановил. А внутри уже подступали слёзы. Вот уж не думала, что можно почувствовать себя такой… пустой.       Я влетела в кабинет шефа без стука — как ураган без предупреждения — и тут же врезалась в чью-то железобетонную грудь. От удара у меня аж воздух из лёгких вышибло. Если бы этот «бетонный блок» не поймал меня за талию, я бы уже красочно растянулась на ковре.       — Катя? — удивлённо произнёс Андрей, глядя на меня сверху вниз. — С вами всё в порядке? Вы выглядите так, будто за вами гнался призрак.       Я подняла взгляд — и на секунду забыла, что хотела сказать. Он выглядел… ну… мягко говоря, не ахти. Маша описала его состояние идеально: волосы — в стиле «меня разбудили и сразу взорвали», галстук перекручен так, будто его душили и передумали, глаза красные, лицо бледное, губы… даже с каким-то синеватым оттенком.       — А вы почему выглядите, как жертва вампира? — хрипло спросила я, с трудом удержав смешок. — Я вроде не замечала за Павлом Олеговичем таких… недостатков.       Он фыркнул. Потом, к моему удивлению, тихо рассмеялся — и смех получился таким усталым, что мне самой стало неловко за колкость. При этом он всё ещё держал меня в объятиях. И, судя по его лицу, отпускать не собирался. Или… не хотел.       А я уже начинала подозревать, что у меня сегодня какой-то марафон странных ситуаций: сначала в коридоре Милко, теперь — шеф, который прижимает меня к себе, как драгоценную вазу.       — Спасибо, что не дали мне упасть. Но… может, отпустите меня? — приподняла я бровь.       Он посмотрел на меня, потом — на свои руки, все еще лежащие на моей талии, и, кажется, только в этот момент осознал, что творит. Тут же резко отстранился, будто я была раскаленной сковородкой.       — Простите, — хрипло сказал он. — И… за тот стакан. И за грубые слова. Я очень виноват перед вами, Катя.       Глаза у него в этот момент были… ну, как у побитого щенка, которому дали по носу газетой и он теперь клянется, что больше так не будет. Вот как он это делает? Это же не честно!       — Вы, наверное, подумали, что я вёл себя как маленький обиженный мальчик, который приревновал отца… — продолжил он, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Ведь это, по сути, правда. Я очень расстроился, когда отец тогда проголосовал не за меня.       Он говорил так, будто вываливает из себя комок, который давил на него всё это время. И я даже чувствовала, как у него в голосе прорывается горечь.       — Я долго учился, вникал в дела компании, уже несколько лет работал бок о бок с отцом. А Сашка никогда не интересовался нашей работой, учился и работал, чтобы стать политиком, чего и достиг…       — Зачем вы всё мне это говорите, Андрей Палыч? — перебила я, потому что внутри начало становиться неудобно.       Ведь, чёрт, я и правда думала про него как про капризного мальчика, обиженного на папу. И сейчас мне казалось, что меня поймали на месте преступления — с полным карманом этих самых «предвзятых мыслей».       — Просто хочу, чтоб вы знали, что я не со зла, — тяжело вздохнул он, будто вот прямо сейчас собрался на исповедь. — Что я очень сожалею, что постоянно срываюсь на вас. Ведь я осознаю, что в последнее время стал совершенно невыносим.       — Есть такое, — кивнула я, не моргнув. Хоть бы раз он сказал что-то, с чем я не соглашусь. — Но если б я не справлялась с вашими вечными перепадами настроения, то давно ушла бы. Поэтому расслабьтесь. Вон, Малиновский за свой длинный язык по роже от меня получил с обещанием взять ему путёвку в Гондурас. Тогда я ещё была зла и на вас. Поэтому готова была брать парную путёвку. Я же обещала вам пеший эротический тур… — со смешком поиграла я бровями.       Он хрюкнул. Реально хрюкнул, как поросёнок, который в первый раз услышал, что его пригласили на барбекю в роли гостя, а не главного блюда. Но потом, видимо, мозг всё-таки подключился, и он вспомнил, при каких обстоятельствах я ему этот тур обещала. Лицо мгновенно потяжелело, взгляд стал каким-то острым, как нож в спину, а дыхание сбилось так, будто он внезапно пробежал марафон… за своей совестью.       — А что Малиновский вам успел сделать? — спросил он уже настороженно, хотя явно боялся услышать ответ.       — Просто задел мои чувства. И получил пощёчину, — отмахнулась я, как будто речь шла о чае без сахара, а не о потенциальной драке в коридоре. — В следующий раз будет думать прежде, чем говорить.       Он на секунду замолчал, а потом выдал:       — Не хотите выпить?       Я чуть не поперхнулась собственным воздухом. Обычно такие предложения он выдавал в двух случаях: когда праздновал успех… или когда собирался выдать что-то такое, после чего мне захочется напиться.       — Сегодня у нас у всех тяжелый день, — продолжил он, избегая прямого взгляда. — Пару глотков коньяка не помешает. Или хотите кофе с коньяком?       Я несколько секунд сидела, глядя на него не мигая, как кошка, которая пытается понять, нафига ей мышь подарила кусочек сыра. Какая у него игра на этот раз? Примирение? Провокация? Или он решил напоить меня, чтоб я потом подписала какой-нибудь договор, по которому обязана каждый день готовить ему борщ?       Впрочем, решила плыть по течению.       — Давайте коньяк, — кивнула я.       Жданов тут же подошёл к своему мини-бару и налил мне полбокала. Я с благодарностью приняла и сделала маленький глоток.       — Вы злитесь на меня? — спросила я, едва коньяк согрел горло. — За то, что рассказала правду вашему отцу?       — Сначала злился, — честно признался он, отпивая из своего стакана. — А сейчас… я вам даже благодарен. Что больше не будет лжи. Что больше не нужно притворяться.       Я удивлённо приподняла бровь. Вот это поворот. Но он не собирался останавливаться:       — И мы даже поговорили с отцом. После вашего ухода, если честно… меня догнала паническая атака. И я… — он замялся, глядя в бокал, будто там было продолжение его фразы, — разрыдался, как сопливый юнец.       Я чуть не подавилась коньяком. Паническая атака? Он? Этот ледяной айсберг в костюме?       — Потому что меньше всего я хотел обидеть вас, Катенька, — продолжил он, и в голосе была такая искренность, что я аж притихла. — Вы столько для меня сделали… Вы не заслуживаете такого отношения. Я полный придурок.       Я пила коньяк маленькими глотками и офигевала с каждым новым словом. У него была паническая атака после моего ухода? Он… разрыдался перед отцом? Картина в голове получилась такой сюрреалистичной, что впору было звонить Дали и просить нарисовать.       И знаете, что самое странное? Мне стало… тепло. Потому что, как бы он ни прятался за сарказмом, контролем и вечной броней, в этот момент он был настоящим. И даже немного… моим.       Фу, Катя. Сплюнь. Выбрось эти мысли к черту. Он, может, и нормальный мужик, и это прекрасно — значит, работать будет проще. А для всего остального у тебя есть Милко.       Который, кстати, не защитил тебя перед Малиновским… — ехидно заметил внутренний голос, и я мысленно дала ему подзатыльник.       — Спасибо, Андрей Палыч, на добром слове, — всё-таки сказала я. — И я рада, что вы не злитесь на меня. Мне тяжело было от ощущения, что я вас предаю. Но ещё сильнее меня достала эта липкая ложь, которой становилось слишком много вокруг.       — Я… понимаю вас как никто другой, — Андрей вздохнул так, будто с плеча пытался сдуть целый завод кирпичей. — Поверьте, мне вдвойне тяжело было смотреть, как вокруг меня всё рушится. То, что строил мой отец с другом детства. А я… похерил всё буквально за год.       Он чуть опустил взгляд, и на мгновение мне даже стало его жалко. Прекрасно. Я тут вроде как должна быть злобной ироничной Катей, а внутри уже готова пододвинуть ему плед и налить горячего чая.       — Я хочу сделать вам подарок, как компенсацию за мою грубость. Сможете принять на моё усмотрение? — спросил он, глядя на меня с тем самым выражением, от которого у нормальных женщин начинается сбой в системе.       — Вы же всё равно сделаете по-своему, — я чуть улыбнулась. — Верно?       — Верно, — хмыкнул он, залпом допивая коньяк.       Я допила свой бокал и, не успев подумать, пошла к нему. Этот перекошенный галстук на шее Жданова орал о помощи громче, чем некоторые люди.       — Дайте-ка… — я легко коснулась ткани, выпрямляя узел.       Он сначала замер, будто не ожидал, что я, страшная и независимая Катя, вдруг полезу на его территорию заботы. Но потом уголки его губ дрогнули, и он выдал мне такую теплую, почти домашнюю улыбку, что внутри у меня что-то… щелкнуло. Ловелас хренов. Ты ведь знаешь, что делаешь.       — Спасибо, Катя, — неожиданно он поймал мои руки в свои ладони и… мягко, медленно поцеловал каждое запястье.       Тёплые губы на коже — и у меня по спине пробежал табун мурашек. Прекрасно. Осталось только обнять его, накрыть пледом и объявить мужем.       — Я… принесу нам кофе, — сказала я тише, чем планировала, и выдернула руки, пока не началось что-то, за что потом будет стыдно. — А потом нужно понять, как работать дальше. Скоро вернётся Павел Олегович.       — Конечно, — он кивнул и отступил, но спустя секунду вернулся к столу с видом, будто ничего не случилось.       — Вам не помешает умыться, — заметила я, не удержавшись. — Вы всё ещё выглядите как жертва вампира, хоть от коньяка и появился румянец. И желательно закапать глаза, если у вас есть капли.       — У меня нет, — покачал он головой и снова улыбнулся. — Но мне нравится ваша забота.       Ага, нравится ему… Ещё скажи, что это ради дела.       — Ну я же всё-таки ваша личная помощница. Это моя работа, — усмехнулась я, вежливо, но с лёгким «намёком на сарказм». — Вы хоть обедали? Может, что-то принести с бара? Или заказать вам пиццу?       Андрей, слегка усталый, но всё ещё на своём фирменном «босском» уровне, пожал плечами:       — Думаю, лучше пиццу. Я со вчерашнего дня ничего не ел.       Со вчерашнего дня?! Вот честно, иногда мне кажется, что Жданов питается исключительно кофе и стрессом.       — Тогда лучше я закажу вам полноценный обед, — строго сказала я. — Не стоит портить желудок. Наберите своего друга, которого я еще не успела отправить в Гондурас, может, он тоже не обедал. То я закажу два обеда.       — Спасибо, Катя. Вы правы, — покорно кивнул он, доставая телефон. Редкое явление — Жданов соглашается без споров. Может, температура у него?       Он приложил трубку к уху:       — Ромио, ты обедал сегодня? Нет? Отлично. Катя тогда нам сейчас два полноценных обеда закажет из ресторана.       Я тут же подняла блокнот, готовая записывать.       — Спросите, что он хочет, — велела я, как будто речь шла о выборе последнего ужина перед казнью.       — Катя спрашивает, что тебе заказать, — послушно повторил Андрей. — Запечённый картофель, стейк средней прожарки, греческий салат.       Я уже почти записала всё, когда Андрей вдруг добавил с совершенно невозмутимым лицом:       — И говорит, чтоб вы что-то заказали для себя в честь извинений за его грубые слова. Он не в обиде за пощечину. Заслужил.       Я замерла с ручкой в воздухе. Что?! Малиновский и извинения — это как увидеть, что кот добровольно моет посуду. Невозможно в природе.       — Хорошо. Прощаю, пока добрая. Что благодаря вашему коньяку. — ехидно добавила я. — Это все?       Андрей хмыкнул и сухо отрапортовал:       — Она прощает тебя.       Очевидно, на том конце не выдержали: что-то буркнули, и Жданов резко помрачнел.       — Нет, я не спаивал Катеньку! Малиновский, иди в задницу! — начал он заводиться, чуть не вставая из-за стола. — Дебил! Найди другую жертву, а мою задницу оставь в покое!       И с таким театральным фырк он отключил звонок, будто смахнул назойливую муху.       Я не выдержала и рассмеялась. Смех вырвался сам — настолько нелепо он сейчас выглядел: одновременно злой, обиженный и чуть-чуть смешной, как сердитый кот, которому наступили на хвост.       А он… завис. Просто уставился на меня так, будто видел что-то из коллекции редчайших шедевров. Кажется, Жданов только что поймал себя на том, что Катенька, даже смеясь над ним, всё равно была для него — катастрофически прекрасна.       Мой смех резко оборвался, будто кто-то выдернул шнур из розетки. Я неожиданно почувствовала, как краска поднимается к щекам, и все это из-за его взгляда. Не того, привычного — строгого, с легкой тенью недовольства, — а другого… слишком пристального. Слишком личного.       — Прекратите, — прошептала я, стараясь сделать голос строгим, но получилось скорее жалобно. — Почему вы так на меня смотрите?       — Как? — он чуть склонил голову вбок, и этот хищный интерес в глазах стал только сильнее.       — Будто хотите поцеловать, — всё так же шёпотом выдохнула я, сама не веря, что это произнесла.       — А может, и правда хочу? — его голос стал низким, хриплым, и каждое слово будто медленно скатывалось с губ, обжигая. Он двинулся ко мне, и это движение было таким… ленивым, как у охотника, который уверен, что добыча уже загнана в угол.       С каждым его шагом воздух между нами густел, и у меня было чувство, что мои колени сейчас примут стратегическое решение — сдаться и сложиться пополам.       — Поздно, — выдала я, когда его лицо оказалось слишком близко, так близко, что я видела мельчайшие золотистые искры в его радужке. — У меня есть мой мужчина. Но теперь буду знать, что коньяк с вами пить нельзя.       Не дожидаясь реакции, я развернулась на каблуках, и, можно сказать, сбежала. Оставив шефа стоять в кабинете в растрепанных чувствах и… судя по выражению лица, с определенными физиологическими осложнениями в районе брюк.       "Что это только что было?!" — завизжала моя внутренняя сирена, мечась по голове и бьющимся в панике сердцем. — "Андрей Жданов только что флиртовал со мной. Хотел поцеловать. МИР, ТЫ В ПОРЯДКЕ?!"       Я чуть ли не бегом проскочила коридор, как будто за мной гнался не шеф, а налоговая.       Мысли Андрея (за кадром): "Черт… она же всерьёз думает, что могла уйти просто так. Эта девчонка… Господи, какие у неё глаза, когда она смущена. И этот дерзкий тон — сначала строит из себя стальную леди, а потом краснеет, как школьница. Я ведь и правда собирался её поцеловать. Нет, я до сих пор хочу. Только теперь — ещё сильнее. И что за «мой мужчина»? Он вообще существует или это для проформы?.. М-да, пить с ней коньяк явно опасно… Но, возможно, чертовски того стоит."