Часть 32

Ночь в лагере наступила тяжело, как будто опустился толстый слой ваты, заглушив все звуки. Где-то вдалеке слышались редкие шаги охранников и короткие переговоры по рациям, но в остальном лагерь словно замер. Темнота прятала забор, вышки, даже старые грузовики возле гаража казались частью мёртвого, чужого мира. В жилом корпусе царила глухая тишина. Кто-то в соседней комнате всхрапнул и перевернулся на другой бок. Дети давно спали. Даже самые стойкие, кто ещё держался у костров, по одному разошлись. Все — кроме неё. Элизабет в сотый раз за ночь перевернулась на другой бок, запутавшись в одеяле, которое казалось либо слишком тяжёлым, либо слишком лёгким. Она натянула его до подбородка, закрыла глаза, попыталась сосредоточиться на дыхании. Раз-два, раз-два... Бесполезно. Внутри всё сжималось в тугой, скрипучий узел. Сердце билось слишком громко, слишком быстро, будто внутри кто-то отбивал тревогу. Каждая минута тянулась, как час, каждая тень на потолке казалась знаком тревоги. Элизабет зажмурилась, отвернулась к стене, но вместо сна перед глазами всплывал Коул: его руки на руле, взгляд, устремлённый в темноту, твёрдая линия губ. И это тупое, режущее чувство в груди только росло. Она села в кровати, уткнулась лицом в колени, пытаясь взять себя в руки. "Переживания," — напоминала она себе. "Он взрослый. Он опытный. Он вернётся. Всё будет нормально." Но когда живот сжался в болезненном спазме, и к горлу подступила волна тошноты, она поняла: нет, что-то не так. Проклиная себя, судьбу и всё подряд, Элизабет вскочила с кровати, спотыкаясь о тапочки. На ощупь нашла старую вазу на столике и опустилась на колени. Всё, что было в желудке — жалкие остатки ужина — вырвалось наружу, оставляя во рту привкус горечи и металла. Она кашляла, держась за живот, пока наконец не смогла подняться, пошатываясь. Отражение в мутном зеркале показало ей бледное лицо, растрёпанные волосы и взгляд, полный усталости. — Отлично, Джонс, — хрипло пробормотала она. — Просто охуенно. Её слегка потрясывало. Кожа липла к одежде. В висках пульсировала тупая боль. Но хуже всего было чувство внутри — как будто внутри неё сидела тяжёлая черная птица и медленно расправляла крылья. Надо было выйти. Надо было двигаться. Надо было хоть что-то делать, иначе она просто свихнётся. Элизабет натянула на себя старые тренировочные штаны, первую попавшуюся футболку, накинула сверху куртку Коула, ту самую, с порванной молнией на воротнике и затёртыми локтями. Запах кожи, табака и чего-то ещё, родного, окутал её почти физически. На мгновение захотелось разрыдаться, как маленькая девочка. Но она только стиснула зубы, сунула ноги в кроссовки и, стараясь не разбудить Нору, выскользнула за дверь. На улице её сразу обдало прохладным, влажным воздухом. Ветер приносил запахи — мокрой земли, старого дыма, железа. Где-то в темноте поскрипывали двери и заборы. Элизабет медленно прошла к крыльцу, опустилась на холодные ступеньки. Дрожащими пальцами достала сигарету, прикрыла ладонью огонёк зажигалки. Первый глоток дыма обжёг горло, заставил закашляться. Она втянула в себя ещё одну порцию дыма и закрыла глаза. Ночь была тяжёлой. Не такой, как обычно. В ней не было обычной глухой усталости. В ней была тишина — слишком глубокая, слишком плотная, как перед бурей. Элизабет вслушивалась в каждый звук, в каждый отдалённый скрип, в каждый шорох, пытаясь услышать... что? Пулемётные очереди? Крики? Взрывы? Или, может быть, голос Коула, возвращающегося сквозь ночь? Но ничего не было. Только тишина и темнота. Она затушила окурок о каменную ступеньку и поднялась на ноги. Сидеть здесь — значит окончательно свихнуться. "Джей должен быть на связи," — вдруг вспомнила она. "Он дежурит. Он может знать хоть что-то." Не раздумывая больше ни секунды, Элизабет быстрым шагом направилась к зданию управления. Кроссовки скрипели по влажному песку, куртка Коула шуршала на плечах. Прохладный воздух обжигал лицо, но это даже было приятно — позволило хоть чуть-чуть прийти в себя. Её сердце бешено стучало, но не от бега. От того, что она боялась. Боялась услышать плохие новости. Боялась — не услышать никаких. И в этом молчаливом беге через спящий лагерь каждый её шаг говорил только одно: "Пожалуйста, только бы с ним всё было в порядке." Дверь в здание связи скрипнула, впуская внутрь поток прохладного воздуха. Элизабет прошла внутрь, притворив её за собой. Полумрак. Тусклый свет от одной-единственной лампы на столе. Запах пыли, дешёвого чая и старой проводки. На стенах — карты, схемы, где-то моргали старые рации. Элизабет остановилась в дверях, облокотившись плечом о косяк. Джей сидел за столом, чуть сгорбившись, наушники плотно прижаты к ушам. Его пальцы быстро водили по бумаге — он что-то записывал в огромную потёртую тетрадь, испещрённую пометками. На столе стоял забытый стакан чая. Пар из него уже не поднимался. Рядом валялись обёртки от батончиков, карандаши, канцелярский нож. Элизабет тихо подошла, чтобы не пугать, но даже тени, скользящей рядом, оказалось достаточно. Когда она мягко коснулась его плеча, Джей вздрогнул так, что чуть не опрокинул стул, судорожно хватаясь за нож. — Твою мать! — выругался он, срывая наушники с головы. Он уставился на неё, дыша тяжело. — Джонс, ты охренела? Я чуть инфаркт не получил! Элизабет едва заметно улыбнулась и, не спеша, подтащила второй стул поближе к нему. — Извини, напугать не планировала. Хотя, — она уселась рядом, закинув ногу на ногу, — зрелище было шикарное. Даже жалко, что камеры нет. Джей, отдуваясь, провёл рукой по лицу. — Блин, вот за что ты меня так? Я ж мог тебя этим ножом ткнуть! — Если бы ткнул, — усмехнулась она, — был бы обязан целовать и зализывать потом. Он фыркнул, на пару секунд прикрыв глаза. — Пожалуйста, не говори таких вещей, когда я на нервяке. Мне и так в башке сейчас винегрет. Они посидели в тишине, только потрескивали динамики раций где-то на стене. Элизабет оглядела комнату: мониторы, рации, карты, кучу заметок. Всё выглядело так, будто мир не кончился, а просто съехал с катушек. Она придвинулась ближе. — Слушай... — начала она негромко. — Мне неспокойно. Джей, не глядя на неё, кивнул. Будто сам чувствовал то же самое. — Сначала думала — ну, обычная нервозность. Переживания. Коул там, всё такое... Она замялась, теребя рукав куртки Коула между пальцами. — А потом как-то... — Элизабет сжала губы. — Жопой чую — что-то не так. Джей наконец посмотрел на неё. В его глазах читалась усталость. Беспокойство. И какая-то тихая злость. — Я тоже это чую, Джонс, — сказал он тихо. — И это мне совсем не нравится. Элизабет чуть улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку: — А я думала, ты сейчас скажешь, что занят переживаниями за Нию. Джей слабо усмехнулся, скинув наушники на шею. — Ага, был бы шанс, я бы сейчас на цепь её посадил. Он махнул рукой. — Но нет. Она меня выгнала. Сказала, что я веду себя как наседка и мешаю ей работать. Элизабет не удержалась от смеха. — Ты реально задолбал её заботой? — Прикинь, да, — Джей развёл руками. — А я просто хотел, чтобы она отдыхала больше пяти минут за смену. Ну и... не таскала тяжести. И не лезла туда, где могут быть ходячие. И вообще сидела бы на жопе ровно. Он на мгновение замолк, потом посмотрел в сторону окна. — Но, чёрт возьми, это Ния. Её остановить невозможно. Элизабет молча кивнула, понимая его слишком хорошо. — А теперь серьёзно, — она положила ладонь на стол, привлекая его внимание. — Что с выездом? Джей опустил взгляд в тетрадь, пролистал записи. Говорил тихо, как будто боялся, что кто-то лишний услышит: — Связь была где-то час назад. Обе группы выходили на короткий сеанс. Стив попросил, чтобы я записывал каждое их сообщение слово в слово. Элизабет нахмурилась. — Обычно так не заморачиваются. — Вот именно, — буркнул Джей, царапая карандашом в уголке листа. — И, Джонс, знаешь, что настораживает? Он взглянул ей прямо в глаза. — Когда Стив выходил на связь... там на фоне были крики. Элизабет побледнела. — Крики? — Да. Сперва глухо, потом громче. Как ругань. Как будто кто-то кого-то там конкретно послал на хрен. Джей устало взъерошил волосы. — И ещё. Стив очень часто обрывался. Будто что-то мешало или он сам быстро глушил рацию. Элизабет молчала, слушая каждый его слово, сжимая руки в кулаки. — И что они сказали в последний раз? Джей пожал плечами. — Что через пару часов попробуют выйти ещё раз. Что всё под контролем. — Он горько усмехнулся. — Знаешь, что это значит. — Нихрена это не значит, — тихо ответила Элизабет. — Потому что когда кто-то говорит "всё под контролем", это почти всегда пиздец. Джей опустил голову, признавая правду в её словах. Они замолчали. Только слабый треск рации нарушал эту вязкую тишину, густую, как сироп. Элизабет наконец встала со стула, бросила взгляд в окно. Ночь казалась бесконечной. — Я не смогу сейчас уснуть, — сказала она, больше себе, чем ему. Джей поднял на неё взгляд, в котором сквозила та же самая тревога. — И что собираешься делать? Она дернула плечом, накидывая капюшон куртки. — Пойду в тренировочный зал. Разомнусь. Может, хоть так с головы выветрится вся эта хрень. И не дожидаясь ответа, Элизабет развернулась и, приглушённо ступая, вышла обратно в ночь.

В зале было пусто. Просторное помещение с серыми матами на полу и старыми штангами в углу дышало тишиной. Лишь где-то за стенами потрескивала морозная ночь. Элизабет включила несколько приглушённых ламп. Холодный свет залил зал неровными пятнами. Она сняла куртку, бросила её на скамейку и начала разминку. Медленно, заставляя тело подчиняться. Каждое движение было тяжёлым, мышцы словно сопротивлялись. Но именно это ей было нужно — тишина и боль в мышцах, чтобы заглушить бурю в голове. Час за часом она повторяла удары, уклоны, блоки. Иногда останавливалась, стирала пот со лба, смотрела в потолок и снова продолжала. Словно пыталась доказать самой себе, что она ещё здесь. Что она ещё жива. Время шло. За окнами постепенно серело. Где-то вдалеке раздались первые звуки лагеря: скрип распахнутых ворот, короткие переговоры через рацию, глухой лязг металла. Элизабет замедлилась только когда её дыхание стало напоминать рваные рывки, а футболка промокла насквозь от пота. Она выпрямилась, стряхнула волосы со лба и увидела, как в зал начали заходить люди. Сначала один разведчик — зевнул, пробормотал что-то про "ебаную бессонницу". Потом ещё один, утирая глаза. К семи утра в зале уже было человек пятнадцать. Смех, ругань, характерная утренняя суета лагеря. Среди них — и Майк. Как обычно с кофе в руках и вечной ухмылкой. Он тут же заметил её. Элизабет стояла у стены, медленно наматывая бинт на руку. Молча. Сосредоточенно. Весь её вид говорил: "Не подходи". Но Майк был Майком. Он прошёл мимо группы, мимо груши, мимо скамейки, где кто-то уже спорил о том, кто кого уделал на последнем выезде, и остановился рядом. — Ты чего, с трёх ночи тут корячишься? — удивился он, склонив голову. Элизабет даже не удостоила его взглядом. Заканчивала мотать бинт. — Красавица, — продолжил он, не сдаваясь. — Может, хоть улыбнёшься? А то выглядишь так, будто я тебе завтрак спер. Разведчики, проходя мимо, не преминули снова пустить шуточки: — Джонс, бля, тебе жопу надо в музей сдавать. Такое искусство должно быть в галерее! Обычно на такие реплики Элизабет реагировала мгновенно — острым словом или каким-нибудь саркастическим выпадом. Но сейчас она была будто под куполом. Ноль эмоций. Ноль реакции. Майк нахмурился. — Ладно, — пробурчал он. — Похоже, сегодня ты на уровне "не трогай — убьёт". Он запустил руку в карман куртки, достал мятый пакетик с сигаретами. — Есть прикурить? Элизабет молча кивнула, вытащила зажигалку и протянула ему. Они вышли вместе на улицу. На крыльце было прохладно. Небо всё ещё было серым, но в воздухе уже чувствовалась какая-то нервная энергия нового дня. Сырая земля пахла мокрым деревом, дымом и металлом. Лагерь просыпался: кто-то ругался у склада, кто-то натягивал брезент на грузовик, кто-то крался к забору, прижимая к груди бутыль с ворованным самогоном. Майк прикурил, затянулся и передал зажигалку обратно. — Глянь, — он кивнул подбородком в сторону. — Эти дегенераты опять самогон тащат, как будто мы не видим. Надо будет потом их за жопу взять. Для науки. Элизабет усмехнулась уголком губ, но всё ещё молчала. Они стояли, курили, наблюдая, как лагерь оживает. Постепенно, нехотя. Кто-то матерился на заевший замок, кто-то спорил о дежурствах. В этот момент Элизабет заметила движение. Маленькая фигурка неслась от столовой — босая, в пижаме, с растрёпанными волосами. Малышка рыдала в голос, слёзы текли ручьями по щекам. Нора. У Элизабет всё внутри обмерло. Она выронила сигарету, не раздумывая ни секунды, сорвалась с места. Бегом. Сквозь сырой воздух, мимо удивлённых взглядов. Скользя по мокрой земле, спотыкаясь о неровные плиты, она рванулась к Норе. Упала на колени прямо перед ней, подхватила её в объятия. — Норочка! Я здесь, я с тобой, милая! Всё хорошо, всё хорошо! Девочка вцепилась в неё маленькими ручками, дрожа всем телом. Майк подбежал следом, тяжело дыша, обеспокоенно глядя на них. Элизабет, не думая, стянула с себя куртку, закутала малышку в неё, пряча от сырости и ветра. Нора судорожно всхлипывала, пытаясь отдышаться. — Всё хорошо, — шептала Элизабет, качая её на руках. — Всё хорошо, моя хорошая, я здесь, я с тобой. Когда Нора чуть-чуть успокоилась, Майк осторожно присел рядом. — Нора, солнышко, скажи, что случилось? Кто тебя напугал? Девочка шмыгнула носом, посмотрела на них большими заплаканными глазами. — Мы... с Ритой пошли чистить зубы... — начала она, запинаясь. — Потом дядя подошёл... страшный... он сказал, что папа умер... и что мама меня больше не будет любить... и выбросит... Сердце Элизабет сжалось в комок. Она почувствовала, как пальцы на автомате сильнее сжали худенькое тело Норы. Майк посмотрел на малышку мягко, стараясь не пугать ещё больше: — Ты запомнила его, милая? Как он выглядел? Нора покачала головой. — Не знаю... он был страшный... злой... глаза... Элизабет и Майк переглянулись. Долгий, тяжёлый взгляд.

***

Обед в лагере всегда был странным временем: смесью выживания, сплетен и какой-то рутинной надежды. Даже сейчас, когда над всем висела тяжёлая тень тревоги, люди пытались держаться привычного распорядка. Еда, короткие разговоры, усталые шутки. Элизабет, уложив Нору в их с Коулом комнате, тихонько прикрыв за ней дверь, направилась в столовую. Она долго сидела рядом с девочкой, пока Нора всхлипывая засыпала, шепча в полусне: "Мама... мама рядом...". Сердце Элизабет сжималось от каждой её судорожной нотки. Только убедившись, что малышка спит крепко, Элизабет натянула на себя худи, пригладила взлохмаченные волосы и тихо вышла. На улице было уже совсем светло, но день выдался серым, каким-то размытым. Над лагерем висели тяжёлые облака, а ветер пах сыростью и железом. В столовой было шумно. Лязг посуды, гул голосов, кто-то уже в третий раз ругался на повара за пересоленную кашу. Воздух был густой от запаха тушёнки, чая и горелого хлеба. Элизабет прошла через зал, чувствуя, как от одного только аромата еды её скручивает. Желудок недовольно сжался, будто предупреждая: не вздумай. Она взяла кружку с чаем и несколько сухих хлебцев с ближайшего стола. Даже держа их в руках, она чувствовала лёгкую тошноту. За одним из длинных столов сидели ребята: Джей, Ния, Кай, Зейн. Кто-то что-то спорил о распределении патрулей, кто-то ковырял вилкой в тарелке. Увидев её, Джей махнул рукой: — Эй, Джонс, сюда! Она медленно подошла, опустилась на лавку рядом с Нией. Девушка внимательно посмотрела на неё, чуть прищурившись, заметив, как Элизабет бледна, как её рука чуть дрожит, когда она подносит чай к губам. Но Ния ничего не сказала. Только нахмурилась. — Ну чё, — Кай откинулся назад, закинув одну руку на спинку скамьи. — Расскажешь, чё с тобой? Элизабет коротко вдохнула. Сцепила пальцы на кружке и начала говорить. Голос был спокойный, но внутри всё всё ещё бушевало. — Нора... — начала она. — Кто-то напугал её сегодня утром. Сказал, что... что Коул мёртв. И что я её брошу. За столом сразу повисла напряжённая тишина. Даже ложки застопорились в тарелках. — Какой ублюдок... — процедил Кай сквозь зубы. Его пальцы сжались в кулак на столе. Ния опустила глаза в свою тарелку, водя ложкой по каше. — Она не запомнила его? — тихо спросил Джей. Элизабет покачала головой: — Нет. Только то, что он страшный. И глаза... злые. — Ебать... — буркнул Кай, ударяя кулаком по столу так, что посуда подпрыгнула. — Это кто-то из наших. Из охраны. Или из разведки. Посторонних тут не бывает. Элизабет кивнула, чувствуя, как горло снова сжимается от злости и страха. — Нельзя спускать это на тормозах, — резко сказал он. — Надо перетрясти всех ублюдков на постах. — Нельзя делать это на глазах у всех, — возразил Зейн, не отрывая взгляда от своего блокнота, куда он что-то аккуратно записывал. — Паника. Слухи. Сомнения. Он шептал вполголоса "да, нет, да, нет", будто сам решал что-то внутри себя. Элизабет положила хлебцы на стол. Даже кусочка проглотить не могла — всё внутри было в комке. Ния снова бросила на неё странный взгляд. В нём было что-то настороженное. Не только тревога за Нору или за лагерь — что-то личное. Как будто она заметила что-то ещё. Но Ния ничего не сказала. Только чуть сильнее сжала губы. Джей, который до этого молчал, вдруг отложил ложку и тихо сказал: — Есть ещё одна хреновая новость. Все тут же повернулись к нему. Он обвёл их взглядом, нахмурился. — С разведгруппой пропала связь. За столом наступила звенящая тишина. Даже шумная столовая вокруг словно притихла. — Час назад, — продолжил Джей, понижая голос. — Последний раз Стив выходил на контакт... но было много помех. Его голос было почти не слышно. Только глухой шум... и кажется... — он замялся, тяжело вздохнув, — кажется, были выстрелы. Элизабет почувствовала, как кровь отхлынула от лица. — Выстрелы? — переспросила она, глухо. Джей кивнул. — Может быть. Может — нет. Сложно сказать. Сигнал рвался. Потом... тишина. Они сидели, глядя на него, словно в надежде, что он сейчас скажет: "Шучу". Но Джей только опустил глаза на стол. Тишина давила. Напряжение нарастало с каждой секундой, как в поломанной пружине. И вдруг все начали говорить одновременно: — Чё за херня? — Почему ты сразу не сказал?! — Где они были последний раз? — Кто ещё был на выезде?! Джей вскинул руки, жестом требуя тишины: — Эй! Спокойно! Если вы будете орать, через минуту об этом будет знать вся столовая! Он оглядел их строгим, напряжённым взглядом. — Сегодня вечером, — сказал он тихо. — Приходите в центр связи. Там всё и обсудим. Он говорил тихо. Нервно. И в его голосе не было ни капли надежды на хорошее. Вечер в лагере накрывал всех, как мокрое, тяжёлое одеяло. Воздух был насыщен сыростью, в нём витал странный запах — смесь дыма, промокшей земли и ржавого металла. Каждый шаг отдавался глухим эхом по пустым дорожкам между корпусами. В центре связи, под моргающими лампами, семеро человек собрались, как последние островки света в этом поглощающем мраке. Джей сидел за центральной консолью, наушники вдавлены в уши до боли. Пальцы нервно скакали по регуляторам, настраивая частоты одну за другой. Из динамиков вырывались лишь помехи — визг, треск, редкие обрывки слов, которые невозможно было разобрать. — Чёрт... — Джей в сотый раз ударил по регулятору, стиснув зубы. — Ответьте кто-нибудь... хоть кто-то, сука. Ния сидела на краю стола, обхватив руками свои тонкие плечи. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию. Скайлор стояла рядом, положив ладонь на её спину, поглаживая её короткими движениями, как будто могла передать хоть крупицу тепла через это прикосновение. Кай ходил кругами, тяжело ступая. Иногда он пинал мусорное ведро, иногда — беззащитный табурет, иногда просто ругался себе под нос, выдыхая ярость и бессилие. — Гребаный цирк, — буркнул он, ударяя ботинком по стене. — Мы сидим тут как стадо баранов и ждём, пока нас в жопу трахнут! — Помолчал бы, — бросил Майк из угла, затягиваясь сигаретой. Его глаза были настороженными, губы сжаты в линию. — От твоего ора сигнала не прибавится. Кай резко повернулся, словно готовый вцепиться в него, но передумал. Застыл, развернулся и продолжил шагать. Зейн молча стоял у карты, прищурившись. В его руке был блокнот, куда он коротко заносил какие-то метки. Время от времени он тихо спрашивал у Джея: — Последние координаты? — Время последнего сигнала? — Примерное направление отхода? Элизабет же не могла стоять на месте вообще. Она ходила туда-сюда, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Время от времени она хрустела костяшками пальцев, резкими, нервными движениями, от которых даже Майк морщился. С каждой минутой, с каждой новой безответной попыткой связаться со второй группой, внутри неё разрасталась пустота. Холодная, тупая, давящая. Почти два часа длилась эта пытка. Помехи. Шипение. Обрывки тишины. Иногда Джей резко вздрагивал, вылавливая какой-то звук, но это снова оказывалась пустота. Все в комнате были на пределе. Когда в очередной раз в динамике проскочил только шум, Джей в бессилии снял наушники, провёл руками по лицу, тяжело дыша. — Похоже, всё, — глухо сказал он. Ния прижала ладони к лицу, Скайлор обняла её крепче. Элизабет остановилась посреди комнаты, глядя в пустоту. И в этот момент — грохот. Громкий, резкий, будто что-то огромное врезалось в ворота лагеря. Металл звякнул, стены дрогнули. — Что за херня?! — вскрикнул Кай, уже несущийся к двери. Джей в один прыжок оказался на ногах, на автомате вцепившись в рацию. — Центр связи охране! Что там происходит?! Ответа не последовало. Только ещё один глухой грохот. Ребята сорвались с места. Элизабет, перехватив куртку, бежала за Каем и Майком к выходу. На улице было темно. Прожекторы слепили глаза, освещая перед собой полосы света. Ворота лагеря были распахнуты, охрана суетилась, кто-то уже кричал команды. И в этот момент в лагерь, с ревом мотора, влетела единственная машина. Вся облупленная грязью, с мятой дверью, со следами когтей на капоте. Двери распахнулись ещё на ходу. Первые выскочили Коул и Ллойд. Следом за ними — Стив и Дэйв. Все в грязи, в рваной одежде, с окровавленными руками, но без тяжёлых ран. Только царапины, кровь, чужая и своя, и ужас в глазах. Коул первым оказался у ворот. Он развернулся к охране и заорал так, что голос его перекрыл все остальные звуки: — Закрывайте ворота, блядь! Быстро! Всё погасить! Прожекторы вырубить! Стив, захрипев от натуги, добавил: — Всех в укрытие! Живо! Прятаться! Быстрее, мать вашу! Охрана металась. Люди кидались к воротам, захлопывая их, закручивая замки, выключая свет. Прожекторы один за другим гасли, погружая лагерь в мрачную полутьму. Элизабет стояла, не веря своим глазам. Коул. Он был жив. Царапанный, растрёпанный, с порванной курткой и кровью на лице, но он был здесь. Он на секунду встретился с ней взглядом. И в его глазах было нечто такое, от чего у неё перехватило дыхание. Не радость. Не облегчение. Страх. Настоящий, жгучий страх. Что-то пошло не так. Что-то пришло за ними. И теперь оно может прийти за всеми.