Часть 17

Когда их губы наконец отрываются друг от друга, мир не спешит возвращаться в привычное русло. Все по-прежнему будто подвешено в воздухе: тишина звенит, воздух тяжёлый, а сердца бьются вразнобой. Дыхание сбито. У обоих. Элизабет чувствует, как её грудная клетка едва успевает схлопываться и снова расширяться. Щёки пылают — не просто от смущения, а от нарастающего, неуправляемого волнения. Она отступает на шаг, отводя взгляд, будто испугалась того, что только что произошло. Коул тоже замирает. Его лицо отражает столько эмоций сразу — растерянность, надежду, испуг, тёплую нежность и упрямое упрямство, — что становится невыносимо смотреть ему в глаза. Элизабет отворачивается, пряча лицо, не в силах выдержать его взгляда. – Что дальше? – тихо спрашивает она, скорее самой себе, чем его. Голос тонет в звуках потрескивающего дерева в камине. – Что теперь? Пауза. Он долго молчит. И она уже почти решает, что ответа не будет. Что это был всплеск. Порыв. Эмоциональный обрыв, на котором всё должно закончиться. Но потом она слышит, как он тяжело, с хрипотцой в горле, делает вдох. – Дальше… – говорит он медленно, как будто нащупывает каждое слово. – Мы можем попробовать. Она хмыкает. Горько. Сухо. Пальцы сжимаются в кулак. – Попробовать что? – бросает она через плечо. – Изображать нормальность в этом чёртовом бардаке? Играть в парочку влюблённых на фоне рушащегося мира? Он делает шаг вперёд. Его голос звучит ровнее, тверже: – Попробовать быть вместе. По-настоящему. Без масок. Без этих стен, за которыми ты всё время прячешься. Я не прошу тебя стать кем-то другим. Просто… дай шанс. Нам. Себе. – А если не получится? – почти прошептала она. Голос дрогнул, в нём промелькнуло нечто большее, чем сомнение — страх. Страх потерять, провалиться, опять остаться с пустыми руками и сердцем, полным вины. Коул подходит ближе. Очень медленно. Он осторожно кладёт руки ей на плечи. Не властно, не грубо — просто чтобы она почувствовала: он здесь. Он поворачивает её к себе. Элизабет поднимает глаза. Его взгляд — открытый, живой. Без привычной насмешки, без колючек. Только решимость. И тёплая, почти болезненная нежность. – Тогда мы попробуем ещё раз, – мягко, но чётко говорит он. – И снова. Сколько нужно. Пока не получится. Или пока не поймём, что оно того не стоит. Но мы хотя бы попробуем. Вместе. Элизабет молчит. Внутри у неё всё дрожит, как лист на ветру. Коул, этот раздражающий, резкий, вечно бурчащий Коул, сейчас стоит перед ней и говорит с такой искренностью, что это сбивает с толку. Это… пугает. – Ты действительно в это веришь? – тихо спрашивает она. Голос едва слышен, как будто сама не верит, что произнесла эти слова. – Я верю, что между нами есть что-то. Что-то большее, чем просто раздражение и постоянные стычки. – Он смотрит ей прямо в глаза. – Я знаю, что чувствую, когда думаю, что могу тебя потерять. И я больше не хочу стоять в стороне. Не хочу бояться сказать тебе, что ты важна для меня. Чертовски важна. Его голос звучит глухо, но уверенно. Элизабет видит, как ему сложно это говорить. Видит, как у него сжимается челюсть, как подрагивают пальцы. Он, как и она, боится. И именно это — его страх, его неуверенность, его уязвимость — трогает её сильнее любых признаний. Она долго молчит. Просто смотрит на него. Изучает. Прислушивается к себе. Потом делает медленный вдох… и выдыхает: – Хорошо. – Её голос почти шепчет. – Мы попробуем. Уголки его губ поднимаются. Никакой ухмылки, никакой бравады. Просто тёплая, настоящая, немного неуверенная улыбка. Такой она не видела его давно. Или… никогда. Он аккуратно притягивает её к себе, обнимает — так крепко, как будто боится, что если ослабит хватку, она исчезнет. Она прижимается к нему лбом, вдыхает его запах — пыль, оружейное масло, дым и что-то родное. Безопасное. – Я обещаю, – шепчет он ей на ухо. – Я сделаю всё, чтобы у нас получилось. Элизабет закрывает глаза. Её ладони ложатся ему на грудь. Она не знает, что будет дальше. Не знает, сумеет ли научиться доверять. Но в этот момент — здесь, сейчас — ей хочется верить, что всё возможно. Хоть немного.

***

Утро? Или уже полдень? Элизабет открывает глаза, но не двигается. Лежит, вглядываясь в потолок, и чувствует, как события вчерашнего вечера наваливаются на неё всем весом. Словно кто-то резко дернул занавес воспоминаний. Коул. Его голос. Его глаза. Поцелуй, от которого перехватило дыхание. И обещание. "Попробуем". Сердце начинает колотиться чаще, почти болезненно. Она закрывает лицо руками, зарывается в подушку, но от себя не спрячешься. Щеки снова предательски горят, как будто он всё ещё здесь, смотрит на неё, улыбается своей редкой, почти неуверенной улыбкой. "Это точно было? Или мне всё приснилось?" — спрашивает она себя и хмыкает. Если это был сон — пусть он не кончается. Но если нет… тогда всё только начинается. Промедлив еще немного, она с усилием садится на кровати. Тело ломит, нога болит, но это уже привычная боль. Знакомая. Почти утешительная — по крайней мере, она напоминает, что ты жив. Она натягивает на себя тёплый, широкий свитер, из тех, что кажутся безразмерными. Светло-серый, с нелепыми розовыми поросятами — подарок от кого-то из лагеря, найденный на разбитом складе. Потом — растянутые спортивные штаны, шерстяные носки и старые, давно потрепанные кроссовки. Выглядит, как бродяга. И ей плевать. Главное — тепло. Когда она, прихрамывая, спускается вниз, в гостиной царит легкий беспорядок. Повсюду — сумки, коробки, вещи, сваленные в кучу. Воздух пахнет пылью, тканью, металлом и чем-то… домашним. Кофе? В центре комнаты, окружённая хаосом, сидит Ния. Она сосредоточенно роется в одном из огромных баулов, словно археолог, извлекающий древние артефакты. – Доброе утро, соня, – улыбается она, не отрывая взгляда от содержимого. – Или уже день? Я, если честно, сбилась со счёта. – Привет, – Элизабет осторожно опускается на край дивана, стараясь не задеть ногу. – Не говори. Чувствую себя, будто проспала неделю. – Ха, это ты ещё легко отделалась, – отзывается Ния, вытаскивая из сумки пару запечатанных банок с консервами. – Тут такие залежи… Я даже не верю, что мы это всё притащили. Еда, одежда, лекарства, какие-то приборы, инструменты. Чудо, а не вылазка. Элизабет слабо улыбается. – Герой, – добавляет Ния и поднимает взгляд. – Ты, Лиз, просто герой. Элизабет фыркает, качает головой. – Герой… Скорее дура. Ввязалась в авантюру, могла погибнуть. – Но не погибла, – парирует Ния. – И благодаря тебе у нас теперь на два месяца припасов. Так что не занижай себя. Элизабет пожимает плечами, но в глубине души чувствует — это признание греет. – А ещё… – Ния копается в сумке и с заговорщицким видом вытаскивает небольшую коробочку. Протягивает её Лиз. – Смотри, что нашла. – Что это? – Тени, помада, румяна… – улыбается она. – Всё новенькое. С этикетками. Кто-то заботился о своём внешнем виде до последнего, похоже. Элизабет берёт коробочку, прикасается к гладкой поверхности флаконов. Цвета мягкие, тёплые. Внутри что-то щёлкает. Как будто сердце вспомнило: она не просто боец. Она — женщина. Когда-то она тоже могла накрасить губы, уложить волосы, одеть платье и выйти в город. Когда-то. – Вспомнила о девичьих радостях? – подмигивает Ния. – Иногда полезно. Чтобы не забывать, кто мы есть на самом деле. Элизабет кивает, медленно. – Спасибо, Ни… Это… неожиданно. И очень мило. – Можешь считать, что это первая часть твоего "подарка за храбрость", – шутит та. – А теперь выкладывай. Что вчера между вами с Коулом происходило? Элизабет вздрагивает, поднимает глаза. – В смысле? – Лиз, не строй из себя невинность, – смеётся Ния. – Ты вышла на улицу в одиннадцать вечера, вернулась ближе к утру, с горящими глазами. А он потом долго сидел у костра, молча, и улыбался в никуда. Неужели думаешь, что я не заметила? Элизабет чувствует, как кровь снова приливает к лицу. – Просто поговорили, – бормочет она, отводя взгляд. – "Просто поговорили", ага. Очень убедительно. – Ния скрещивает руки. – Так. Или ты сейчас выкладываешь всё, или я начинаю строить самые нелепые теории. Элизабет закатывает глаза, тяжело вздыхает. – Он… признался мне в любви, – наконец произносит она. Тихо. Почти шёпотом. Ния замирает на долю секунды. Потом громко смеётся: – Коул?! В любви?! Да ну нафиг! Он же, чёрт побери, ходячая хмурость! – Знаю, – улыбается Элизабет краешками губ. – Я до сих пор в шоке. – И ты? – Я… мы решили попробовать. Быть вместе. Посмотреть, что из этого выйдет. – Быть вместе? Ты и Коул? – Ния резко перестаёт смеяться, вскидывая брови, но в её глазах всё ещё пляшут озорные искорки. – Это как… не знаю… кошка и собака решили делить одну миску и будку. Добровольно. Без драк. Элизабет хмыкает, криво усмехается. – Ну, примерно так всё и ощущается, – признаётся она, глядя на свои руки. – Знаю, звучит нелепо. Безумно даже. Но… он вчера был таким другим. Искренним. Я почти не узнала его. Ни язвительности, ни привычного сарказма. Только... тишина. И честность. Она замолкает, пальцами поглаживает крышку коробочки с косметикой. Гладкая, холодная, такая неуместная здесь, среди сумок с сухпайками и армейскими аптечками. И в то же время — необходимая. Напоминание о том, что за стенами страха и выживания всё ещё можно оставаться женщиной. Человеком. Живой. – Я просто… – она с трудом подбирает слова. – Я устала. Понимаешь? Устала всё тащить на себе, быть сильной, не показывать слабость. Я больше не хочу засыпать одна в холодной палатке, надеясь, что доживу до утра. Хочется хоть кого-то рядом. Кого-то, кому можно верить. Хотя бы попробовать. Ния становится серьёзной, внимательно смотрит на подругу. – Знаешь, я это понимаю, – наконец говорит она. – Даже очень. Когда ты каждый день на грани, начинаешь по-другому смотреть на всё. Любовь, отношения… всё становится каким-то… настоящим. Без масок. Либо есть, либо нет. – Да, – кивает Элизабет, выдыхая. – Я не строю иллюзий. Знаю, как это может закончиться. Может, мы разойдёмся через неделю, может, через день. Но если не попробовать — я потом буду жалеть. – Ну, если вы оба этого хотите, – Ния пожимает плечами, снова улыбаясь, – то кто я такая, чтобы мешать вашему апокалиптическому роману? Любовь вообще странная штука, а сейчас — тем более. Главное, чтобы вам обоим было тепло. Здесь, – она постукивает пальцем себя по груди, – а не только в спальнике. Элизабет смеётся. Настоящий, тёплый смех, которого так давно не было. – Посмотрим, что из этого выйдет, – говорит она после паузы. – Я реалистка. Сказок не жду. Особенно с такими "принцами", как Коул. – Ой, да брось! – Ния закатывает глаза. – Может, это и есть твоя сказка. Немного мрачная, немного колючая, зато своя. А Коул… Он, конечно, как кактус. Но в нём есть что-то. Знаешь, это его "неприкасаемость" только снаружи. А внутри — может, и не такой уж он и суровый. – Не такой? – Элизабет фыркает. – Он как наждачная бумага. Но, видимо, это и сработало. У него свой... шарм. Такой, знаешь, грубый, но честный. – Да-да, "грубый, но честный", – поддразнивает Ния. – Классика плохого парня с добрым сердцем. Ты прям сценарий для фильма пишешь. – Пошла ты, – улыбается Элизабет, поддевая подругу. Смех обеих девушек заполняет комнату, на мгновение заглушая шорох пакетов и лязг жестяных банок. Это звучит как музыка — несовершенная, но родная. Ния снова берётся за сумки, ловко вытаскивает оттуда пачки круп, запаянные мешки с рисом, консервы, несколько пакетов с сухим печеньем и даже банку растворимого кофе. Запах вскрытого пакета тут же щекочет ноздри. – Ты только посмотри, – говорит она, вытаскивая маленький кулёк, – здесь даже кофе есть. Не порошок, а настоящий. Может, сварим? Элизабет вскидывает голову, оживляется: – О, да. Моя голова сейчас расколется. А с кофе — может, и прояснится, как жить дальше. – Отлично, – Ния встаёт. – Я пока тут разгребу остальное. Может, найду ещё какую-нибудь прелесть. Вроде мужских трусов в цветочек. Подарим Коулу. В честь вашего… начала. – Только попробуй, – фыркает Элизабет, поднимаясь. Нога откликается тупой болью, но она уже научилась не обращать внимания. – Я с ним только целовалась и это....., а ты уже с трусами лезешь. – Опа, – Ния тут же поднимает брови. – У ВАС БЫЛ СЕКС? – Ни слова больше, – бросает Элизабет, но в уголках губ дрожит улыбка. Та, которая появляется только тогда, когда хочется жить. Она прихрамывает к кухне, оставляя за собой запах кофе и тепло недавнего смеха. И на душе — немного легче. Немного светлее. Элизабет осторожно наливает кипяток в потемневшую от времени турку, поднося лицо поближе, чтобы уловить тонкий аромат. Пар щекочет кожу, оседая каплями на ресницах. Кофейный запах тут же наполняет небольшую кухню, вытесняя затхлый дух старых досок, пыль и едва уловимый аромат сухих трав, принесённый ветром через плохо прикрытое окно. Она добавляет немного сахара — совсем чуть-чуть, чтобы не растратить слишком быстро драгоценный запас — и начинает медленно размешивать ложечкой, наблюдая, как на поверхности закручивается тёмный водоворот. Затем разливает напиток по старым, облупленным кружкам — одна с отколотой ручкой, другая с выцветшей надписью «Лучший день начинается с кофе». С этим кофе и начинается их день. – На, держи, – говорит она, протягивая одну из кружек Ние. – Спасибо, – улыбается та, осторожно обхватывая горячую керамику ладонями. – Прямо как в старые добрые времена… Только зомби за окном не хватает для полного комплекта. Или, наоборот, в комплект входят. Они хихикают и уходят с кружками обратно в гостиную, где на продавленном, местами прорванном диване всё ещё осталась тёплая вмятина от чьего-то тела. Элизабет устраивается поудобнее, поджав ноги, и прикрывает глаза, вдыхая аромат напитка. – Боже, как же я соскучилась по нормальному кофе… – вздыхает она. – Настоящему. Не вот этому мерзкому порошку, который в рот взять страшно. – Угу… – Ния делает глоток, затем качает головой. – Ну хоть что-то напоминает о нормальной жизни. Когда главное утро – это проспать на учёбу, а не быть съеденной заживо. Элизабет улыбается. Они болтают без цели, без спешки, как это бывало раньше — до всего этого. Про мелочи, которые сейчас кажутся почти фантастикой. О том, как Ния в детстве мечтала стать балериной, но вечно была слишком высокой и неуклюжей. О том, как Элизабет обожала животных и хотела стать ветеринаром, но её родители настояли на «реальной профессии». Они вспоминают первые школьные влюблённости, нелепые свидания, вкус клубничных коктейлей из закусочных у дома. О мужчинах, которые казались важными, а теперь — смешными. Про тех, кто делал больно. И про тех, кто делал кофе по утрам и был рядом, когда это было нужно. Ния смеётся: – Помнишь ты рассказывала про того парня, который написал тебе стихи? Как же его звали… Майкл? Нет. Джон? – Юджин, – фыркает Элизабет. – Он ещё рифмовал "любовь" с "морковь". Романтик, чёрт побери. Они обе прыскают со смеху, почти захлёбываясь кофе. – И вот теперь ты с Коулом? – вдруг серьёзно спрашивает Ния. – Ты правда думаешь, что у вас получится? Элизабет замолкает. Несколько секунд смотрит на отражение в тёмной глади кофе. – Не знаю, – наконец говорит она. – Я вообще уже ни во что толком не верю. Слишком много всего. Потерь. Страха. Но он… – она глотает ком в горле, – он вчера заставил меня почувствовать себя… живой. Не солдатом. Не беженкой. Просто женщиной. Человеком. – Иногда это и есть самое важное, – мягко отвечает Ния. В этот момент в доме внезапно распахивается входная дверь, и в гостиную, как вихрь, влетает Раф — огромный лохматый пёс, перемазанный грязью с лап до ушей. Он радостно лает, виляя хвостом так, что с дивана почти сдувает одеяло. – Ра-а-а-аф! – одновременно восклицают девушки, вскакивая. – Ты что творишь, монстр! – Ния успевает поднять кружку, спасая остатки кофе. За собакой появляется Джей — в таком же «боевом» состоянии: заляпанный, волосы в беспорядке, лицо чумазое, но с сияющей улыбкой. – Вы бы видели его, – смеётся он. – Как жеребец на свободе! Прыгнул в канаву и давай купаться. – Что происходит? – хмурится Ния, уже предчувствуя худшее. В проёме возникает третья фигура – Кай. Он медленно, как буря, входит в комнату, и по его лицу понятно — у него на сегодня закончился лимит терпения. Вся одежда — в пятнах грязи, ботинки чавкают при каждом шаге. Выглядит он так, словно готов убивать. – Эти идиоты, – процедил он, глядя на Рафа и Джея с ненавистью, – чуть не утонули. Вонючая, чёрт побери, канава. Я их оттуда вытаскивал, пока этот балбес смеялся, а собака радостно каталась по илу! Раф виновато поджимает хвост, уши прижаты.Элизабет тихонько смеётся, сидя на подлокотнике дивана и наблюдая за всей этой безумной картиной. Комичный балаган разворачивается прямо у неё на глазах: заляпанные с ног до головы мужчины, растерянная собака и разъярённая Ния, чья ярость вот-вот достигнет точки кипения. – Да вы просто свиньи! – восклицает Ния, размахивая руками, будто собирается устроить кому-то серьёзную взбучку. – Я только вчера всё отмыла! Пол блестел! А теперь посмотрите на это! Она показывает на тёмные грязевые следы, растянувшиеся от входной двери через весь коридор до гостиной. На полу виднеются отпечатки ботинок, размазанные лужицы, кое-где даже куски глины. – Тебе только вилы в руки не хватает, – фыркает Джей, но тут же прикрывается, видя взгляд Нии. Кай закатывает глаза, отряхивая рукав куртки и тут же роняя на пол очередной комок грязи. – Это всё Джей, – обвиняюще произносит он, указывая на своего напарника. – Он первым полез в эту чёртову канаву. Сказал: "Давай сократим путь". Ну, вот и сократили, мать его. – Эй! – возмущённо парирует Джей. – Я просто пошёл за Рафиком! Он сорвался и побежал — я не мог его оставить! А ты, между прочим, тоже радостно прыгнул следом, так что не надо тут святого изображать! – Ну да, – сквозь зубы бурчит Кай. – Чтобы тебя вытаскивать потом, как утопленника. Блестящий план. Раф, до сих пор стоящий посреди комнаты, прижимает уши и виновато скулит, словно понимая, что стал причиной хаоса. Его густая шерсть тяжело повисла, полна комков и грязи. Он делает пару шагов к Элизабет, затем останавливается, поджимает хвост и осторожно тянется к её ладони, ища прощения. Элизабет наклоняется и гладит его между ушами, не в силах сдержать улыбку. Вся сцена — как из плохой комедии, если бы не окружающая реальность, полная ужаса и страха. – Дети, ей-богу, – шепчет она себе под нос, покачав головой. Затем поднимает взгляд и уже вслух, спокойно, но твёрдо произносит: – Всё, хватит ссориться. Это бесполезно. Все живы, целы – и слава богу. А грязь… ну, грязь мы не первый раз оттираем. Отмоем. Разве это самое страшное? Ния резко выдыхает, глядя на неё, потом на пол, потом снова на Джейя. Видно, что ей хочется ещё выплеснуть пару фраз, но она сдерживается. Губы её всё ещё поджаты, но голос уже тише: – Если кто-то ещё раз притащит в дом пол-леса на ногах, я их отмою зубной щёткой. Лично. – Уж лучше ты, чем Кай, – бурчит Джей, направляясь к ванной. – Тот чуть ухо мне не оторвал, пока вытаскивал. Кай, проходя мимо него, бурчит в ответ: – В следующий раз и правда оторву. Они оба исчезают за дверью ванной, хлопнув ею так, что с потолка падает пыль. Ния берёт стоящую в углу швабру, мрачно взглядывает на грязный след и начинает методично его оттирать, что-то себе бурча под нос. – Может, тебе помочь? – предлагает Элизабет, но та только отмахивается. – Нет уж. Ты с ногой толком стоять не можешь. Отдыхай. Я справлюсь. Зато хоть не буду думать, кого первым придушить. Раф, как будто услышав это, отходит на безопасное расстояние и замирает у стены, виновато поглядывая то на Элизабет, то на Нию. – Не переживай, – тихо говорит ему Элизабет, трепля за ухом. – Скоро забудут. В этом доме и не на такое глаза закрывали. С кухни доносится шум воды и спорный гул голосов – Джей что-то поёт, Кай перебивает его бранью. Элизабет наблюдала за Нией, которая, сжав губы, яростно тёрла шваброй пол, словно пыталась стереть не просто грязь, а все накопившиеся за последние дни раздражение и усталость. Движения у неё были резкие, почти агрессивные — швабра скользила по полу с таким звуком, будто и сама страдала от происходящего. – Может, все таки тебе помочь? – осторожно предложила Элизабет, привстав на диване и сдержанно морщась от боли в ноге. Она всё ещё напоминала о себе после недавнего вывиха, но мысль о том, что Ния в одиночку убивается, вызывала у неё неловкость. Ния даже не обернулась, просто отмахнулась, продолжая своё «ритуальное очищение»: – Не надо, Лиз. Твоя нога ещё не в порядке, хватит бегать по дому, как коза по горам. Сиди спокойно, отдохни. Я сама справлюсь. К тому же, если ты сейчас встанешь, они тут всё окончательно затопчут. Она выразительно глянула в сторону ванной, откуда доносились громкие всплески воды, глухой стук и приглушённые голоса Кая и Джея. Один из них, судя по интонации, пытался кого-то утопить или, по крайней мере, заставить вымыть уши. – Ну оторвы… – пробормотала Ния, останавливаясь и опираясь на швабру как на боевой посох. – Ещё и в ванной устроили черт знает что. Скоро, чую, и трубы взвоют от их присутствия. Элизабет не удержалась от тихого смешка. Вид разъярённой, но в глубине души доброй Нии был чем-то умилительным. Её раздражение, каким бы бурным ни казалось, всегда таило в себе заботу – грубоватую, порой колючую, но очень настоящую. – А где остальные? – спросила она, устраиваясь поудобнее, закинув больную ногу на подушку. – Коул, Зейн, Ллойд… что-то ни слуху, ни духу. Или они тоже где-то в грязевых ваннах? Ния выпрямилась, с усталым вздохом прислонив швабру к стене. – Коул на охоту ушёл с утра пораньше. Сказал, если не добудет хотя бы кролика, будет готов есть собственные берцы. – Она усмехнулась, вспоминая, как Коул, зевая, натягивал куртку и уходил в серый рассвет. – А Зейн с Ллойдом заявили, что идут на рыбалку. Хотя, если честно, больше похоже, что они просто хотели сбежать от всей этой нашей весёлой компании. Немудрено – после вчерашнего балагана. – Думаешь, они просто решили передохнуть? – уточнила Элизабет. – Ну, как минимум, от Джейя, – кивнула Ния в сторону ванной. – Я бы и сама ушла, если бы могла. Из-за закрытой двери донёсся приглушённый смех, затем – громкий всплеск, потом возмущённый голос Кая: – Прекрати брызгаться, кретин! Я тебя пришёл отмыть, а не устроить морской бой! – Эй, я просто рад, что жив! – весело отозвался Джей. – У тебя, похоже, аллергия на веселье, Кай! Ния закатила глаза и покачала головой. – С ума можно сойти. Порой мне кажется, что зомби за стеной и то тише. Элизабет рассмеялась, ощущая, как атмосфера понемногу разряжается. Этот дом, полный шума, гнева, грязи и хаоса – был их крепостью. Здесь, несмотря на всё, можно было чувствовать себя живой. По-настоящему живой. – А знаешь, – тихо сказала она, потягивая остывший кофе, – мне даже это нравится. Всё это… Суета, шум, Ния со шваброй, Кай с вечно хмурым лицом, Джей – как большой ребёнок. В каком-то странном смысле это всё напоминает… дом. Ния смолкла, посмотрела на неё и вдруг улыбнулась. Без привычной язвительности, по-настоящему. – Наверное, ты права, – прошептала она. – Только не говори им. Ещё подумают, что я мягкая стала. – Никогда бы не посмела, – рассмеялась Элизабет. В этот момент из ванной снова донёсся громкий всплеск, за ним – чихание, звон упавшего шампуня и очередная ругань. А потом – счастливый лай Рафа, который, судя по всему, тоже решил нырнуть в весёлую компанию. – Чёрт побери… – Ния снова взялась за швабру. – Всё-таки, когда они вернутся с охоты и рыбалки, я потребую у них смену. Пусть знают, что мы тут держим оборону. – Смену чего? – с невинной улыбкой уточнила Элизабет. – Смену ума, если найдут. – фыркнула Ния. – Или хотя бы швабру в руки им дам. Они обе рассмеялись. Ния с шумным выдохом провела шваброй последний раз по полу, проверяя, не осталось ли где разводов. Гостиная теперь приятно поблёскивала чистотой, и в воздухе повис стойкий запах моющего средства с цитрусовыми нотками – немного резкий, но всё же лучше, чем смесь мокрой земли, грязных ботинок и мокрой собачьей шерсти, которая царила здесь раньше. Выпрямившись, она покачнулась от усталости и тяжело плюхнулась на диван рядом с Элизабет. Провела ладонью по вспотевшему лбу, взъерошила волосы и тяжело вздохнула. – Ну вот, теперь хотя бы дышать можно, – сказала она, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза. – А то пока этих поросят отмоешь, самой хочется в стиралку залезть. Элизабет хмыкнула, наблюдая за подругой, которую редко можно было увидеть такой уставшей, но всё же довольной. – Тебе бы в учителя — по выживанию и по терпению, – заметила она с мягкой улыбкой. – Или в экзорцисты. Потому что та грязь на полу явно была одержима. Ния усмехнулась, открывая один глаз. – Лучше в надсмотрщики по зоопарку. Тут такие экземпляры… – Она указала пальцем в сторону ванной комнаты, откуда ещё доносились отголоски плескающейся воды и сдавленные смешки. Пару мгновений они просто сидели молча, наслаждаясь редкой тишиной. И только спустя минуту Ния повернулась к Элизабет, словно вдруг вспомнив что-то. – Слушай, – начала она, задумчиво накручивая прядь волос на палец, – ты ведь недавно что-то про косметику говорила. Про гормоны, крем какой-то… А у тебя эти… ну, критические дни когда были в последний раз? Элизабет слегка удивилась такому внезапному вопросу. На щеках у неё появился лёгкий румянец, но она ответила без колебаний: – Ох… давно. Наверное, недели три или даже больше. Хотя может и больше... – Она пожала плечами. – Со всем этим бегом по крышам, драками, стрессом... Думаю, гормоны просто решили взять отпуск. Ния кивнула, словно ожидала подобного ответа. – У меня, кстати, тоже сдвиги начались, – добавила она. – Обычно ровно пять дней, как по расписанию. А теперь скакать начало. Да ещё и болит всё как не в себя. – Как ты думаешь, это из-за питания? Или всё же стресс? – Всё вместе, наверное, – вздохнула Ния. – Едим мы кое-как, спим — через раз, и нервничаем на каждый шорох за дверью. Вот и получаем. Разговор быстро перешёл на более интимные темы — про боли, про смену прокладок в полевых условиях, про странности, с которыми они раньше не сталкивались. Они говорили откровенно, спокойно, без стеснения, как две женщины, которым наконец-то дали шанс просто быть самими собой, без оглядки на войну за стенами. Элизабет смеялась, вспоминая, как однажды пыталась сделать себе компресс из холодных листьев, а Ния рассказывала, как чуть не поругалась с Коулом за то, что он случайно выкинул её «тайный запас» аптечки, перепутав с мусором. Внезапно тишину нарушил грохот, за которым последовали шаги — и в гостиную ворвались Кай и Джей. Оба были босиком, с мокрыми волосами, перекинутыми через плечо полотенцами. От них пахло мылом и чем-то влажным — будто они не столько вымылись, сколько подрались с водой. Джей, увидев, как девушки тихо переговариваются, сморщился, словно наступил в мокрый носок. – Фу-у, опять про свои… женские дела? – с нескрываемым ужасом в голосе произнёс он. – Можно хоть раз зайти и не услышать про ваши прокладки, спазмы и вот это вот всё? Элизабет приподняла бровь, в её глазах мелькнул лукавый блеск. Она чуть наклонилась вперёд, будто собиралась поведать страшную тайну. – Ну ладно, – протянула она, – расскажу тебе что-то по-настоящему интересное. Знаешь ли ты, Джей, что во время месячных у нас кожа сходит? Как у змей. Прямо вот так, пластами… – Она провела рукой по щеке, делая страшное лицо. – А потом мы её собираем. В баночки. И… – Едим, – с серьёзным лицом добавила Ния, подыгрывая. – Потому что в ней магний. Полезно для костей. Джей застыл, не зная, смеяться ему, убегать или начать молиться. Он смотрел на девушек, как на инопланетян. Потом медленно повернулся к Каю. – Они серьёзно сейчас это сказали?.. Скажи, что это шутка. Скажи, что это шутка, Кай! Но Кай уже сполз по стене, не в силах сдерживать хохот. Он смеялся до слёз, утирая лицо полотенцем. – Я… я не могу… Джей, твоё лицо… бесценно! В этот момент входная дверь с глухим скрипом открылась, и на пороге показались Ллойд и Коул. Оба слегка взмокшие, с рюкзаками на плечах и запахом реки и сосновых веток. Они остановились, наткнувшись на картину: Джей с абсолютно подавленным лицом, Кай, сражённый смехом, Ния, которая спокойно пьёт воду из бутылки, и Элизабет, небрежно вытягивающая ноги на диване с самым невинным выражением лица. – Что… здесь… происходит? – спросил Ллойд, медленно оглядывая всех присутствующих. Коул прищурился, пытаясь уловить суть, потом поморщился, услышав, как Джей бормочет: – Они кожу едят… змеиную кожу... свою... Коул побледнел. – Я… лучше пойду вещи разберу. – Нет-нет, стой! – Ллойд не выдержал и прыснул со смеху. – Я хочу услышать всё с самого начала! Ния переглянулась с Элизабет и тихо хмыкнула. Ния продлевает шутку моментально, даже не моргнув. На её лице появляется выражение абсолютной серьёзности, будто она готова раскрыть государственную тайну или древний ритуал. Она медленно наклоняется к Джею, так близко, что тот инстинктивно отстраняется, и заговорщически шепчет, почти интимным тоном: – И не просто едим… – её глаза блестят от лукавства, – мы маринуем её. С солью, перцем... иногда добавляем немного чеснока и паприки. Подаём с сухариками. Божественно. Она театрально прикрывает глаза, будто вспоминая вкус, и с деланным придыханием добавляет: – Особенно хороша кожа с области лопаток. Там текстура нежнее… как у лосося, только лучше. Джей отшатывается, как будто она действительно укусила его за плечо. Его глаза округляются, лицо бледнеет, и он в панике начинает яростно тереть рот полотенцем, словно боится, что заразился чем-то лишь от одного разговора. – Вы… вы… больные! Извращенки! Психопатки! Это ж… ненормально! – лепечет он, пятясь назад, не отрывая глаз от Нии, как от дикого животного, которое может в любой момент напасть. Кай, наблюдая эту сцену, не выдерживает и просто валится на пол, сотрясаемый приступом смеха. Он держится за живот и стучит пяткой по полу, выдыхая: – Я… не могу… Джей, твоё лицо! Это… это просто подарок! Спасибо, девчонки, это было гениально… Ллойд, обычно сдержанный и собранный, тоже не может удержаться — уголки его губ предательски дёргаются. Он поворачивается боком, делает вид, что что-то проверяет в рюкзаке, но его плечи слегка подрагивают: он смеётся в воротник куртки, стараясь не выдать себя полностью. А вот Коул... Коул просто стоит, уставившись на Нию и Элизабет с выражением, которое словами описать сложно. Это смесь полного шока, лёгкой тошноты и какого-то извращённого интереса, будто он хочет задать вопрос — но не может решиться. Его губы приоткрыты, глаза чуть расширены, как у человека, который одновременно и ужаснулся, и почему-то... поверил. – Вы… вы ведь… шутите? Правда?.. – осторожно спрашивает он, голос его предательски дрожит. Элизабет не выдерживает и начинает смеяться. Сначала это лёгкое, сдержанное хихиканье, почти как у школьницы, но потом оно быстро перерастает в громкий, раскатистый смех, от которого её сотрясает вся. Она хватается за живот и падает на спинку дивана, уже не в силах говорить. Ния присоединяется к ней, смеясь так заразительно, что кажется, даже стены дома начинают вибрировать от этого веселья. Она вытирает глаза ладонями, разводит руками, будто сдаётся. – Боже… это лучшее, что я видела за последние месяцы… – выдыхает она между приступами смеха. – Джей, твоё лицо — надо было сфотографировать! – Я… я не могу… – задыхается Элизабет, пытаясь отдышаться. – Это же просто... шедевр. Обе девушки валяются на диване, как дети после удачного розыгрыша. Их плечи всё ещё дёргаются от смеха, щеки мокрые от слёз. Кай всё ещё хохочет на полу, стуча кулаком по ковру. Он даже не пытается подняться. – Я официально объявляю это самым весёлым моментом в этом проклятом апокалипсисе, – кричит он сквозь смех. – Дайте мне минуту… мне нужно отдышаться… Ллойд, наконец сдавшись, тоже выпрямляется и смотрит на Джей, который до сих пор отряхивает полотенцем лицо, будто пытается стереть сам факт этого разговора из своей жизни. – Джей, – говорит Ллойд, всё ещё улыбаясь, – запомни: никогда, ни при каких обстоятельствах, не начинай спорить с женщинами о том, что ты считаешь «ненормальным». Они найдут способ сделать так, чтобы ты усомнился в реальности. Коул, по-прежнему стоя в стороне, всё ещё немного озадачен. Он приподнимает бровь: – Но вы ведь правда пошутили?.. Да? Ния и Элизабет переглядываются, и в их глазах появляется озорной блеск. Элизабет улыбается уголком губ: – А кто знает? – Можешь проверить, если хочешь, – подмигивает Ния. Коул бледнеет. – Я... лучше пойду сменю воду в баке, – быстро бросает он и ретируется в сторону заднего двора. Когда смех наконец утихает, Ния и Элизабет, ещё всхлипывая от остатков веселья, устраиваются поудобнее на диване. Элизабет прижимает подушку к груди, а Ния кладёт ноги на журнальный столик. – Ну что, – говорит Элизабет, вытирая глаза. – Думаю, этот вечер можно считать удачным. – Да, – кивает Ния. – Немного жести, немного психоза и хорошая порция смеха. Почти как раньше… до всего этого. Они замолкают, слушая, как по дому разносится отдалённый стук кастрюль и приглушённое бормотание Коула.

***

В столовой, где когда-то, казалось, кипела жизнь совсем иного, ушедшего мира, сейчас царит уютная, хоть и немного потрёпанная временем атмосфера. Потемневшие от времени балки потолка отбрасывают мягкие тени, а стены, обитые старым деревом, будто впитывают каждый звук, делая голос чуть тише и теплее. В этом месте, среди запаха пыли, костра и свежей древесины, словно затаилась надежда — хрупкая, но настоящая. Деревянный стол, тщательно отмытый от пыли и времени, стоит в центре комнаты, окружённый стульями, каждый из которых будто имеет свою историю. На столе – редкое сейчас богатство: запечённая на мангале рыба с хрустящей золотистой корочкой и тонким запахом дымка, распространившимся по всей комнате. В центре — большая керамическая тарелка, из которой тянутся аппетитные ароматы, пробуждающие голод даже у самых уставших. Вокруг — миски с тушёными овощами, ломти тёмного хлеба, испеченного Нией, маленькая вазочка с лесными ягодами — подарок от Ллойда. Всё это не просто еда. Это символ. Праздник. Победа над очередным днём. Все в сборе. Элизабет, хоть и с заметной настороженностью, опускается на стул. Движения её аккуратны, почти осторожны, будто каждое ещё даётся ей с трудом. Коул садится рядом, чуть наклоняясь к ней, чтобы быть наготове — его взгляд цепляется за её лицо с явной заботой. Он не говорит ни слова, но руки у него лежат на столе, ближе к её ладоням, словно готов в любой момент поддержать. Напротив — Ния, с усталой, но искренней улыбкой. Её глаза светятся — в них отражается не просто огонь из камина, а понимание, тепло, умение не давить и не спрашивать лишнего. Джей, устроившийся поодаль, нарочито отворачивается от Элизабет и Нии, будто старается не видеть их вовсе. Его выражение лица — комическое преувеличение обиды, граничащее с театральностью, но никто не спешит его дразнить: после недавнего розыгрыша он всё ещё слегка на взводе. Хотя, если присмотреться, то заметно, как он украдкой наблюдает за всеми из-под лба. Кай, как обычно, на своей волне. Он откидывается на спинку стула, закинув руки за голову, и с самой широкой из всех возможных улыбок делает вид, будто вот-вот произнесёт тост. Ллойд и Зейн — более сдержанные, наблюдают за происходящим со стороны. Ллойд, будто бы мысленно всё ещё в лесу, где собирал ягоды, а Зейн, в своей привычной холодной отстранённости, как всегда всё подмечает. Даже Раф, устроившийся у ног Элизабет, лежит спокойно, вытянув лапы и положив голову на лапы. Он не спит, но и не напряжён. Его хвост изредка подрагивает от удовольствия. Запах костра, жареной рыбы и свежих трав, принесённых с улицы, сплетается в какой-то удивительный коктейль домашнего уюта. Камин давно не чистили, но именно в его треске и потрескивании углей сейчас столько жизни, столько мира. Тени на стенах оживают, пляшут по лицам сидящих, и на секунду создаётся иллюзия — будто всё нормально. Будто апокалипсаса нет. Будто смерть не стучится каждый день. – Ну что, – нарушает молчание Кай, хлопнув ладонями по коленям, – кто первый накинется на эту гастрономическую симфонию? Или мы ждём, пока Джей перестанет дуться и благословит трапезу? Джей резко поворачивает голову, прищуриваясь. – Я не дуюсь, – бурчит он, – просто… некоторые шутки переходят все границы. Особенно когда речь идёт о… – он замолкает, бросая выразительный взгляд на Элизабет и Нию. – Каннибализм? – тихо уточняет Ния, с невинной улыбкой. – Да! Именно! – вскидывается Джей. – Ну кто так шутит? Я чуть не подавился, когда вы это сказали! Мне потом снились сны… страшные. Съедобные! Кай фыркает, Ллойд едва заметно улыбается, а Ния наклоняется ближе к Джейю и, с мягкой усмешкой, хлопает его по плечу: – Прости. Мы просто хотели чуть-чуть разрядить обстановку. Тебе явно нужна была встряска. – Встряска? Я чуть инфаркт не схватил! — огрызается он, но голос его уже не такой сердитый. — Это было… ну, ладно. Честно — немного смешно. С перцем, блин… Все засмеялись. Тепло, громко, с облегчением. Напряжение действительно спало. Коул, всё это время молчавший, наклоняется ближе к Элизабет, и, не произнося ни слова, кладёт ладонь на её плечо. Она чуть вздрагивает, потом благодарно улыбается и кладёт свою руку поверх его. В этом жесте — всё: поддержка, доверие, не сказанные слова. – Ладно, – произносит Ллойд, отставляя кувшин с водой, – давайте есть, пока рыба горячая. А то Джей потом скажет, что мы его специально кормили остывшей — в отместку. – О, я бы так и подумал, – усмехается Джей. Шелест движений, лязг ложек и ножей, негромкие слова — трапеза начинается. И пусть это не ресторан с мишленовскими звёздами, еда кажется самой вкусной в жизни. Рыба сочная, с хрустящей корочкой. Овощи тают во рту. Хлеб — пусть и не свежий, но с настоящим вкусом муки и дрожжей. – Мммм! – протяжно стонет от удовольствия Кай. – Кто там говорил про конец света? С такой едой — можно жить! – Спасибо повару, – добавляет Ния, поднимая чашу с овощами. – Спасибо Ллойду за ягоды, – подхватывает она, – они… просто сказка. – Серьёзно, – кивает Элизабет, – как будто на минутку вернулась в нормальную жизнь. Ллойд слегка склоняет голову, принимая похвалу с тихой скромностью. Разговор постепенно становится неспешным, тёплым. Обсуждают, кто завтра пойдёт в дозор, сколько осталось консервов, нужно ли будет чинить крышу в северной части дома. Коул делится деталями охоты — как выследил кабана, которого так и не удалось поймать. Ллойд рассказывает о рыбалке, почти медитативно. Зейн, сухо, но точно, вставляет наблюдения: об ослабленных окнах, о приближающихся холодах, о нестабильной погоде. – Слушайте… – вдруг говорит Джей, допивая из кружки воду. – Завтра, ну… в отместку… я кое-что устрою. – Нет! – сразу же вскрикивает Ния. – Только не это! Я хочу хотя бы один день без сюрпризов! – Да не розыгрыш! – отмахивается Джей, но улыбка у него уже слишком подозрительная. – Просто… кое-что весёлое. Обещаю. – Говори уже, – подаётся вперёд Кай. – Не томи. – Нет. Это сюрприз, – ухмыляется Джей, откидываясь на спинку стула. – Завтра всё сами увидите. – Джей… – начинает Ния с прищуром. – Ничего не скажу, – он поднимает руки. – Но клянусь: обойдётся без перца. Общий вздох, общий смех. Лица расслаблены, разговор течёт спокойно. На секунду кажется, что всё действительно хорошо. Не идеально. Но… по-настоящему по-домашнему. Вечер продолжается в мягком свете камина. За окнами по-прежнему царит тьма, но здесь, за этим столом, — свет. Безопасность. Друзья. Почти семья. И это — самое главное.