Часть 28

Воздух в медпункте был густой, будто пропитан хлоркой, кровью и страхом. Электрический свет над головой мигал, издавая негромкое жужжание, а за стенами стояла абсолютная тишина. Даже лагерь замолчал, когда машина въехала через ворота, полуживая, словно проклятая. Элизабет и Майк лежали без сознания, тела истерзаны, лица неузнаваемы от грязи, ссадин и засохшей крови. Их положили на соседние койки, откинутые головы, выдохи едва уловимы. На Элизабет не осталось и клочка сухой ткани — её рубашка была разодрана, живот забинтован в спешке, но бинты уже начали краснеть. Стив сидел на кушетке, сгорбленный, одной рукой придерживая забинтованное плечо, глаза затянуты пеленой боли. Губы потрескались. Он что-то бормотал, пытаясь говорить, выдавливая из себя слова, но голос больше походил на шорох — надорванный и едва различимый. — «Лукас… мёртв... мы... их было больше, чем...» — дыхание сбилось, грудь едва двигалась. — «Хватит. Не сейчас.» — отрезала Ния, стоявшая рядом с койкой. Её руки были в крови — не своей. Она меняла повязки на Майке, работала быстро, но каждое её движение отдавалось дрожью в плечах. Усталость висела на ней, как вторая кожа. — «Но нам нужно знать!» — взорвался Клиффорд, высокий, крепкий, как скала, и всё же растерянный. — «Что случилось там?! Почему вы... почему их трое?! Кто эта девчонка?!» — «Он сейчас сломается, если ты не заткнёшься, Клиф.» — бросила Ния, не глядя на него. — «Если хочешь труп — продолжай в том же духе.» Клиффорд тяжело вздохнул, отступил к двери, стиснув кулаки. В углу, отстранённо, молча стоял Коул. Он не отходил взглядом от Элизабет. Он видел, как дрожит её грудь под бинтами. Видел, как по щеке медленно стекает капля крови из-под брови. Видел, как её пальцы слабо шевелятся, будто она пытается удержать этот мир, как ускользающую простыню. Он даже не заметил, как сам шагнул ближе, задержал дыхание, будто боялся, что один его выдох разорвёт хрупкую ткань жизни, которая ещё держала её тут. Ллойд сидел на корточках у койки, где лежала Нора. Девочка всё ещё не понимала, где она. В её волосах — запёкшаяся кровь. Лоб заклеен. Губа разбита. Она вцепилась в край простыни и дрожала всем телом. Время от времени она поднимала взгляд на Элизабет — и снова начинала тонко всхлипывать. — «Мама...» — шептала она. — «Мамочка, проснись...» У Ллойда сжималось сердце. Он знал, что Нора ей не дочь. Он знал это. Но глядя на то, как девочка прижимается к краю кровати, как зовёт её, как цепляется, как будто от этого зависит её выживание — он понимал: у них теперь связь. Глубже, чем кровь. Он осторожно положил руку ей на плечо. — «Она сильная. Она проснётся. Обещаю.» — «Ты не знаешь...» — хрипло ответила она, не отводя взгляда от Элизабет. — «Ты не видел, как она меня спасла...» Ллойд замолчал. Он только кивнул. Потому что — да. Он не видел. А Нора — видела ад своими глазами. В коридоре кто-то топнул ногой. За стеклом дверей собрались люди. Те, кто ждал. Те, кто молился. Те, кто уже терял надежду. Джей стоял снаружи, бледный, не двигаясь, как будто замер в ожидании приговора. Кай опёрся на стену, глядя в пол. Ему казалось, что шум капельницы громче всех слов. Зейн держал медкарту, но так и не открыл. Не мог. Впервые за долгое время он чувствовал не алгоритм — а тупую, холодную тревогу. Стив судорожно вздохнул, кашлянул. Кровь на губах. — «Они... все на неё... они были... сука, полчище. Лукас... он...» — «Тихо, Стив.» — Коул подошёл ближе. — «Потом расскажешь. Сейчас главное — ты жив. Вы все…» — «Она прикрыла девчонку собой. Понимаешь?.. Она её прикрыла. Её била та хрень... я не мог...» — «Ты вытащил их. Слышишь? Ты. Вы. Живы. Остальное — потом.» Стив зажмурился. Губы дрогнули. Он плачет. Беззвучно. Без слёз. Просто — лицо распадается на куски. И это страшнее всего. Коул снова глянул на девочку. Что-то в ней — цепляло. Не просто испуг, не просто детская тоска. Что-то взрослое, выстраданное. Как будто она пережила то, что делает тебя старше лет на десять. В её глазах уже не было наивности. Только цепляние за того, кто спас. Элизабет. — «Что, чёрт возьми, вы за девочку привезли?» — наконец тихо спросил Клиффорд. — «Это кто?» Ния подняла взгляд. — «Это та, ради которой Лукас погиб. Ради которой Элизабет чуть не умерла. Ради которой Стив вывез чёртову машину. Так что, может, стоит подумать, прежде чем спрашивать ‘кто’.» Молчание. Плотное, как бетон. И вдруг — шорох. Элизабет шевельнулась. Голову повело, плечо дёрнулось, рот приоткрылся. — «Нора...» — одними губами. И Нора рванулась вперёд. Прямо в неё. Обняла её шею, не думая о бинтах, о боли. Слёзы хлынули с новой силой. — «Я тут, мамочка. Я тут.» Элизабет не отвечает. Но прижимает к себе. Еле-еле. Коул отвёл взгляд. Не потому что стыдно. А потому что внутри что-то болело от этого. Слишком сильно. И никто в комнате не произнёс вслух, но у каждого в голове билась одна и та же мысль: «Они вернулись. Но какой ценой?»

***

Прошло несколько дней. Каждый тянулся как вечность, будто кто-то растянул время и заставил его истекать сквозь пальцы — медленно, вязко, мучительно. Стива выписали первым. Врачи велели не перенапрягаться, но он почти не слушал. Сидел в кресле в коридоре, чуть сгорбившись, с повязкой на шее и бинтами на левом плече. Он говорил немного, но достаточно, чтобы выложить всё. Рассказал, как всё пошло наперекосяк — о лестнице, зомби, крике Норы, смерти Лукаса, и той твари, что чуть не разорвала их всех на куски. — «Он не успел даже выругаться… просто... сдох. Быстро. И всё, блядь», — Стив почти не моргал, смотря в пустоту, голос был глухим, как будто он говорил не другим, а себе. На его лице — только напряжение, боль и усталость. Боль, которую не обработаешь спиртом. Он больше не кричал, не злился, не обвинял. Просто — сломался. Тихо, незаметно. Майк очнулся на второй день, и как только смог выдавить из себя хоть звук — тут же начал дурачиться. Даже с запекшейся кровью в волосах и огромным лейкопластырем через висок, он ухмылялся, как мог. — «Если медсестра ещё раз потрогает меня за грудь, я женюсь. Или хотя бы предложу кофе». Ния закатила глаза и швырнула в него подушку. Он смеялся. Но внутри что-то было не так. Потому что когда он думал, что никто не видит — взгляд становился пустым, слишком взрослым. Он теребил край бинта на руке, и было видно, как ему трудно. Как будто смех — это единственное, за что он ещё может держаться. Нора… она не плакала так, как в машине. Нет. Теперь это была другая тишина. Более страшная. Она просто сидела у окна, в обнимку с мишкой, и молча смотрела на улицу, где гулял ветер. Когда Джей пытался её отвлечь, показать какой-то рисунок или пошутить, она просто кивала. Не сопротивлялась, но и не реагировала. — «Можно к ней?..» — спрашивала она каждый вечер. — «Когда она чуть окрепнет», — отвечала Ния, опуская взгляд. Нора не спорила. Только крепче прижимала мишку к груди и дышала тише, чтобы не мешать никому своей болью. Элизабет… Она очнулась ещё на третий день. И, чёрт возьми, как же она хотела не просыпаться. Первое, что пришло в голову — боль. В боку, в груди, в спине. В теле, будто разбитом на куски. Но лицо… оно было в порядке. Только тёплая ладонь медсестры и голос где-то над ней: — «Ты в безопасности. Ты на базе. Всё хорошо…» Нет. Ни хрена не хорошо. Она пыталась сесть — не смогла. Тело не слушалось. Каждый вдох — будто лезвие под рёбра. Но хуже всего — не боль. Хуже было то, что рядом не было Норы. — «Где она?» — прошептала она сквозь губы, охрипшим голосом. — «Нора… где?..» — «Жива. С ней всё в порядке. Сейчас её приглядывают Джей и Ния», — успокаивал медик, но это не помогало. Не видеть её, не слышать — рвало изнутри. А потом пришло другое чувство. Омерзительное. Противное. Горькое, как кровь на губах. Стыд. Ей было стыдно. Перед Лукасом, который не вернулся. Перед Стивом, который тащил их всех на себе. Перед Коулом, который видел, как она уходит — красивая, сильная, уверенная. А теперь? Тело в бинтах. Ссадины, глубокие ушибы, кровоподтёки по всему боку. Сломано одно ребро. Она не могла ходить. Почти не могла дышать. И когда узнала, что Коул заходил... она отвернулась к стене. — «Я не хочу, чтобы он видел меня такой… слабой…» — «Ты живая. И в этом вся сила», — бросила Ния строго, но Элизабет лишь криво усмехнулась. — «Иногда, знаешь, хочется быть не сильной. А просто… не умирать.» Ночами ей снился Лукас. Как он идёт рядом. Как улыбается. А потом — зомби. И кровь. И Нора, кричащая: "Мама!" Нора подслушала, как Ния снова пыталась уговорить Элизабет, чтобы та позволила ей войти. Сидела у двери. Босиком. В пижаме. Не плакала. Просто ждала. И когда ночью, в коридоре, Коул остановился рядом — она тихо сказала: — «Я не знаю, что с ней... но я хочу к ней. Даже если она боится.» Коул не знал, что сказать. Он просто опустился рядом на корточки и посмотрел на неё. — «Ты похожа на неё», — выдохнул он.

***

Поздний вечер. Лампа над кроватью Элизабет тускло мерцала, отбрасывая тени по палатке, словно всё вокруг медленно растворялось в полумраке. В коридоре уже стихли шаги — база засыпала. Или делала вид. Коул появился без стука. Тихо, словно боялся потревожить. В руках — поднос: суп, кусочек хлеба, какая-то тушёнка, которую на базе гордо называли «мясом». Аромат был… спорный. Но Элизабет не подняла взгляда. — «Я принёс тебе ужин, красотка. И перед тем как начнёшь бухтеть — нет, я не отдам тебе свою порцию. Хотя если дашь мне попробовать свою, подумаю», — попытался он пошутить, ставя поднос на столик у кровати. Тишина. Он подвинул стул, сел рядом и с нежностью поправил ей подушку. Краем пальцев провёл по её волосам — медленно, почти боязливо. Элизабет чуть вздрогнула, но не оттолкнула. Просто смотрела в стену. — «Ты выглядишь…» — Коул замялся, — «Лучше, чем вчера. Даже цвет в лице появился. Хотя, может, это просто свет от лампы, которая моргает как моя терпимость к Майку, когда он опять флиртует с медсестрами.» Уголки губ Элизабет чуть дрогнули. Почти незаметно. Коул заметил, конечно. Он улавливал в ней даже дыхание, казалось. — «Сегодня Кай огреб от поварихи, клянусь. За то, что обозвал её харпией. Представь — он просто хотел добавить соли. А она на него — с половником. В итоге он теперь хромает, как дед. Ния чуть под себя не пустила от смеха. Я думал, её придётся реанимировать». Элизабет прикрыла глаза, и Коул вдруг увидел, как по её щеке скатилась тонкая слеза. Беззвучная. Он хотел стереть её, но не стал. Просто продолжил, делая вид, что не заметил. — «А Джей… этот гений теперь хочет вшить браслеты прямо в одежду. Типа, чтобы считывали не только пульс, но и состояние… души, наверное. Он одержим этим. Серьёзно, я сегодня слышал, как он шептал браслету: “Ты — мой единственный друг”.» Он усмехнулся, но ответом снова была тишина. Коул поднёс ложку к её губам. — «Ешь. Не начинай. Мне что, в рот тебе засовывать? Хотя, признаться… идея не самая противная из тех, что у меня были сегодня», — он подмигнул, слегка пошло, но мягко. Так, чтобы оживить хоть как-то. Она вздохнула, сдалась, открыла рот. Ложка за ложкой — он кормил её, будто она была фарфоровой куклой, которую нельзя сломать, хотя внутри она давно уже трещала. — «Видел Нору сегодня», — сказал он вдруг тише, голос стал почти интимным. — «Она играла с Рафом. Представь — этот лохматый ублюдок слушал её. Сидел, смотрел в глаза, и будто понимал каждое слово. Такая она… светлая. И ты в ней есть. Очень». Элизабет дёрнулась. Она сразу опустила взгляд, прикрывая пледом бок. Боль прошла, но шрамы остались. Бледные, тугие полосы — на боку, на бедре, вдоль ребер. Кожа, когда-то идеальная, теперь была исполосована, как карта боли. — «Не смотри», — выдохнула она, тихо, почти умоляюще. — «Элизабет…» — «Серьёзно. Не надо. Я знаю, как это выглядит. Это отвратительно. Я отвратительна. Я... не хочу, чтобы ты…» — «Заткнись», — перебил он, не повышая голоса. Просто твёрдо. — «Ты. Не. Отвратительна. Ни капли. Ни сантиметра. И даже если бы — да мне вообще плевать. Поняла?» Он встал, вдруг разозлившись. — «Тебя чуть не убило, а ты переживаешь, что я увижу пару шрамов? Я тебя люблю, мать твою. Мне не важно, как ты выглядишь. Мне важно, что ты есть. Что ты проснулась. Что ты здесь». — «Ты не понимаешь…» — прошептала она, сжав кулаки. — «Я не могу быть с кем-то, когда сама не чувствую себя… живой. Когда всё болит. Когда я не могу даже дышать нормально, а ты ходишь тут со своими шутками, с рассказами про ужин, будто мы не в аду». — «А что мне делать? Кричать? Плакать? Упасть на колени? Я тебя спасать пришёл, Элизабет, а не хоронить. Прости, что не веду себя, как герой из книжек. Я просто… не хочу тебя терять. Ни сейчас. Ни потом. Ни через год. Ни с этим телом, ни с другим. Ты — ты. Поняла?» — «Выйди», — выдохнула она, тихо, но жёстко. Он замер. — «Что?..» — «Выйди. Сейчас. Прежде чем я начну орать так, что медики прибегут. Я не хочу тебя видеть». В этот момент дверь приоткрылась. Медсестра всунула голову: — «У вас всё в порядке?.. Вы там… орёте…» — «У нас всё идеально, блядь!» — хором крикнули оба. Дверь закрылась сразу же. Коул сжал кулаки. Грудь ходила ходуном. — «Окей. Я понял. Не хочешь — не надо. Но я не буду притворяться, что мне всё равно. Потому что не всё равно. Потому что я люблю тебя, Элизабет. И когда ты наконец перестанешь себя ненавидеть — ты поймёшь, что я говорил правду». Он стукнул ладонью по косяку, развернулся и вышел, оставив её в комнате — одну. В темноте. С дрожащими руками и слезами, которые она больше не могла остановить. Прошла неделя. А может, и две. Время стало вязким, как тягучая патока, прилипало к коже, к мыслям, к дыханию. Элизабет жила в палате, но чувствовала себя так, будто давно умерла и просто не поняла этого. Мир за окном казался ненастоящим — без запахов, без звуков, без смысла. Она почти не ела. Лежала, уставившись в потолок, прятала глаза от всех, кто к ней приходил. Иногда даже делала вид, что спит — просто чтобы не говорить. Чтобы никто не заглядывал ей внутрь, не пытался вытащить наружу то, что внутри давно разорвалось на части. Друзья приходили. Постоянно. Кто-то — с книгой, кто-то — с едой, кто-то — с шутками, которые не доходили до неё. Зейн рассказывал, как починил генератор, матерясь, будто он воюет не с проводами, а с тварями. Джей приносил какой-то новый прототип браслета, болтал быстро, сбивчиво, будто боялся замолчать и услышать в ответ тишину. Но чаще всех приходила Ния. С её тёплыми руками, мягким голосом и привычкой сесть на край кровати, откинуть капюшон и просто говорить. — «Нора сегодня впервые засмеялась, представляешь? Сидела у костра, а Кай что-то спародировал — я не поняла, но ей понравилось. Она не всё ещё говорит, но у неё этот взгляд… как у тебя. Такой, будто она понимает больше, чем говорит.» Элизабет не отвечала. Но иногда губы у неё дрожали. И Ния это замечала. — «Коул, кстати, тоже к ней заглядывал. Учит её держать мачете. Не паникуй — это пока что палка. Сухая ветка, обмотанная лентой. Но она стоит, знаешь… такая серьёзная, словно родилась с оружием в руках. Ты бы гордилась.» Элизабет слегка вздрогнула, но снова ничего не сказала. Только пальцы сжались на краю пледа. — «Коул, кстати… Он приходит. Почти каждый вечер. Когда думает, что ты спишь. Садится в кресло, смотрит на тебя долго. Молчит. Иногда просто держит тебя за руку. Иногда что-то говорит шепотом. Я ушами не хлопаю, знаю. Он скучает. По тебе. По нормальной тебе. Не по этой, что лежит, как тень. Он хочет, чтобы ты вернулась. Не просто очнулась — а вернулась, понимаешь?» Ния накрыла её ладонь своей. Тепло. Без давления. — «Ты не сломалась. Ты просто затаилась. Но мы здесь. Ждём. И не дадим тебе исчезнуть.» Позже, когда снова наступила ночь, палата наполнилась запахом медикаментов и чего-то металлического. Наверное, это просто утекала капельница. Или очередной укол сдерживал боль, которую Элизабет уже перестала чувствовать. Она не открывала глаза. Лежала тихо, почти без дыхания. Ждала. Дверь скрипнула. Он пришёл. Коул, как всегда, тихо вошёл, поставил что-то на тумбочку. Наверное, еду. Она слышала, как ложка стучит о край кружки, как он выдыхает, будто весь день носил на плечах мир. Может, так и было. — «Ты, наверное, спишь. И правильно делаешь. Отдохни. У тебя было херовое время. Я тоже… не подарок.» Он замолчал. Шорох ткани — он сел на стул. Потёр лицо руками. Элизабет едва слышно разжала пальцы — хотелось коснуться его, сказать что-то. Но не смогла. Не сейчас. — «Я скучаю. До одури. До злости. Я не знаю, как с тобой говорить, когда ты лежишь и молчишь. Не знаю, как не бояться, что однажды ты не проснёшься. Я…» Он выдохнул и замолчал. — «Сегодня Нора спросила, будет ли мама снова с ней. Я сказал — да. Потому что верю. Но, блядь, Элизабет, не заставляй меня быть лжецом, ладно?» Она чуть дрогнула. Он не заметил. Или сделал вид. Он не ушёл сразу. Посидел ещё немного, потом аккуратно поправил плед. Его рука скользнула по её плечу, чуть дольше, чем нужно, будто жаждал этого прикосновения. — «Я люблю тебя. Даже такую. Даже вот эту версию тебя, которая прячется от всех. Но, чёрт возьми… не прячься от меня.» И он ушёл. Элизабет наконец открыла глаза. В полумраке они блестели — не от боли, не от страха, а от чувства, которое медленно просыпалось в груди. Это не было облегчением. Это было чем-то другим. Проблеском жизни. Она положила руку на подушку рядом — туда, где ещё чувствовалось его тепло. И впервые за долгое время она прошептала: — «Я скучаю по тебе тоже.»

***

Элизабет шла на поправку. Медленно, упрямо, через боль и срывы. С каждым днём она становилась крепче. Не физически — не сразу — но внутри. Глубоко под кожей начинало снова тлеть что-то живое, упрямое, злое даже. Жить хотелось не из-за надежды, а скорее назло. Назло боли, назло потере, назло тем, кто хотел, чтобы она сдалась. Первые дни были адом. Она не могла даже сесть без помощи. Ния была рядом почти круглосуточно, как тень, как якорь. Иногда — как чертов ангел-хранитель, которого хочется прибить подушкой. Или чем потяжелее. — «Отойди. Я сказала — отойди!» — кричала Элизабет, хватаясь за край кровати, зубы скрипели от боли. Ния устало выдохнула, подошла ближе и просто приложила ладонь к её губам. — «Заткнись, Лиз. Я всё равно никуда не уйду. Можешь хоть сдохнуть на меня от злости — я буду рядом. И ты не одна, слышишь? Не одна, мать твою.» И Элизабет плакала. Не от боли — к ней она уже привыкла. От бессилия. От того, что кто-то рядом и не отворачивается, даже когда она сама на себя смотреть не может. Прошли дни. Полторы недели она никого не хотела видеть. Умоляла Нию: «Не пускай никого. Никого, ни Коула, ни Стива, никого.» И Ния держала слово, как бы её ни уговаривали. Но однажды дверь открылась. Стив. Серьёзный, тёмные круги под глазами, но голос — ровный, резкий, как удар хлыста. — «Ты чё, правда решила тут сдохнуть, а? Просто лечь и ждать, пока всё пройдёт?» — «Уходи...» — прошипела она сквозь зубы. — «Нет. Слушай внимательно. Ты сильная. Ты, блядь, крепче, чем все мы вместе взятые. Так не лежи тут как кучка дерьма. Поднимайся. Ты можешь. Просто не хочешь. А это, извини, тупо. Хочешь умереть — скажи, я тебе помогу. Быстро. Без боли. Но если ты хочешь жить, Элизабет, то, мать твою, ЖИВИ. А не гни в этой палате, жалуясь на шрамы.» Он ушёл, не дожидаясь ответа. И тишина после него звенела в ушах. На следующий день она впервые попыталась встать. Не получилось. Ния стояла за спиной и ловила её, когда та соскальзывала. — «Ну, нихера себе. Маленький шаг для человечества…» — пошутила Ния, нежно массируя ей икры. — «Больно как, чёрт…» — простонала Элизабет. — «Боль — это хорошо. Значит, ты жива. А живая ты мне больше нравишься, чем хныкающая тень.» С каждым днём она стояла всё дольше. Начинала шагать, опираясь на стену, на руки Нии, потом — на ходунки, и наконец — сама. Сгибаясь, сжав зубы, с морщинами боли на лбу — но сама. Её тело всё ещё кричало, когда она двигалась, но она отвечала ему: молчи. Не ты здесь решаешь. Прошла неделя. Элизабет стояла перед зеркалом. Оно показывало правду, без прикрас. Шрамы — по бокам, на рёбрах, на бедре. Бледная кожа, чужое, какое-то угловатое тело, чуть подсевшее, похудевшее… Но лицо — чистое. И в глазах, наконец, что-то мелькало. Отражение больше не было пустым. — «Я выжила…» — прошептала она себе. И не из гордости. Просто констатация факта. Она выжила. Хотела — нет, не всегда. Но теперь это не имело значения. На стуле рядом лежала одежда, которую принесла Ния: чёрная майка, удобный тёплый спортивный костюм, мягкие, немного нелепые носки с надписью “I ❤️ NY” — будто кто-то хотел напомнить: «Ты ещё человек, даже здесь. Даже в этом мёртвом мире». Элизабет надела всё аккуратно. Движения всё ещё были скованными, но уверенными. Кроссовки затянула сама — с трудом, с дрожащими пальцами, но без помощи. Вдохнула. Выдохнула. Открыла дверь. И вышла из своей темницы. Хлопнула дверь медчасти. Элизабет сделала шаг на морозный воздух — неуверенный, как будто в первый раз училась ходить. Руки в карманах, капюшон натянут на голову, кроссовки и по-идиотски милые носки с надписью «I❤️NY». Кто-то другой бы смотрелся в этом, как сбежавшая из палаты — но только не она. Даже так, даже после всего, что с ней случилось — она выглядела чёртовски сильно. На выдохе изо рта повалился пар. Было холодно. Снег хрустел под ногами. Где-то вдалеке завывал ветер, словно напоминая, что за стенами базы по-прежнему смерть. Но здесь… здесь была жизнь. Она достала сигарету. Дрожащими пальцами прикурила, сделала затяжку. Глаза прикрылись от удовольствия. Прямо как в старые времена — до ран, до боли, до того, как собственное тело начало казаться чужим. Просто никого рядом. Просто ты и дым. Чистый момент. Ещё пару глубоких вдохов — и всё. Она выбросила окурок в снег, тот тихо зашипел и затих. Всё. Пора. Столовая была не идеальна. Пахло тушёнкой, где-то подвывал генератор, гирлянды висели так, будто их вешали пьяные сантехники, но всё равно… она была красивой. Домашней. Настоящей. Они постарались. Даже елку соорудили — крошечную, из металлических обрезков и пары игрушек, которые явно раньше висели на детской кровати. Всё это кривое великолепие заставляло сердце сжиматься. Потому что это значило: они выжили. И собираются жить дальше. Элизабет остановилась у двери и замерла. В зале было людно — шум, смех, разговоры, запах еды. И… они. За дальним столом, у окна, её родные. Коул, развалившийся с видом «мне всё пофиг, но я всё замечаю». Ния рядом — вечно в движении, в болтовне, жестикулирует, что-то активно рассказывает. Кай хмурится, потому что его перебивают, Джей уже ржёт так, что держится за живот. Ллойд подкалывает Скайлор, она отвечает взглядом «я сейчас тебе вставлю», а Зейн что-то бубнит про «научную природу радости». Даже Стив — этот остолоп с прошлым киллера и настоящим сардонического дяди — жует, будто в жизни больше ничего не нужно. И посреди них — Нора, на коленях у Нии. Маленькая, живая, всеми любимая, с крошкой печенья в руке и намерением захватить всё сладкое в радиусе метра. Элизабет глубоко вдохнула, поправила капюшон и шагнула вперёд. Она двигалась тихо. Практически беззвучно. Словно призрак. Никто её не замечал — ну, кроме одной. Ния. Их взгляды пересеклись на мгновение. Ния прикусила губу, глаза блестели. Она знала. Конечно, знала. И вот так спокойно, как ни в чём не бывало, продолжила болтать, удерживая сюрприз до последнего. Элизабет подошла вплотную. Наклонилась к уху Коула и самым хриплым, низким, почти пошлым голосом прошептала: — «Эй, красавчик... ты тут с кем-то? Или есть шанс, что я стану твоим праздничным бонусом на Новый год?» Коул вздрогнул. — «ЧТО ЗА...?!» — Он резко обернулся, брови хмурые, рот уже приоткрыт, чтобы выдать какой-нибудь грубый ответ… пока не увидел её лицо. Молчание. Секунда. Две. И вдруг — резкий вскрик: — «Ты… ЧЁРТ! ЭЛИЗАБЕТ?!» За столом начался настоящий хаос. — «Ты чего орёшь, идиот?!» — рявкнул Кай, но тут же замер. — «ЛИЗ!» — одновременно вскрикнули Джей и Скайлор. — «Да ну нахрен!» — Стив от удивления уронил ложку. — «Она ж… ты ж!» — «Сюрприиииз!» — протянула Ния, сияя. — «Я знала. Просто не сказала. Эффект, как говорится, должен был быть бомба!» — «Ты — псих!» — Коул всё ещё не верил глазам. — «Ты ходишь. Ты тут. Живая. Живая, мать твою…» Он встал. Подошёл. Сначала осторожно. Потом — резко, обнял её, прижал к себе так крепко, что она даже на миг замерла. Но не от боли. А от того, как сильно она этого ждала. — «Не верю… ты же… ты не выходила. Мы думали…» — он запнулся, вцепился в её лицо ладонями, будто проверяя, не иллюзия ли. — «Думали, я сдалась?» — слабо усмехнулась она. — «Хрен там. Просто… надо было время. И сигарета. Без этого — никак.» — «И носки,» — хмыкнул Джей, разглядывая её ноги. — «Ты правда вышла в этих носках? Это же преступление против моды.» — «Зато ноги в тепле,» — ответила Элизабет и села рядом с Коулом, устроившись на лавке как дома. — «Так, теперь признавайтесь: чья очередь делиться печеньем?» Нора уже лезла к ней на колени, прижавшись, как котёнок. И в этот момент она почувствовала: да, зомби снаружи, шрамы внутри, всё впереди может быть снова больно и страшно… но она дома.