Часть 29

После ужина в столовой воздух казался тяжелым. Даже не от еды, а от тихого, уставшего спокойствия, которое заполняло здание вместе с гулом ветра за окнами. Снежная буря, подлая и безжалостная, выла снаружи, словно стая зомби, оставшаяся без добычи. Ветер бил в стены, завывая так, будто сам лес ожил и хотел проникнуть внутрь, сорвать с людей тепло и спокойствие, которых им и так было мало. Гостиная опустела медленно, будто никто не хотел быть первым, кто встанет и нарушит уют, пусть и временный. Нора дремала у Элизабет на коленях, по-детски прижавшись к ней и посапывая, пока девочка восторженно шептала, какой Рафф пушистый и "самый крутой пес на свете". Медвежонок в её маленьких пальцах болтался, будто и он устал от этого дня. — Всё, зайка, пора спать, — прошептала Элизабет, проведя пальцами по густым волосам малышки. — Завтра Рафф снова будет с нами, обещаю. Нора сонно зевнула, что-то промычала и потерлась щекой о плед. Кай, бросив взгляд на окно, где снежинки превращались в крошечные ножи, злобно чертыхнулся и поднялся, застегивая куртку. — Пиздец, ну почему именно я сегодня? — буркнул он себе под нос, хлопая ладонью по рации на поясе. — Если сдохну от холода — пусть Зейн меня оживляет. Он вышел первым, а за ним — тень. Растворился в темноте, став частью той самой бурей, что жила снаружи лагеря. Зейн и Ллойд переглянулись. — Всё-таки забрал у Стива? — спросил Зейн, подняв бровь. — Он сам предложил, — пожал плечами Ллойд с едва заметной улыбкой. — Видимо, почувствовал вину за тухлую тушёнку. — Вина? Стив? — хмыкнул Зейн, поправляя ворот куртки. — Вероятнее, что зомби станцуют вальс. — Зато у нас есть коньяк. Сегодня без философии — просто пьём. Пока не начнёт казаться, что мир — это не сплошная жопа. — Звучит… почти романтично, — усмехнулся Зейн. Они скрылись в коридоре, унося с собой приглушённый смех и запах сырого холода с улицы. Коул зевнул и поднялся, почесав затылок. — А я, пожалуй, пойду… обдумывать смысл жизни под горячей водой. Если, конечно, кто-то не спер весь шампунь, — пробурчал он, кивнув остальным и двинулся в сторону душевых. Элизабет, оставшись с Норой на руках, осторожно встала. Девочка уже почти спала — тяжёлая, как мешок с крупой, но родная, любимая. Они вместе с Нией и Джеем пошли наверх. Комната Нии и Джея встретила их мягким полумраком, лампа на тумбочке отбрасывала уютные тени, будто не зомби за стенами, а просто зима в городе. Элизабет аккуратно уложила Нору на старое раскладное кресло, которое громко скрипнуло, будто пожаловалось на судьбу. Медвежонок занял своё место под боком, одеяло укутало малышку, оставив наружу только носик. — Спокойной ночи, ангел, — прошептала Элизабет и поцеловала её в этот самый носик. Ния чуть кивнула, глядя на подругу внимательными, будто всё читающими глазами. — Отдохни, — просто сказала она. — Спасибо, — тихо ответила Элизабет, почти не смея глядеть на Джея, который всё это время возился с батарейками для фонарика. Он лишь поднял глаза, кивнул с лёгкой улыбкой. Закрыв за собой дверь, Элизабет почувствовала, как одиночество накрывает, как шерстяной платок — плотный, колючий. Она шла медленно, почти не касаясь стен, как будто боялась, что шаги нарушат хрупкое равновесие в этом крохотном, временном мире. Комната с Коулом встретила её полной тишиной. Он ещё не вернулся из душа. Лишь разбросанные вещи — его куртка, ношеные ботинки, нож на прикроватной тумбе. Всё было… как раньше. И всё же не так. Кровать не заправлена. Типично. Одежда валяется на спинке стула. Обычное состояние после Коула — бардак с привкусом уюта. Как будто здесь живёт кто-то настоящий, а не функция в мире, полном смерти. Элизабет тихо присела на край кровати, сжав пальцы. Колени дрожали. Не от холода — от тревоги. От чувств, которые будто вспыхнули заново, но не давали покоя. После их разговора две недели назад многое изменилось. Или, может, наоборот — многое стало яснее. Он радовался, когда увидел её сегодня. Его глаза смягчились, когда она вошла в столовую. Он даже пошутил не так мерзко, как обычно. Но… всё ли это значит то, что она надеется? Её ладони легли на колени, потом — выше. Пальцы невольно коснулись ткани, тянущейся под свитером. Она всё ещё чувствовала себя не такой. Сломанной. И не только из-за этого мира. Шрамы на теле жгли, как будто они вновь стали свежими. И неважно, что Коул никогда не отводил взгляд. Она отводила. Медленно, почти боясь дышать, Элизабет провела рукой по боку, по ребрам, там, где неровная ткань кожи напоминала о том дне, когда она впервые по-настоящему увидела смерть рядом. Пальцы дрожали. Она знала каждый изгиб, каждый перекошенный участок. Знала, как он выглядит. Как он ощущается. Как он портит её. «Он всё равно смотрит на меня… как будто я красивая», — подумала она, и губы дрогнули. То ли усмешка, то ли боль. Она легла на бок, подтянув колени к груди, прижимая ладони к животу. Туда, где кожа была уродлива, по её мнению. Где она уже не была прежней. Где смерть оставила автограф. Прошло минут десять, не больше. Ветер всё так же гудел за окнами, срывая куски зимней тишины, но внутри было почти неестественно тихо. Дверь скрипнула — еле слышно, почти как извинение. Коул вошёл тихо, будто боялся вспугнуть что-то хрупкое. Он остановился в проходе, не двигаясь. Его взгляд сразу нашёл её — Элизабет сидела на краю кровати, слегка ссутулившись, руки на коленях, пальцы едва заметно дрожали. Вся в себе. Отстранённая. Разобранная на части, которые пока никто не пытался собрать обратно. Её волосы спадали на лицо, а в тени скул затаилась такая тоска, что у Коула сжалось что-то под рёбрами. Он не знал, с чего начать. Он знал только одно — ей больно. Не телом, нет. Глубже. Душа болела. А на это бинты не наложишь. Он подошёл медленно, бесшумно. Сел на корточки перед ней, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Так было проще — не сверху вниз, не снизу вверх. На равных. Хотя сейчас она была сломленнее, чем он когда-либо видел. — Эли... — прошептал он. Не вопрос, не обращение. Просто дыхание её имени. Он протянул руки, взял её ладони в свои. Они были холодные, словно у призрака. Он начал покрывать их поцелуями. Один. Ещё один. Мягко, бережно. Как будто вымаливал разрешение остаться рядом. Как будто хотел сказать больше, чем мог бы выразить словами. Элизабет не отдёрнула рук, не пошевелилась. Только одинокая слеза скатилась по щеке и упала на тыльную сторону её ладони. Она не поднимала взгляда, голос сорвался с губ еле слышно: — Тебе... не противно меня трогать? В этой фразе было всё. Всё её сомнение. Отвращение к себе. Страх быть брошенной. И неуверенность, которая точила её, как капля камень. Коул вздохнул резко. Его лицо чуть дрогнуло — это была не злость на неё. Это была злость на то, что она думает так о себе. Что этот мир, эти чудовищные месяцы, сделали с ней такое. Он встал. Не резко, но уверенно. Поднял её с кровати, обняв так, чтобы её лоб уперся ему в грудь. Потом, мягко, но настойчиво, подвёл к стоящему в углу зеркалу — старому, чуть поцарапанному. Оно отражало тусклый свет лампы и реальность, от которой Элизабет пыталась спрятаться. — Не надо… — прошептала она, пытаясь отвернуться. — Надо, — сказал Коул тихо, но жёстко. — Ты должна увидеть то, что вижу я. Он опустился на колени, чтобы быть ниже её роста, и начал стягивать с неё кофту. Она не сопротивлялась, только слегка дрожала. Затем штаны спортивного костюма, оставляя её в нижнем белье — не сексуально, не пошло. Просто… по-человечески. Элизабет стояла, кутаясь в себя, руки инстинктивно пытались прикрыть шрамы. Но Коул осторожно, но решительно взял её за запястья и опустил их. — Смотри, — сказал он. — Не отворачивайся. Она упрямо смотрела в пол, слёзы уже подступили, сбились в ком в горле. — Посмотри, Эли, — голос у него дрогнул, — это всё, что ты пережила. Это не уродство. Это медали. Это ты. Живая. Настоящая. Он рукой указал на длинный рубец на её боку. — Это — потому что ты защищала ребёнка. Поцеловал. — Это — потому что ты не сдалась, когда могла. Ещё один поцелуй — на шрам у ключицы. — А это... — он провёл пальцем по сети мелких шрамов на животе. — Это потому что ты сильнее, чем весь этот сраный мир. Слёзы текли по её щекам, но она не закрывала глаза. Не сейчас. Коул прижал её ладонь к своему сердцу. — Я люблю тебя. Всю. Не "несмотря на", не "всё равно". А потому что. Потому что ты — ты. С шрамами, с болью, с этим взглядом, который может выжечь до костей. Потому что ты не сломалась. И даже если бы сломалась — я бы был рядом, клеил бы по кускам, чёрт возьми. Она всхлипнула. Плечи задрожали. Он обнял её — плотно, крепко, так, будто пытался удержать не тело, а душу. Она вцепилась в него ногтями, спряталась лицом в его шею, всхлипывая уже громче. Это было очищение. Боль и любовь в одном глотке воздуха. — Прости, — прошептала она. — Я… не знаю, как быть. Я себя ненавижу иногда. — Ненавидь, — прошептал он, целуя её висок. — Но не одна. Я с тобой. И пока ты дышишь — у тебя есть я. Они стояли так долго. Потом Элизабет всё же отстранилась чуть, вытерла слёзы. Она посмотрела в зеркало — и не отвернулась. Она всё ещё плакала, но уже иначе. Не от отвращения. А от того, что впервые за долгое время — она увидела себя. И в отражении кто-то стоял рядом. Кто-то, кто не сбежал.

***

Будильник взвизгнул где-то под подушкой, будто его кто-то пытался задушить. Элизабет зажмурилась, натянула одеяло на голову. — Да твою же мать… В комнате было реально холодно. Такой холод, что дыхание паром вырывалось из-под одеяла. Видимо, генератор снова дал сбой — не впервой. И если на первом этаже ещё как-то пытались всё чинить, то до третьего тепло, похоже, сегодня не доберётся. Сбоку, под грудой одеял, ворчал Коул. — Элиз… блядь… можно не прямо в ухо? — Вставай, — её голос звучал приглушённо, — у тебя тренировка. — У кого? У меня? — он отворотился лицом к стене, — да пусть они без меня там подышат холодом, я за. Полезно же, закаливание… — Коул, — Элизабет толкнула его ногой в бедро, — ты же сам сказал, что всем быть внизу к восьми. — А я передумал. Он зарычал как медведь, свернувшись калачиком. Она приподнялась на локте и посмотрела на него сквозь всклокоченные волосы. — Ты командуешь выжившими, а лежишь как капризный подросток. — Имею право. Я недосыпаю, замерзаю и не получаю утреннего секса. Всё, я в протесте. — Коул вытянул руку и потянул её обратно под одеяло. — Ну давай, впусти меня, я согреюсь, ты согреешься… все в плюсе. — Мечтай, — она хихикнула, отстраняясь. — У меня больничный, помнишь? А ты должен страдать на морозе, как честный мужчина. — Да чтоб тебя… — Коул заворчал, встал, натягивая штаны на голую задницу, и пробормотал: — Стив, чтоб ты споткнулся на лестнице, мерзавец… Элизабет спрятала лицо в подушку, смеясь. — Я слышала, — бросила она в его сторону, — что ты собирался мне что-то сказать на прощание. Или ты уйдешь так, драматично шлепнув дверью? Он подошёл к кровати, наклонился и чмокнул её в нос. — Если тебя сегодня никто не будет мучить — мучай себя сама. Он хмыкнул и подмигнул. — А если будет совсем скучно — вспомни, как я в трусах по лагерю бегал, когда воду выключили. — Ага. С тем, как ты орешь от холодной воды, забыть сложно. Он, не оборачиваясь, показал ей средний палец и вышел, не забыв пробормотать под нос что-то типа: «Замёрзну к хуям…» Комната погрузилась в тишину. Холодная, хрупкая. Элизабет вытянулась под одеялом. Жить, конечно, хорошо, но кровать — лучше. Но валяться вечно нельзя. Хотя бы потому, что одеяло уже не справлялось — простужаться в мире, где нет аптек, — плохая идея. Ближе к десяти утра, она всё же заставила себя встать. Натянула на себя всё тёплое, что нашла — шерстяные штаны, два свитера, куртку. На улице было пасмурно, и ветер выл между корпусами, как потерянный зверь. Лагерь будто дышал медленно, ещё не проснувшись до конца. Элизабет закрыла дверь на ключ — привычка, которая теперь была чуть ли не инстинктом, — и вышла на улицу. Курево было запретным удовольствием. Но она нашла одну спрятанную сигарету в коробке от витаминов. В углу крыльца она прикурила, прикрывая спичку ладонью от ветра. Тонкая струйка дыма потянулась вверх, растворяясь в холодном воздухе. Она стояла так минут пять, просто слушая тишину лагеря — редкие голоса, стук топора вдалеке, хруст снега под чьими-то ботинками. Этот покой был временным. Как затишье перед бурей. После — направилась в столовую. В это время туда редко кто заглядывал — только те, кто косил от работы, или старожилы, у которых расписание гибче. И, конечно, повариха, у которой был вид, будто она пережила три зомби-апокалипсиса ещё до этого. Элизабет взяла пластиковый стакан с тем, что здесь называли кофе. Скорее — чёрная вода с намёком на терпкость, но она грела руки. Она устроилась у окна. Села, обхватив кружку ладонями, и тихо наблюдала за танцем ветра с редкими снежинками. Мысли плыли лениво, как дым от сигареты. — Эм... Привет. Можно? Элизабет повернула голову. Рядом стоял парень — высокий, в куртке с нашивкой «разведка». Логан, вроде бы. Она знала его по имени, но почти не разговаривали. Из тех, кто держится особняком, но не вызывает подозрений. — Можно, — кивнула она, делая глоток. Он присел, неуклюже поставив перед собой кружку с тем же чёрным пойлом. — Ты... не на тренировке? — Больничный, — коротко ответила Элизабет. — Стив сегодня добрый, дал мне шанс остаться в живых. — Везёт. У меня, кажется, минус два пальца. — Он показал руку, и хотя пальцы были на месте, красные и замёрзшие, вид у них был жалкий. Она хмыкнула. — Ну, если отвалятся, можно будет прикалываться, что ты герой с поля боя. — Хм… можно сказать, что потерял их, спасая ребёнка. Он чуть наклонился, глядя на неё. — А ты что делаешь, пока все трудятся в поте лица? Элизабет пожала плечами. — Планирую, как бы ничего не делать весь день и при этом не чувствовать вину. — Сложно. Мы вроде как в зомби-апокалипсисе. — Именно. Вот и живу, как будто каждый день — последний. Она взглянула на него из-под ресниц, чуть усмехнувшись. — А ты? Что, охмуряешь раненых баб? Логан смутился — не сильно, но заметно. — Ну, знаешь… шансы выжить резко повышаются, если сидишь рядом с красивой девушкой. У тебя, кстати, аура типа «если ты сейчас не пошутишь, я отрежу тебе язык», но я рискнул. Элизабет приподняла бровь. — Риск — благородное дело. Но язык всё равно берегись. Может, пригодится, если электричество не включат и придётся греться телами. Он усмехнулся. — Готов рискнуть. Но тогда нам обоим придётся раздеваться. — Ха. Она отпила кофе и отвернулась к окну, но уголки губ предательски дрогнули. После плотного, но мутного разговора с Логаном в столовой, Элизабет неспешно вернулась в их комнату. Коридоры лагеря были серыми и холодными, как забытый в снегу чай. Ни душа. Лишь где-то вдалеке доносился гул генератора, который, судя по всему, начал барахлить. Пульс света в лампах — как дыхание уставшего зверя. В воздухе пахло сыростью, металлическими стенами и чуть-чуть чем-то... хлебным. Видимо, кто-то всё-таки пытался печь. Открыв дверь в комнату, она сразу втянула потеплевший воздух — здесь было теплее, и пахло приятно — смесь старого дерева, тканевого дезика и чего-то чисто мужского... Определённо Коул оставил свой след. Она скинула куртку, шарф, шапку, мотнула головой, освобождаясь от давления уличного холода. Комната была небольшая, но за последний месяц стала почти уютной. По-своему. В углу стоял ящик с вещами — по всей видимости, Коул снова притащил что-то с вылазки. Старый плед, пара шерстяных носков, блокнот в кожаной обложке и даже что-то вроде свечки в металлической банке. Неужели взял в заброшенном супермаркете? — Всё в дом, — с нежной ухмылкой пробормотала она. — Мужик, конечно, грозный, но дом строит, как может. Заниматься особо было нечем. Она взялась за уборку — мелкие жесты, чтобы не сойти с ума. Заправила кровать — аккуратно, как будто это имело значение в мире, где за стеной кишат мертвецы. Собрала кружки, поставила их на импровизированную тумбу из старого ящика. Нашла под кроватью один ботинок, который Коул, судя по всему, потерял в пьяной эйфории несколько дней назад. После этого она легла на кровать с книжкой. "451 градус по Фаренгейту". Иронично, подумала она. Мир сгорел, а книги снова стали дефицитом. Прочитала пару страниц, но сосредоточиться не вышло. Скука. Тишина. Давление. Элизабет вскочила с кровати, оделась потеплее, взяла сигарету из старой пачки, в которой оставалось три штуки — и направилась к Ние. Она знала, та будет на дежурстве. Просто посидит рядом. Побудет. Не мешая. Медпункт встретил её запахом антисептика, крови и чем-то апельсиновым — Ния всегда жевала старые витамины, чтобы "не сдохнуть от цинги", как она говорила. За ширмой кто-то ругался: — Бля, поаккуратней можно?! Это ж нога, а не мясо на гриле! — Перестань орать, Джаред. Я тебя только зашиваю, не кастрирую. Хотя мысль интересная, — спокойно бросила Ния, вышивая, как швея в полночь. — Вот ты злая, как моя бывшая. — Потому что не сплю с тобой, — отрезала она и, заметив Элизабет, кивнула. — Заходи, я почти закончила с этим нытиком. — Он ещё и жалуется? — с иронией спросила Элизабет. — Постоянно. Хоть бы за мёд благодарил, а то только "ай-ай-ай". — Я не жалуюсь, — раздалось из-за занавески. — Я... выражаю дискомфорт. — Сейчас выражу тебе в задницу ножницами. Они обе рассмеялись. Было приятно просто сидеть здесь. Слушать, как кто-то ругается, как кто-то живёт. — У тебя как? — спросила Ния, вытирая руки и бросая перчатки в коробку. — От скуки стены не грызёшь? — Грызу, — честно сказала Элизабет. — Потому и пришла. Хочется… не сойти с ума. — Тут у всех такая фобия. Мы все в подвешенном состоянии. Кто быстрее начнёт разговаривать с тараканами — вот и весь чемпионат. — Думаешь, тараканы выигрывают? — У них больше выносливости, — хмыкнула Ния. Пару минут они посидели в молчании. Тёплом. Потом Элизабет встала. — Я пойду за Норой. Встретимся в столовой? — Ага. Я догоню. Если никто не потеряет кишки по дороге. В помещении, где учили детей, было неожиданно тихо. Дети сидели кто где: кто за партами, кто на полу с книгами, кто у доски. В углу — Нора. На корточках. Рисует. Язык прикушен от сосредоточенности, щёки розовые. Элизабет замирает у двери. Просто смотрит. — Мам! — звонко, громко, счастливо. Девочка вскочила, бросилась к ней и вцепилась в шею. — Привет, кнопка. Что рисуешь? — Тебя! Только с мечом. И с… с волками! Они у тебя друзья! — Хм. Символично. Мне нравится. Пошли, обедать пора. Элизабет укутывает её, заботливо натягивает шапку, закутывает в шарф. — Мам, а мы сегодня пойдём гулять? Только не туда, где зомби. Там воняет. — Постараемся найти место, где не воняет, — усмехается Элизабет. — Это квест. В столовой — тепло, шумно, пахнет чем-то на удивление съедобным. У их стола уже сидели свои: Коул, усталый, тёр лицо ладонями. Рядом два подноса — она и Нора. Подготовился. — Король подносов, — усмехнулась Элизабет, подходя. — Для тебя, любимая. И для маленькой террористки. — Он притянул Нору на колени, поцеловал в щёку. — Как школа? — Мы учили слово "волшебство"! — Надо было "регенерация", — пробурчал Ллойд, потирая висок. — А ты выучи слово "похмелье", — отрезал Джей. — И держись от нас дальше, смердит как от дохлого медведя. — Ты просто завидуешь моему опыту, — фыркнул Ллойд. — Ты завидуешь тому, что у меня хоть печень работает, — парировал Джей. — Тихо, дети, — вставила Ния, появляясь с подносом. — Или я вам всем вставлю клизму, на скорость. — Я уже наелся, — испуганно сказал Зейн. — А где Кай с Скайлор? — спросила Элизабет, сев рядом с Коулом. — Где-то делают мне племянников, — спокойно ответила Ния. — Думаю, прямо сейчас. Под столом. — Ты испорчена, — хмыкнул Коул. — Ты просто не умеешь развлекаться. — Мы умеем, — тихо сказал он, и его рука легла на бедро Элизабет под столом, лениво, но уверенно. — Правда, Лиз? Она чуть не поперхнулась хлебом, но глаз не отвела. — Мы чемпионы по... развлечениям. — Мам! — вдруг сказала Нора. — А можно я попрошу у Деда Мороза игрушку? Плюшевого мишку. И платье с блестками! Наступила тишина. Потом все засмеялись. — Ну, — сказал Коул, — будем грабить магазин. Ради медведя и блёсток. — Или на шитьё пойдёшь, — вставила Элизабет. — Под чутким руководством моей мамы. Где-то в аду. Он хмыкнул и притянул её ближе, обняв одной рукой. Тепло пошло от плеча к сердцу, глубоко, уверенно. После обеда лагерь постепенно начал просыпаться от своей вялой, полудремотной тишины. Люди расходились по своим делам — каждый снова становился винтиком в механизме выживания. Ния, с привычной усталостью, натянула куртку и, кивая на прощание, пошла обратно в медпункт. — Если кто-то снова решит играть в героев и сунет руку в вентиляцию — не зови меня, — бросила она напоследок. — Просто дайте ему шоколадку и похороните. — Я передам, — отозвался Джей, поднимаясь со стула. — Пойду посмотрю, как дохнет наш генератор. Если вдруг всё вырубится — считайте, что я умер с проводом в руках. — Как герой, — усмехнулась Элизабет. — Как идиот, — поправил Зейн, который уже натягивал куртку поверх бронежилета. — Я на дежурство. Если кто решит покурить у южной стены — орите громче, зомби тоже хотят тусовки. Коул кивнул Ллойду, похлопал того по плечу: — Ты идёшь со мной. Хватит с тебя посиделок. Стив уже точит кроссовки, хочет с тебя душу выбить. — А может… не надо? — с тоской выдохнул Ллойд. — Надо, дружище. Сам говорил, хочешь стать сильнее. Вот и станешь. Или умрёшь. — Прекрасный выбор. Просто шикарный. Когда все разошлись, в столовой повисла тишина. Элизабет посмотрела на Нору — девочка грызла последний кусочек хлеба, с блаженным видом покачивая ножкой. — Ну что, капитан, идём гулять? — спросила она, подмигивая. — Да! К Рафу! Я буду его тренировать! Я уже придумала команду — "Апорт, солдат!" — с гордостью сказала Нора, вскидывая кулачок. — Сильно, — усмехнулась Элизабет. — Он точно сразу зауважает. Они прошли по территории лагеря — между мрачных зданий, вдоль колючей проволоки, мимо вышек, на которых кутаются часовые. Воздух был холодным и свежим, пахнул мокрой землёй и гарью. Собаки где-то тявкали, но голос Рафа выделялся сразу — глубокий, хриплый, как будто собака курила сигары и знала, что такое «война». У будки возле ограждения Раф уже ждал. Большая овчарка с потухшим, но добрым взглядом, потянулась к Норе, завиляла хвостом. — Ра-а-а-ф! — закричала Нора, бросаясь к нему, а тот, радостно повизгивая, облизал её щёки. — Ну что, сержант? — строго сказала она, глядя собаке в глаза. — Апорт, солдат! Рафа как будто накрыло дежавю. Он метнулся к брошенной палке, схватил и гордо притащил обратно, уронив у ног Норы. — Он понял! Мам, он понял! Я его научила! — девочка сияла как фонарь. Элизабет присела на ящик рядом с будкой, прикрыла глаза. Было неожиданно спокойно. Даже несмотря на близость стены и заборов. Даже несмотря на то, что за ними, в той темноте, может что-то рычать. И тут, словно специально для драматизма, к ним неспешно подошёл Логан. — Привет, девочки, — его голос был тянущий, будто специально мягче обычного. — Привет, — сдержанно ответила Элизабет, даже не оборачиваясь. — Ты сегодня особенно... лучишься. Это новый свитер? Или просто настроение? — усмешка, как будто он думал, что играет в романтическую комедию. — Это кровь зомби. Очень освежает, — отрезала она, подмигнув Норе. — Эм, прикольно... — Логан почесал затылок. — Слушай, а может как-нибудь вечером… ну, ты и я, просто пообщаться. Выпьем чаю. Или вина. Я нашёл бутылку — почти не вскрыта. — Почти не вскрыта, как твой мозг? — беззлобно бросила она, продолжая наблюдать за Норой и псом. — Прости, я занята. Видишь, тренируем пса. У нас тут курс молодого бойца. — Нора, а ты кто у нас — инструктор или командир? — попытался влезть Логан. — Я главный! — гордо сказала девочка. — А ты — нарушаешь дистанцию, дядя. — Вот так, — хмыкнула Элизабет. — Прямо в точку. Он попытался ещё пару раз вставить реплику, но уже явно выглядел нелепо. И тут откуда-то с другой стороны лагеря, где проходила очередная тренировка, послышался раздражённый крик: — Логан, мать твою, ты опять фланируешь?! Я тебе сказал — в ангар, инструменты сортировать! Пока я не выписал тебе лещей по уставу! — голос Стива был как топор: резкий и неотвратимый. — Бля… — выдохнул Логан, испуганно оглядываясь. — Ладно, Лиз. Я… ну, увидимся. — Ага. На твоих похоронах. Он исчез. Что Элизабет не заметила — за ближайшим контейнером, в тени, стоял Коул. Он наблюдал. Всё видел. Даже как Логан пытался заговорить с Норой. Даже как Элизабет легко переводила всё в шутку. Он не подошёл. Но пальцы сжались в кулак, так что костяшки побелели. Если тот придурок ещё раз… К вечеру лагерь снова ожил — уже по-другому. Люди стекались в большую гостиную, где давно установили старые лампы, кресла, приволокли ковры из разрушенных домов. Пространство дышало теплом, огнём, историями. На импровизированном столе — бутылки, консервы, какие-то закуски. Кто-то поставил старый магнитофон, который время от времени заикался, но играл музыку 80-х. Это был вечер "живых". — Ну что, давайте, рассказывайте, кто как встретился, — начал Джей, уже налив себе немного. — Мы ведь все тут теперь семья. Семья — это когда ты знаешь, кто как обосрался при первой встрече с зомби. — Или кто упал в канализацию, — добавила Ния, поднимая бровь. — Один раз! — крикнул Ллойд. — И это была не канализация, а стратегический ход! — По запаху — явно в никуда, — сказал Зейн. Элизабет сидела рядом с Коулом, Нора уже полуспала, свернувшись у неё на коленях. Атмосфера была лёгкой, почти безмятежной. Логан сидел в углу. Его глаза не сводились с Элизабет. Но она этого будто не замечала. Или делала вид. Её ладонь лежала на бедре Коула, его пальцы гладили тыльную сторону её кисти. Всё ясно. Без слов. — Я вот помню, как Элизабет мне сломала нос, — вдруг сказал Коул. — Это была любовь с первого удара. — Потому что ты меня схватил! — фыркнула она. — Потому что ты потрясающе злишься. — Угу. Особенно, когда меня не слушают. — Тогда я послушаю. Прямо сейчас, — он наклонился ближе. Их лбы почти соприкоснулись. — Потом. При ребёнке не целуюсь. Она проснётся и начнёт петь нам колыбельные. — Я не сплю, — пробормотала Нора, не открывая глаз. — Я просто… отдыхаю. Все рассмеялись. Вечер продолжался. Мир был далеко. Смерть — ещё дальше. Сегодня — они живы.