Часть 40

      Я быстрым шагом шла по коридору, один отдел сменялся другим, лица мелькали, но я никого не видела. Мне было всё равно — лишь бы добраться до своего кабинета, взять эти чертовы капли и заказать этим недомачо обед, чтобы хоть как-то закрыть вопрос.       Грудь предательски дрожала, особенно когда в голове снова всплыло всё по порядку: поцелуй Милко, издёвка Малиновского и… то, что любимый мужчина не заступился. Да уж, спасибо, обожаю этот карусель-парк эмоций.       "Хватит уже юлить, Пушкарёва! Признай честно: ты влюбилась, как школьница в старшеклассника с байком." — противный внутренний голос ехидно тянул слова. В том мире я не нашла того самого, а тут — бах! — в первый же день зацепило так, что до сих пор отпустить не могу. Неужели ради этого меня и запихнули в тело Катюхи? Чтобы, наконец, быть счастливой?       Я дернула плечом, как будто могла стряхнуть эти мысли, но они возвращались. А вдруг Милко всё-таки задумался над словами Романа? Я-то понимаю: это не Катя его интересует, это я, другая душа в этом теле. Искра между нами вспыхнула не потому, что он внезапно прозрел, а потому что я другая. А он… он, похоже, просто растерялся.       Я резко остановилась, будто врезалась в стену. Да ведь и правда! Он ненавидел Пушкарёву ещё неделю назад, а потом… появилась я. И всё поехало. Что сейчас у него в голове? Что я его околдовала? — хмыкнула я и сама же прыснула. Да, если бы я умела колдовать, я бы сейчас сидела на Мальдивах с коктейлем, а не заказывала бизнес-ланч для мужиков, которые ведут себя, как подростки в раздевалке.       "Нам просто нужно поговорить," — решила я, собирая остатки решимости в кулак, и быстро влетела в свой кабинет.       — Закажи им что-то человеческое на обед, и “Медовик” для меня, — пробормотала я Нике, которая уже открыла рот, чтоб подколоть меня. — Нет настроения.       Я уселась за компьютер, отбросила телефон, обсудив предстоящую фотосессию моделей с фотографом, и тут…       БАЦ! Дверь распахнулась так резко, что я тут же вскочила с места. В кабинет вошёл Милко.       — Погуляй полчасика, — бросил он Нике, и та, едва сдерживая ухмылку, выскользнула наружу. Оставив нас вдвоём.       Я молчала. Пусть он говорит. Мне нужно было услышать, как он оправдает своё молчание. Но потом взгляд зацепился за его руку — аккуратно перебинтованную, явно с последствиями драки. И я всё поняла.       Ох, значит, фингал Малиновского уже в пути…       — Я… хотел извиниться, — тихо сказал Милко и пошёл ко мне медленно, так будто шагал по минному полю.       Я стояла неподвижно, как загипнотизированная.       — Прости меня, — его голос дрогнул. — Я растерялся, потому что часть его слов ударила по мне. Ведь я действительно раньше почти ненавидел тебя, старался задеть побольнее, ударить словом… И я очень сожалею, что был таким мудаком. И промолчал сейчас, — он выдохнул и остановился уже вплотную, притянув меня к себе.       Я не сопротивлялась. Слушала. И внутри всё расползалось горячей, болезненной волной.       — Я хочу узнать тебя ближе, — его голос стал низким, уверенным. — Хочу познакомить тебя со своим сыном. Хочу быть рядом. Потому что впервые почувствовал тебя настоящую именно в тот четверг, когда ты упала на меня в мастерской.       "Упала"… спасибо, напомнил, как я на тебя рухнула, как мешок картошки.       — Когда я держал твою талию, ловил твоё дыхание своими губами… когда увидел целую вселенную в твоих глазах. С тех пор все мои мысли заняты только тобой. Я… влюбился. Как мальчишка.       Я судорожно вдохнула.       — Обещаю, что больше никому не позволю тебя обидеть, — его руки крепче сомкнулись вокруг меня. — Ты мне нужна. Как воздух. Простишь меня?       И вот тут у Кати внутри — целый оркестр. Одна половина души хотела растечься по нему, как мёд по горячему хлебу. Вторая — орала в мегафон: «СТОП! Ты же взрослый человек, а не девчонка с постерами группы “Звери” над кроватью!» А третья, самая ехидная, просто усмехнулась: «Ну что, Катюха, околдовала. Ведьма ты всё-таки или нет?»       — Я… простила тебя почти сразу, — выдохнула я, не отрывая от него взгляда. Голос звучал мягче, чем я ожидала сама от себя. — В итоге я пришла к тому же выводу, что ты элементарно растерялся.       Он напрягся, но слушал.       — Ведь Малиновский, как бы ни было обидно это признавать, прав, — продолжила я и с трудом сглотнула. — Искра между нами появилась слишком неожиданно. А учитывая, что раньше ты предпочитал в основном мужчин, то вообще поразительно.       Ну да, Катя, отлично! Так и надо: в момент признаний напомнить мужику, что он вообще-то раньше был фанатом другой команды. Гениально.       — И я настолько быстро вплавилась в тебя, — сама себе удивилась, что так сказала, — что просто больше не представляю жизни, где нет тебя. Я хочу быть с тобой. Хочу познакомиться с твоим сыном. И никогда вас больше не отпускать. Без тебя больно дышать.       Я говорила, а он молчал и смотрел. Его глаза блестели так, что сердце у меня забилось сильнее. О чем ты думаешь сейчас, Милко? Ты всегда такой загадочный, что меня это сводит с ума.       Вместо ответа он неожиданно подсадил меня на стол, и прежде чем я успела возмутиться, сам устроился между моими ногами. Юбка предательски задралась, открыв всё то, что обычно прячется под строгим дресс-кодом. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.       — Ты так прекрасна… — прошептал он низким голосом, и у меня по коже побежали мурашки.       А потом он накрыл мои губы поцелуем — резким, требовательным, жадным. Не оставил мне шанса опомниться, только раствориться в этом напоре. Его язык двигался так умело, что я едва не застонала.       Я обняла его за шею, пальцы сами вплелись в его волосы, чуть потянув их. Милко отозвался рыком, глубоким и таким животным, что внутри меня всё сжалось. Поцелуй стал еще жарче, а его руки жадно блуждали по моему телу, приятно сжимая бёдра.       "Чёрт, вот сейчас точно всё выйдет из-под контроля…"       И в этот момент зазвонил телефон. Мы оба застонали от разочарования.       Я метнула взгляд на экран — ну конечно, сейчас будет самое неподходящее время в моей жизни.       — Да что ж за день-то такой, — прошипела я, но всё же ответила: — Алло?       Милко при этом хитро усмехнулся и, не отрываясь, переключился на мою шею. Его губы жгли кожу, язык скользил по чувствительным местам, а руки — о, боже! — стали медленно подниматься вверх по моим ногам.       — Катя? — раздался в трубке голос Маши. — Ты в порядке?       Нет, Маш, я не в порядке! У меня тут Милко пытается сделать из меня музыкальный инструмент! Но спасибо, что спросила.       — Да-да, — пролепетала я, голос был хриплый, будто я курила всю ночь. — Что-то срочное?       — Здесь курьер пришёл с ресторана. Куда его отправлять?       Я уже собиралась спокойно ответить, но тут Милко, гад, сжал зубами нежное место на моей шее и одновременно дошёл рукой до кромки чулков.       Из меня вырвался стон — прямо в трубку.       — Чеееерт… — выругалась я, и Маше этого было более чем достаточно.       — Катя?! — в ее голосе слышалось удивление и подозрение.       А у меня дыхание сбилось окончательно. Потому что в тот же момент его пальцы добрались до кромки трусиков и начали нежно гладить, сводя с ума.       — Там где-то… Ника должна быть, — выдавила я, хватая воздух ртом. — Пусть проведёт курьера к Жданову. Пожа-а-а-аалуйста…       Милко только довольно усмехнулся и сильнее прижал меня к себе.       — Катя, ты с Милко, что ли? — ехидный вопрос Маши долетел до меня, как нож.       Я прикрыла глаза. Ну всё. Минус репутация. Теперь в офисе меня будут обсуждать даже стены.       Поэтому я разозлилась и резко оттолкнула Милко, хмуро глядя на его наглое лицо. Он даже не думал смутиться или извиниться. Нет, конечно. Этот мужчина явно из той породы, у которых чувство вины напрочь отсутствует, а вместо совести встроен встроенный турбоускоритель обаяния.       — Маша, если ты мне друг, то будешь молчать, — ледяным тоном произнесла я в трубку. Да, именно так — ледяным. Мой голос в тот момент мог бы кондиционировать целый офис. — Если я хоть краем уха услышу слухи о себе, поверь, ты пожалеешь, что вообще рот открыла.       Маша что-то промычала в ответ, но я уже почти не слушала. Внутри у меня бурлило — злость, раздражение, стыд и ещё что-то такое… опасно тёплое, чего я отчаянно не хотела признавать.       — Пусть Ника проведёт курьера к Жданову и возвращается на своё место. Я сейчас подойду к шефу, — процедила я, пытаясь не сорваться.       — Хорошо, Катя. Я тебя услышала, — сипло ответила Тропинкина.       — Очень на это надеюсь, — отрезала я и с явным облегчением положила трубку.       Тишина. И этот — передо мной. Стоит, ухмыляется, как будто не он сейчас чуть не довёл меня до публичного оргазма в прямом эфире телефонного разговора.       — И что это было? — спросила я, сжав руки в кулаки, чтобы не дать волю инстинктам.       — А что тебе не понравилось? — лениво улыбнулся Милко. И снова — наглец! — обнял меня, прижимаясь губами к виску. Его дыхание было горячим и щекотало кожу.       В голове мелькнула мысль: вот он, самый бесполезный навык женщины — хотеть придушить и поцеловать одновременно.       — Мне тяжело держать себя в руках, — хрипло сказал он. — У меня ощущение, будто я знал тебя раньше. Как будто… мы давно не виделись. Прости, если мое поведение тебя оскорбило.       Да уж, прости, если я чуть не раздел тебя в офисе. Прости, если ты теперь хочешь повторить. Мило, черт возьми.       — Всё нормально, — выдохнула я. И — о, позор на мою голову — мурлыкнула. Реально мурлыкнула. — Мне нравится то, что ты делаешь.       Пока мой разум в панике кричал «заткнись!», тело предательски наклонилось ближе, губы нашли его шею. Он пах дорого, терпко, с нотками кофе и чего-то мужского, необъяснимо опасного.       — Но Маша — это Маша. У неё язык без костей, — пробормотала я, стараясь хоть как-то вернуть себе остатки здравого смысла.       — Знаешь, — тихо сказал Милко, глядя на меня снизу вверх, — ты красиво поставила её на место.       — Правда? — Я приподняла бровь, почти довольная, как кот, который наконец поймал мышь.       — Кажется, я ещё сильнее возбудился от твоего ледяного голоса и яростного взгляда, — добавил он уже смущённо, но, судя по глазам, совершенно серьёзно.       Я закатила глаза. Отлично. Значит, теперь я не женщина, а его личный фетиш «холодная ведьма с убийственным взглядом».       А Милко в этот момент думал: Вот и всё. Пропал. Эта женщина сначала меня убьёт, потом воскресит, потом снова убьёт. И я, идиот, буду счастлив.       — Кажется, кто-то недавно обещал мне джакузи, клубнику и шампанское… — промурлыкала я, прижимаясь к его шее и чувствуя, как его кожа дрожит под моими губами. Господи, если бы стены умели краснеть — наш офис уже бы горел от стыда.       Милко застонал так тихо, будто пытался не выдать себя перед невидимой аудиторией, а его ладони скользнули мне по спине вниз, задержались на талии и решительно устроились на бёдрах.       — Вечером предлагаю поужинать в ресторане… — начал он, едва дыша.       — Давай возьмём что-то на вынос, — перебила я, глядя прямо в глаза. — Хочу, чтобы были только ты и я. Без официантов, без света, без обязательных “приятного аппетита”.       Он улыбнулся. Тихо, тепло. Вот просто улыбнулся — и всё. А у меня моментально снесло крышу. Сколько там градусов плавления у человека? Вот у меня сейчас было плюс сто пятьдесят.       — Тогда так и поступим, — кивнул он. — Но скажи, где ты уже успела испить коньяка? Жданов извинения просил?       Я закатила глаза, вспоминая наш “дипломатический” разговор.       — Типа того. Лучше бы не пытался. Хотя нам обоим тот коньяк пошел на пользу — он расслабился, я перестала злиться, и в итоге оба выглядели, как герои дешевого французского романа. Только он выглядел, как жертва вампира.       — Дай угадаю. Он к тебе клинья подбивал? — прищурился Милко, и я почти услышала, как у него внутри щелкнула ревнивая пружина.       — Это так предсказуемо? — я изогнула бровь.       — Катя, — вздохнул он, — да у этого мужлана вечный взгляд “я сейчас спасу тебя от твоей юбки-карандаш”.       Я прыснула со смеху.       — Расслабься. Я ему сказала, что занята.       — Это его не остановит, — пробурчал Милко. — Особенно когда узнает, кем занята.       — И что ты предлагаешь? — прошептала я, подаваясь вперёд.       Между нами было столько воздуха, сколько в сдутом шарике.       — Я…       И тут, конечно же, как в плохих сериалах, в дверь постучали. Три коротких удара — как выстрелы в романтику.       Вошла Ника. И если бы взгляды могли убивать, то нас обоих уже несли бы в морг, потому что ее глаза сказали всё: «Фу, вы что тут вообще делаете?»       Растет девчонка!       — Андрей Палыч ждёт. Роман Дмитрич ходит с фингалом. Павел Олегович вернулся с обеда, — отчеканила она, как сержант на плацу, и театрально закатила глаза.       — Отлично, — выдохнула я, будто ничего не случилось, и отлипла от Милко. Поправила волосы, юбку, губы, душу. Всё. — Пора поработать.       — Увидимся вечером, — усмехнулся Милко, и перед тем как уйти, всё-таки успел коснуться моих губ быстрым поцелуем. О, наглец. И исчез, оставив после себя запах кофе, духов и полного разрушения внутренней концентрации.       — Ты что с Машей сделала? — подала голос Катя 1.0. — Она сидит на ресепшене с таким лицом, как будто видела апокалипсис.       — Просто напомнила, что у меня тоже есть темная сторона, — фыркнула я, подхватывая капли для шефа. — Пусть меньше языком треплет. Задолбала, если честно. Только и умеет, что проблемы на ровном месте создавать.       — Да, — протянула Катя 1.0. — Особенно, если начнёт рассказывать, где именно дизайнер держал свои руки, когда я вошла.       — Молчи, пожалуйста, — простонала я, закатывая глаза. — Я и без тебя в коме чувств.       Схватив блокнот, телефон и капли, я вылетела из кабинета — на подкашивающихся ногах, но с видом женщины, у которой всё под контролем. Ну или почти.       Я снова летела по коридору, как будто за мной гонится налоговая инспекция, а не куча рабочих дел. Сердце барабанило так, будто репетировало марш, в голове — одно желание: добраться до кабинета шефа и лицезреть результат утренних баталий.       Постучала, вошла — и сразу всё стало понятно. Малиновский. Синяк — такой аккуратный, почти художественный. Этот бюрократический офис вдруг напоминал сцену из мелодрамы: кроваво-голубой акцент под глазом, и в нём — целая история.       Внутренний хищник (да, у меня он есть; зовут его Кошка-Месть) мурчал от удовольствия. Хочется морального удовлетворения? Получите — распишитесь.       — Роман Дмитрич, вы где это такую красоту приобрели? Уснули за столом и упали на тумбочку? С дверью не нашли общий язык? Или Шурочка не оценила ваш флирт? — звучало у меня так невинно, будто я спрашивала дорогу в столовую. Но взгляд говорил совсем другое: «Я знаю всё».       Он прижал пальцы к синяку и хмуро буркнул:       — Где приобрел, больше не раздают.       И тут я не удержалась — подложила в ответ лёгкую соль:       — Тогда советую закупиться тональником и взять мастер-класс у нашего любимого шефа.       Этими словами я целилась прямо в домашнюю репутацию Андрея. И эффект был мгновенным: Жданов, который за последнюю неделю и так ходил с натянутой улыбкой, внезапно поперхнулся кофе. Представь: кофе вылетает, брови вверх, лицо краснее помидора — геометрия публичного конфуза в лучшем виде.       — Андрей? — спросил Павел Олегович, и голос у него был таким, будто он только что обнаружил на своей даче медведя в тапочках. — Ты еще и подраться с кем-то успел?       — Катя, вы хотите моей смерти? — шёпотом спросил Андрей, голос у него был таким, будто он только что понял, что купил билет в первый ряд на собственную драму без репетиций.       — Боже, упаси! Нам еще компанию из долгов вытаскивать. Умирать пока рано! — отрезала я, и тон получился одновременно серьезный и елейно-ироничный. Потому что где-то между «спасать компанию» и «не умирать» прячется весь мой рабочий стиль.       Андрей, наверное, был настолько ошарашен, что поперхнулся снова — на этот раз, похоже, слюной. И это было прекрасно: паника, самозащита, но никакого покаяния в глазах. По его взгляду читалось только одно: Понял. Но не раскаюсь.       Я про себя улыбнулась широко: месть сделала своё дело — эстетическая и воспитательная. Маленькая победа дня. Осталось только вернуться в реальность: у нас долги, клиенты, отчёты. И, да — ещё одна великолепная история в офисный фольклор.       — Так, ладно. О драках поговорим потом, — спокойно, но твёрдо сказал Павел Олегович. — Сейчас нужно поработать.       Это прозвучало так, будто “драки” — пункт из ежедневного плана. Типа: кофе, отчёт, подраться, совещание.       — Я разговаривал с Кристиной. Она будет в Москве в четверг. Марго тоже прилетит в четверг. Поэтому предлагаю собрать совет акционеров в пятницу, чтоб они успели отдохнуть после перелёта. С Сашей я уже переговорил. Он согласен.       При слове “Саша” лицо Андрея вытянулось. Такое ощущение, что он одновременно проглотил лимон и понял, что билет на самолёт — невозвратный.       — Ты хочешь сказать, что он уже в курсе реальных дел “Зималетто”? — загнанно спросил он, в голосе звучал чистый ужас, вперемешку с профессиональной гордостью, которой вот-вот сломают позвоночник.       — Так сложились обстоятельства, — невозмутимо кивнул отец.       Так сложились обстоятельства. Любимая корпоративная формулировка, означающая: «Ты был не в курсе, потому что накосячил, сынок».       — Представляю его реакцию, — закатил глаза Андрей. — Он же так мечтал увидеть мое падение. И вот этот момент настал. Я облажался!       Он сказал это с тем драматизмом, с каким Шекспир бы объявил конец монархии. Я даже внутренне поаплодировала — хоть и мысленно, конечно.       Павел Олегович покачал головой, и в его взгляде было всё — усталость, боль, раздражение, и, кажется, капля нежности, которую он спрятал под тоном «деловой беседы».       — Никто не осудил бы тебя, если б при первых трудностях ты попросил бы совет. Но ты ж слишком гордый… Я тогда проголосовал за Сашу, чтоб он не ощутил себя лишним, ведь за него тогда была только Кристина. Даже Кира отдала свой голос за тебя. Я не ожидал, что ты воспримешь это как предательство.       О, вот сейчас пошло самое неловкое.       Я замерла на месте, притворившись элементом интерьера. Идея быть живой декорацией в чужой семейной драме, конечно, не радовала. Но что делать? Уходить — грубо, стоять — неловко. Малиновский рядом тоже заметно ерзал, будто ему срочно понадобился пожарный выход.       Я поймала взгляд Андрея. На его лице явно бегали мысли, почти со звуком: “Боже, он же прав… Почему я не задумался об этом раньше?” Если бы у него над головой всплывали субтитры, я бы видела «Ошибка гордости. Перезагрузка личности».       — Жаль, что ты мне не сказал об этом раньше, — выдохнул наконец он, встал и протянул руку отцу. — Прости меня. Я знаю, что это всего лишь слова и теперь нужно будет очень постараться, чтоб вновь заслужить твое доверие, но я надеюсь, что ты дашь мне такую возможность.       В кабинете стало так тихо, что даже компьютер президента, кажется, перестал жужжать, чтобы не мешать моменту.       Они стояли друг напротив друга — как два Жданова из разных эпох: старый лев и молодой, который наконец понял, что рык — не всегда способ решить проблему. Павел Олегович долго смотрел на сына, и я уже почти приготовилась ловить летящие документы или хотя бы моральную пощечину…       Но нет. Он пожал руку.       Молчание растворилось. Воздух снова стал дышать. Я выдохнула, как будто сама участвовала в семейной терапии без оплаты.       Ну наконец-то. Один шаг от драмы — и уже почти мир. Хотя я всё равно уверена, что до конца дня кто-то обязательно снова поперхнется кофе. Это у нас семейное.       Следующие два часа были из серии “если бы скука убивала — на ковре лежали бы трое”. Мы обсуждали работу, стратегию, реорганизацию “Зималетто” и прочие прекрасные вещи, от которых мозг начинал мирно храпеть в темени черепа. Павел Олегович вещал с тем же спокойствием, с каким хирург объясняет пациенту, что ампутация — не страшно. Он указывал на ошибки, хвалил за удачные решения (впрочем, не часто), и вообще вёл себя как опытный учитель, окруженный троицей нерадивых учеников.       За это время я успела сделать всё, что могла для поддержания собственного рассудка:       — закапать глаза Андрею,       — замазать фингал Малиновскому (чисто из соображений корпоративного этикета, а не жалости; хотя, честно, вторая половина моего мозга орала “давай симметрию, детка!”),       — сожрать свой кусок торта (единственная радость дня),       — и почти уснуть в момент особенно эпического монолога Павла Олеговича о наших управленческих провалах.       Он говорил это спокойно, ровно, но с таким энергетическим давлением, что хотелось просто встать и сказать: «Да, мы лохи. Да, всё развалили. Да, я готова покаяться и уйти в монастырь с бухгалтерией. Только, пожалуйста, дайте кофе».       С каждым его “а теперь внимание” я физически ощущала, как у меня по позвоночнику медленно сползает желание жить. Оставалось два варианта: либо выкинуться из окна, либо послать всех к чёрту и сбежать в отпуск. Где-нибудь в туман, чтобы никто не нашёл.       И, видимо, мой взгляд в этот момент стал настолько кровожадным, что даже Андрей, не всегда отличающий сарказм от угрозы убийства, уловил вибрацию. Он кашлянул, посмотрел на отца с видом мученика и сказал:       — Отец, думаю, стоит сделать паузу. А желательно продолжить на совете директоров. Мы осознали, что были не правы во многих моментах и готовы исправлять свои косяки. Я принимал решения, поэтому и виноват я. Не стоит спускать собак на Рому и Катю.       Малиновский при этих словах чуть не растворился в кресле, настолько сжался. Хотя, будь справедливость в этом мире, именно на него стоило бы выпустить всех собак и ещё парочку голодных хомячков. Потому что большая часть идиотских идей принадлежала именно ему.       Я глянула на шефа — и да, на секунду даже прониклась. Такой благородный, берет вину на себя, прям герой. Но потом вспомнила, чем этот герой занимался последние дни — и моя внутренняя “Катя с сигаретой” презрительно хмыкнула. Не заслужил, милый. Ни уважения, ни снисхождения, ни даже последнего печенья из коробки.       Павел Олегович важно кивнул, как будто всё это — часть тщательно спланированного спектакля:       — Согласен. Думаю, стоит вернуться к работе.       И тут Андрей, не выдержав, вставил с нервной улыбкой:       — Кстати… А Кира в курсе скорых перемен?       В этот момент я ощутила чистейшее наслаждение. Мои губы сами растянулись в улыбку Чеширского кота, и я так посмотрела на него, что даже воздух между нами чуть заискрил.       Он сглотнул.       Вот теперь узнаешь, каково это — когда тебе задают лишние вопросы.       — Спросите сами, — пропела я таким сладким голосом, что зубы могли слипнуться. — Но не советую, если хотите дожить до совета акционеров.       Павел Олегович хмыкнул, но промолчал. Андрей нервно поправил галстук. Малиновский выглядел так, будто мысленно искал выход из комнаты, где его вот-вот съедят.       — А теперь прошу прощения, — сказала я, поднимаясь и собирая вещи. — Но я откланяюсь. Работа не волк, в лес не убежит.       — До скорого, Катерина, — отозвался Павел Олегович с лёгкой, одобрительной улыбкой.       Я кивнула, собрала остатки достоинства, красиво развернулась и выплыла из кабинета походкой от бедра.       Свобода. Свежий воздух. Тишина.       И где-то внутри тихо прозвучало: “Выжила. День прожит. Осталось только не прибить никого до вечера.”