Часть 24

Дверь кабинета мягко закрылась за Элизабет, и она вышла в коридор, где её уже ждали остальные. Все взгляды тут же обратились на неё — кто с любопытством, кто с нетерпением. Коул прищурился, стараясь угадать по её лицу результат разговора. Элизабет выдержала паузу, оглядывая друзей. И вдруг, с самым серьёзным выражением лица, не дрогнув ни на секунду, произнесла: — Меня назначили развлекать парней по ночам. Наступила гробовая тишина. Ния округлила глаза, Зейн застыл с полуоткрытым ртом, Кай нахмурился, Ллойд перестал дышать, а Коул... Коул буквально побелел, его брови взлетели вверх, а кулаки непроизвольно сжались. — Что?! — выдохнул он, делая шаг вперёд, — Это какая, к чёрту, должность?! — Это же… — начал Ллойд, но осёкся. Стив, стоявший у стены, тихо прыснул, не удержавшись. Смех начал прокладывать себе дорогу наружу, сдавленно, как у школьника, который знает, что смеяться нельзя, но уже поздно. Элизабет глянула на него, и тоже не выдержала — захохотала открыто, запрокинув голову. — Господи, вы бы видели свои лица! — сквозь смех выдавила она. — Это была шутка! Просто… шутка! Коул отвернулся, губы сжаты в тонкую линию. Его щеки налились цветом. — Не смешно, — пробурчал он. — Совсем. — Да ну тебя, — усмехнулась Элизабет, подходя ближе. — Ревнуешь? Он молчал, но по взгляду всё было ясно. Она только хитро подмигнула, а Стив, оправившись от смеха, хлопнул в ладони: — Ну ладно, весело у вас, конечно, но пора к делу. Сегодня вечером — отдых, завтра с утра — работа. Сейчас отведу вас в жилой корпус. Вы уже определились, кто с кем будет жить? Ребята переглянулись. Первой заговорила Ния: — Я бы хотела жить с Джеем. Когда он поправится и выйдет из медблока, конечно. Элизабет чуть замешкалась. Она была уверена, что будет жить с Нией. Но не успела и слова сказать, как Коул с самым невозмутимым видом и каплей своего привычного сарказма сказал: — Ну, раз так, я с Элизабет. Кто-то должен будет держать её в узде, пока она не пошутила что-нибудь похлеще. — Удачи, — усмехнулась Ния, — только не пожалей потом. Зейн хлопнул Ллойда по плечу: — Мы с тобой, брат. Разведка и охрана — отличное комбо. — Договорились, — отозвался Ллойд. Кай пожал плечами, улыбнувшись чуть-чуть, но искренне: — А я бы хотел пожить один. Хоть немного тишины и покоя. Ну, если можно. — Один? — Коул тут же ухмыльнулся. — А чем ты там заниматься собираешься? Не рановато ли для уединения и дрочк...? — Может, он будет вести дневник? — подхватил Ллойд. — Или устроит фотогалерею своих размышлений? — Или выращивать картошку в горшке, — добавил Зейн, и все разом рассмеялись. Кай лишь усмехнулся в ответ, не обижаясь: — Пусть будет картошка. Только не лезьте, когда я сварю первый урожай. — Ладно, шутники, — вмешался Стив. — Один ты долго не пробудешь, Кай. У нас люди постоянно прибывают, кого-нибудь да подселят. Но пока можешь наслаждаться одиночеством. Они дошли до входа в жилой корпус — массивное кирпичное здание с высокими окнами. Стив подошёл к стойке, где дежурный в военной куртке что-то записывал в журнал. Получив четыре ключа, он вернулся к ребятам и протянул их им: — Все ваши комнаты — на третьем этаже. Там тише, и вид из окон лучше. Надеюсь, вам понравится. Утром вас поднимут в семь, завтрак — в столовой, потом инструктаж и первый рабочий день. Сегодня — отдыхайте. Осмотритесь. Освойтесь. Когда обед начал клониться к вечеру, ребята разошлись по своим комнатам, унося с собой дневную усталость, впечатления от базы и первые нотки нового, тихого уюта. Элизабет и Коул, получив свой ключ, поднялись на третий этаж. Дверь в их комнату скрипнула, открывая пространство, которое теперь стало их временным домом. Комната была средней по размеру, но уютной — с налётом старого, заброшенного уюта. Сразу бросался в глаза пыльный, но аккуратно уложенный ковёр, слегка вытершийся у входа. Вдоль стены стоял комод, на нём — небольшое зеркало с облупленной рамкой. По обе стороны от двухспальной кровати — прикроватные тумбы, на которых стояли керосиновые лампы, отбрасывая мягкий золотистый свет на стены. Небольшая полка над кроватью была уставлена старыми книгами, некоторые были в потрёпанных обложках, но всё равно хранили в себе тепло чужих историй. Шкаф оказался наполовину заполнен: пара тёплых кофт, несколько смен нижнего белья, на верхней полке — сложенное одеяло, плотное и, похоже, свежее. Всё говорило о том, что здесь давно никого не было, но кто-то всё-таки подготовил это место заранее. Элизабет оглядела комнату и невольно улыбнулась, опускаясь на край кровати, проверяя её упругость. Коул встал в дверном проёме, прислонившись к косяку, и оглядел спальню с видом, будто уже мысленно строил планы на ночь. — О, двухспалка... — протянул он с ухмылкой. — Ну, у нас, как-никак, уже всё было — стесняться нечего, да? — Ты неисправим, — фыркнула Элизабет, закатив глаза, но на её губах заиграла лёгкая улыбка. — Дай мне хотя бы три минуты почувствовать, что я просто человек, а не твой ночной трофей. — Ты не трофей, ты награда, — парировал он, кинув ей подушку. Они немного обустроились: выложили свои немногочисленные вещи в комод, развесили одежду. Всё это было привычным ритуалом, дававшим чувство порядка и контроля. Даже мелочь вроде того, как Элизабет аккуратно разложила нож и пару фотографий на тумбочке, добавляла ощущение — мы здесь всерьёз. Спустившись на ужин, они снова встретились с остальными. Атмосфера в столовой была непринуждённой, кто-то смеялся, кто-то ел молча, погружённый в мысли. За длинными столами сидели и новенькие, и "старички" базы. Именно здесь они познакомились с девушкой по имени Скайлор — высокая, с медовыми глазами и рыжими волнистыми волосами, она оказалась работницей в садоводческом отсеке. — Приятно видеть новые лица, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Надеюсь, вы не боитесь копаться в земле? — Только если там не зомби, — подал голос Коул. Ния наклонилась к Элизабет и тихо прошептала: — Ты заметила, как Кай на неё смотрит? — Ммм, он буквально глаз с неё не сводит, — усмехнулась Элизабет. — Купидон промахнулся, но не сильно, — добавила Ния, и обе хихикнули. Не обошлось и без странных знакомств — Аманда, девушка с надменным видом и осанкой, будто она родилась на троне, смотрела на всех свысока, не упустив шанса язвительно прокомментировать чужую одежду или манеры. Рядом с ней крутились двое парней, которые, по всей видимости, соревновались в хамстве и глупости. — Придурки, — тихо сказал Коул, когда они с Элизабет снова поднимались к себе. — Напомни мне не сидеть с ними за одним столом. — А если они будут на одном задании? — Тогда я возьму тебя за руку и буду молча страдать, — буркнул он, заставляя Элизабет хмыкнуть от смеха. В комнате было тихо. Керосиновые лампы горели мягко, создавая островок тепла. Они лежали на кровати, не касаясь друг друга, глядя в потолок, погружённые в мысли. — Странное ощущение, — тихо сказала Элизабет. — Вроде всё новое, и непонятно, что будет завтра… но впервые за долгое время я не боюсь. Коул молчал, потом повернулся на бок, посмотрел на неё серьёзно. — Я не хочу, чтобы это было просто "попробуем", — сказал он внезапно. — Ты мне не "вроде как девушка". Я хочу, чтобы ты была моей девушкой. По-настоящему. Без "если", "может", "посмотрим". Элизабет подняла бровь, повернувшись к нему. — Только девушкой? — спросила она с прищуром. — А почему не сразу женой? Коул усмехнулся, закрыл глаза и пробормотал почти неслышно: — Потом будешь женой. По-любому. Элизабет улыбнулась, её насмешливость исчезла. Она наклонилась и поцеловала его — не игриво, не быстро, а медленно и тепло, с уверенностью. — Я согласна, — прошептала она. — Без "может". Я твоя. И ты мой. Её слова словно срывают стоп-кран в его душе. Коул притягивает её к себе, впиваясь в губы с жадностью, с какой тоскующий путник набрасывается на воду. Это не нежный, робкий поцелуй – это требование, это признание, это клятва. Её губы отвечают с той же страстью, с той же голодной потребностью. Она обвивает его шею руками, углубляя поцелуй, позволяя ему вести, растворяясь в этом водовороте чувств. Его руки скользят по её спине, очерчивая каждый изгиб, каждый шрам. Он чувствует, как дрожит её тело под его прикосновениями, и эта дрожь только подстегивает его. Зубами прикусывает её нижнюю губу, заставляя её тихо застонать. Этот стон – как искра, поджигающая фитиль. Коул отрывается от её губ, чтобы оставить дорожку жарких поцелуев на её шее, спускаясь к ключицам. Он чувствует, как учащается её пульс, как бьется её сердце в унисон с его собственным. Рука скользит под её майку, лаская кожу, вызывая мурашки. Ткань летит на пол. Элизабет отвечает ему тем же. Её пальцы снимают с него футболку, проводя по его груди, заставляя его задыхаться от желания. Она наслаждается каждым его вздохом, каждым стоном, каждым движением. Она хочет ощущать его всего, без остатка. Одежда исчезает в хаотичном танце, оставляя их обнаженными друг перед другом – уязвимыми, настоящими, живыми. Коул замирает на мгновение, любуясь её телом. Он видит на ней следы пережитого – шрамы, татуировки, – и каждый из них рассказывает свою историю. Историю силы, выживания, боли и, наконец, любви. Он целует её снова, и этот поцелуй – как обещание защиты, как клятва верности. Он не торопится, смакуя каждый момент. Его руки исследуют её тело, лаская грудь, живот, бедра. Он чувствует, как она извивается под его прикосновениями, как её дыхание становится все более прерывистым. Он спускается ниже, целуя её живот, бедра, внутреннюю сторону бедер. Элизабет запрокидывает голову, отдаваясь во власть его ласк. Она уже не контролирует себя, она полностью растворилась в нем. Когда он достигает её самого сокровенного места, она вздрагивает и стонет громче. Он слышит, как она шепчет его имя, и этот шепот – как самая прекрасная музыка для его ушей. Он дразнит её, играя с ней, доводя её до предела. И наконец, когда она уже не может больше терпеть, он входит в неё. Взрыв чувств. Желание и наслаждение сливаются в одно. Они двигаются в унисон, их тела сплетаются в единое целое. Каждый толчок – как удар молнии, пронзающий их насквозь. Они кричат, стонут. Жаркий выдох срывается с её губ, когда он входит до конца. Элизабет обхватывает его бёдра ногами, притягивая глубже, желая слиться с ним в одно целое. Коул рычит в ответ, чувствуя, как её жар обжигает его. Он начинает двигаться, медленно и глубоко, позволяя ей почувствовать каждое его касание, каждый миллиметр его тела внутри неё. Её ногти впиваются в его спину, оставляя красные полосы на разгоряченной коже. "Коул…" – шепчет она, её голос дрожит от напряжения. Он усиливает темп, и их движения становятся более яростными, более требовательными. Каждое движение отзывается волной наслаждения, прокатывающейся по всему телу. Она чувствует, как напряжение нарастает, собираясь в тугой узел внизу живота. "Еще…" – выдыхает она, её голос почти неслышен. Он повинуется, двигаясь быстрее и сильнее, пока она не взрывается в оргазме, судорожно сжимая его внутри себя. Коул рычит и извергается следом, заполняя её своим семенем. Они замирают на мгновение, связанные общей дрожью, их дыхание сбивчивое и тяжелое. Коул медленно выходит из неё, ложась рядом и притягивая её к себе. Он целует её в лоб, чувствуя, как она расслабляется в его объятиях. "Я люблю тебя," – шепчет он, его голос полон искренности. "Я тоже тебя люблю," – отвечает она, её голос звучит приглушенно. Они лежат в тишине, наслаждаясь близостью и теплом друг друга. Тёплое одеяло мягко укрывало двоих, будто пытаясь удержать внутри этой комнаты ту хрупкую и одновременно прочную тишину, которая поселилась после бурного и искреннего момента близости. Воздух был насыщен теплом, спокойствием, доверием. Элизабет лежала, прижавшись щекой к груди Коула, обвив его рукой. Её пальцы неспешно скользили по его коже, очерчивая невидимые узоры на его предплечье. Его дыхание было ровным, глубоким, и это её успокаивало. Он гладил её по спине, иногда задерживая ладонь чуть дольше, словно впитывая реальность происходящего. Прошло какое-то время, прежде чем Коул, нарушив тишину, заговорил: — Знаешь, я вот тут смотрю… — он провёл пальцами по её открытому плечу, аккуратно очерчивая контур татуировки птицы. — ...Ты ведь не просто так их набила, да? Элизабет чуть подняла голову, её взгляд был мягким, немного усталым, но очень живым. — Да… У каждой из них — своя история. — Она провела рукой по своему плечу, коснувшись тату. — Вот эта, с птицей… Это для мамы. Я сделала её после того, как она умерла. Птица — потому что она всегда говорила, что душа свободна, как птица. Что даже смерть — это просто другое небо, куда она улетит. Коул внимательно слушал, не перебивая, не отводя взгляда. — А эта, с драконом? — спросил он, нежно коснувшись её руки, где красовался силуэт огнедышащего существа. Элизабет чуть усмехнулась. — Эту я сама нарисовала. Просто в один момент села и нарисовала... не знаю, может, это был способ почувствовать силу в себе. После маминой смерти многое пришлось переосмыслить. Мне хотелось напоминания, что внутри меня что-то дикое, сильное. Дракон — это я. Он кивнул. Было видно, что он не просто слушает — он слышит. Каждое слово, каждую паузу. — А это? — он пальцем провёл по маленькому кинжалу, вытатуированному чуть выше её бедра. — Это... — Элизабет слегка сжала губы. — Для дяди. Кеннет. Он был военным. После мамы именно он стал мне как отец. Научил меня стрелять, драться, доверять инстинктам. Мы часто уезжали на охоту, на рыбалку. Он был… не просто родным. Он верил в меня, даже когда я сама в себя не верила. Этот кинжал — его армейский, я сделала тату после того, как его не стало. Коул молчал. Он потянулся, притянул её ближе и поцеловал в висок. Элизабет закрыла глаза на секунду, зарывшись в его плечо. — А расскажи мне что-нибудь хорошее, — вдруг тихо сказал он. — Из детства. Что-то, что вызывает улыбку. Элизабет замолчала. Пальцы остановились, будто остановилась и сама мысль. Минуты текли, и она всё молчала. Но Коул не торопил. Он просто ждал. Через десять минут, на удивление самой себе, она заговорила: — Помню, как мы с мамой пекли печенье. У неё был старый блокнот с рецептами, исписанный вручную. Мы заливали муку по всей кухне, тесто прилипало к волосам, к одежде, но нам было весело. Я была маленькой, лет шесть, наверное. Она смеялась — по-настоящему. Сейчас этот смех — как фон в голове, который никогда не исчезает. Коул улыбнулся и провёл пальцами по её спине, молча, мягко. — А ещё… — продолжила она, — мы один раз поехали в аквапарк. Меня никогда туда не пускали, всё не до этого было. А тут дядя уговорил маму, и мы все вместе поехали. Я тогда впервые съехала с огромной горки. Думала, умру со страха, но это было невероятно. Мне тогда казалось, что мир всё-таки может быть добрым. Она сделала паузу, её голос стал немного тише, но в нём появилась лёгкость. — Во дворе я часто дурила мальчишек. Вечно устраивала какие-то "ловушки", заставляла играть в "дурака" по своим правилам. Все злились, но всё равно играли — потому что я знала, как завлечь. Коул тихо засмеялся. — Это у тебя не прошло, кстати. Ты до сих пор дуришь мужиков, — он подмигнул ей. — Особенно одного конкретного. Элизабет усмехнулась, уткнулась в его шею. — Ну и, наверное, лучшее, что было — это время с дядей. Он брал меня на охоту, на рыбалку. Впервые тогда подержала ружьё в руках, первый улов, палатка в лесу, запах костра. Я не боялась, когда была рядом с ним. Мне казалось, что пока он рядом — мне ничего не грозит. Коул притянул её крепче, его голос стал тише, почти шёпотом: — А теперь я рядом. И пока я здесь, тебе ничего не грозит. Обещаю. Элизабет долго ничего не говорила. Просто лежала, прижавшись к нему, чувствуя каждый вдох, каждый удар его сердца. — Я тебе верю, — наконец произнесла она. Коул чуть улыбнулся и поцеловал её в висок. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, и вдруг Элизабет заговорила, хитро прищурившись: — А теперь, мистер Коул, расскажи-ка мне про своё детство. Всё. С самого начала. Он тихо хмыкнул, потянулся, закинул руки за голову и посмотрел в потолок. — Ну… было у меня детство. Такое, знаешь… с огоньком. — А подробнее? — Элизабет подбодрила его, водя пальцем по его груди. — Не увиливай. Коул вздохнул и начал рассказывать, будто открыл засов давно закрытой двери. — Я рос с отцом. Мама умерла, когда мне было года 4. У неё был рак… Тогда я ещё не до конца понимал, что происходит, но помню, как однажды просто перестал чувствовать её запах дома. И стало слишком тихо. — Он замолчал на секунду, затем продолжил. — Отец был… своеобразный. Танцор. Да-да, профессиональный. Балет, сцена, гастроли. Он был хорош, по-настоящему. Меня постоянно тащил на свои репетиции, потом заставил пойти в кружок. Танцы. Классические. Восемь лет. В лосинах. На людях. Представляешь? Элизабет не выдержала и прыснула от смеха, уткнувшись в подушку: — Ох, боже… Коул в лосинах и пуантах… теперь я никогда этого не развижу! — Эй! — возмутился Коул, повернувшись к ней. — Не так уж и плохо я выглядел! Хотя, да… Сейчас смешно. — Он приподнялся на локте и, шутливо нахмурившись, легонько хлопнул её по ягодице. — Смеяться надо мной — опасное занятие, Джонс. — Учту… — прошептала она, усмехаясь. — В общем, — продолжил он, снова улёгшись, — на танцах я продержался недолго. Меня начало тянуть во двор, к ребятам, в грязь, шум, футбол на старых крышах, игры на выживание… Да и характер у меня всегда был… ну, ты знаешь. — Упрямый, колючий, но со вкусом, — фыркнула Элизабет. — Спасибо за комплимент, — усмехнулся он. — Часто попадал в неприятности. Отец вечно таскался к директору школы. Один раз я поджёг подоконник в кабинете труда — случайно, конечно, но было весело. Сбегал с уроков, лазил по стройкам, гонял на велике по крышам. И футбол… на шестнадцатиэтажках. Адреналин был в крови с детства. — Ну ты и оторва… — покачала головой Элизабет, но в голосе звучало не осуждение, а явный интерес. — Я пробовал много всего. Отец пытался направить меня в спорт, записал на борьбу — там хоть энергию выпускал. А потом как-то устроился официантом. Мне тогда нужны были деньги… думал, справлюсь. Но… — Коул засмеялся сам себе. — Продержался неделю. На седьмой день какая-то, прости, заносчивая мадам на меня начала кричать, что у неё суп холодный. А я и не выдержал… и, ну… вылил ей его прямо на колени. А потом уволился. С гордо поднятой головой. Элизабет уже не могла сдерживаться — она смеялась в голос, зажав рот рукой, чтобы не разбудить полбазы. — Ты серьёзно?! Прямо вылил? — Ага, как истинный джентльмен. Без кипятка, конечно. Но с выражением! — Коул довольно ухмыльнулся. — Ну ты псих… — выдохнула она, продолжая смеяться. — Но, честно, ты всегда был таким? — Таким — каким? — Ну… немного дерзким. Немного безбашенным. Немного… — она посмотрела ему в глаза, — …таким, каким ты мне нравишься. Он наклонился и поцеловал её, на этот раз мягко, не спеша, словно печатая эту ночь на её губах. — И ты мне нравишься. Со всеми твоими шрамами, татуировками, острыми словами… и тем, как ты смеёшься. Они снова замолкли, но теперь — это была не тишина пустоты, а тишина понимания. Теплая, глубокая, почти семейная. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, укрытые не только одеялом, но и тем, что возникло между ними — чем-то настоящим, крепким.