Часть 35

Ничего не было, кроме неё — беззвучная, вязкая, как трясина. Элизабет не ощущала ни своего тела, ни времени, ни боли. Она словно падала в белую, бесконечную пропасть, поглощённую туманом, что поглощал её сознание, лишая всякой ориентации. В этом ничто не было ни страшным, ни болезненным — просто полное отсутствие всего, что когда-то существовало. И, несмотря на всё это, где-то в глубине её сознания, в том, что оставалось от неё самой, ещё была эта неуловимая мысль: она должна проснуться. Но проснуться не было возможно. Всё вокруг было тихо. Беспокойное молчание заполняло пространство, и Элизабет не могла понять, почему она не двигается. Почему она не ощущает своего тела. Почему здесь не было ничего, кроме этой странной, пугающей пустоты. Затем, как сквозь воду, стали мелькать образы. Первые — слабые, расплывчатые, искажённые, как отражения в мутном зеркале. Лица друзей и знакомых, которых она когда-то знала. Малышка Нора, в слезах, кричала, протягивая руки к ней, но её голос был искажен, словно за стеной. Элизабет пыталась ответить, но не могла. Всё размывалось. Вдали, где-то, слышала голос Коула, который кричал её имя, его слова, казалось, доносились как эхо из совершенно другой жизни. Его грязное лицо было измождено, его глаза полны боли, но он был слишком далеко, слишком беспомощен. Майк. Дэйв… их лица вспыхивали перед ней и тут же исчезали, растворяясь в этом пространстве без формы. Они исчезали, как пепел на ветру, как мельчайшие частицы, поглощённые чем-то огромным и неведомым. И снова — пустота. Тёмные силуэты начали вырастать из этой пустоты. Трое. Неясные, размытые, но, всё же, человеческие. Один из них был высокий и широкоплечий, его фигура выделялась на фоне тусклого света, падающего сверху. Второй — немного сутулый, с усталым взглядом, словно человек, который несёт на себе тяжёлую ношу. А между ними — женщина. Она была не совсем отчётлива, её облик плавал в воздухе, словно была частью этого странного мира. Но её руки были сложены на груди, в том жесте, который всегда был для неё символом защиты. Свет падал с неба, осветляя их лица. Элизабет вздрогнула, когда узнала их. — Мама… Папа… — прошептала она, не в силах поверить своим глазам. Они были перед ней. Словно живые. Но в их лицах было что-то чуждое, неестественное, как если бы они были частью этого белого мира. Мама смотрела на неё с улыбкой, но та была деревянной, как у куклы, слишком пустой, слишком искусственной. Папа стоял неподвижно, его спокойствие казалось холодным, слишком отстранённым, не свойственным живому человеку. А вот дядя Кеннет стоял молча, его глаза не выражали ничего, кроме тяжёлого горя, его голова покачивалась в знак отрицания. Он не улыбался. Он молчал. — Это… не вы. — Элизабет еле произнесла слова, её голос дрожал, не в силах противиться этому странному явлению. — Вы умерли. Я хоронила вас. Я сама… сама… Это не может быть вы. Родители шагнули вперёд, и в их лицах, и в их глазах что-то изменилось. Это было нечто другое, не они. Мама всё так же двигала руками, но её жесты были пустыми, неестественными. — Лиззи… — её голос звучал пусто, холодно, в нём не было тепла, как раньше. — Детка… пойдём домой. Здесь безопасно. Словно пытаясь завести её в этот мир, в этот кошмар. Но слова не звучали так, как они должны были бы. Папа присоединился, его голос был тихим, искажённым, но он произнёс: — Тебе больше не нужно бояться. Мы ждём тебя. Мы так долго ждали тебя. Она чувствовала, как её сердце сжимается, как холод начинает пробираться в её нутро. Этот страх был уже не физическим. Это было нечто гораздо более пугающее. С каждым словом она чувствовала, как её разум пробуждается от этого дурмана, как понимание того, что они не настоящие, растёт в её груди. Её дядя, как-то по-особенному смотрел на неё. Его глаза были проникнуты болью, и чем дольше она ловила его взгляд, тем более ясно понимала: он знал нечто важное. — Лиз… — его голос был хриплым, будто он сам боролся с чем-то, что пыталось затопить его. — Не смей идти. Не сюда. И вот тогда — всё изменилось. Родители её начали говорить громче. Их слова становились требовательными, крики. Всё больше и больше. Противные, напористые. В их голосах не было ни одной искры любви, только холодное повеление. Мама, как кукла, говорила: — Мы семья! — Пойдём с нами! — Здесь тебе будет лучше! И они шли всё ближе, протягивая руки, их лица искажались, словно они были не людьми, а чем-то бездушным, только внешне похожим на родных. Дядя же всё время смотрел на неё, его взгляд оставался полным боли и отчаяния. — Проснись… — прошептал он. Его слова будто проникали прямо в её душу. — Проснись, Лиз… Проснись… Это было как крик из глубины, он разрывал её сознание. И она чувствовала, как в её голове усиливается боль. Всё становилось громче, слова накатывались волнами. Тот голос дяди усиливался, пока не превратился в настоящий вопль. ПРОСНИСЬ! ПРОСНИСЬ! ПРОСНИСЬ! ПРОСНИСЬ! ПРОСНИСЬ! ПРОСНИСЬ! Эти слова стали непреодолимой силой. Элизабет почувствовала, как её сознание начинает вырываться из этой пустоты. Слёзы катились по её щекам, но это было не от боли, а от осознания того, что она должна вырваться. Это всё было ложь. Всё это было не настоящим. Она должна была пробудиться. Резкий свет ударил в глаза, как будто кто-то выдернул Элизабет из небытия и вбросил обратно в тело, полное боли. Она захрипела, судорожно вдохнула. Всё болело — грудь, ребра, руки, особенно спина. Она попыталась пошевелиться… и тут же вскрикнула — будто каждая кость внутри тела хрустнула от напряжения. Она с трудом сообразила, где находится. Постель. Плотное одеяло. Подушка. Стены… белые. Чересчур. В нос ударил запах антисептика. Слишком чисто. Слишком не так. Мысли путались. «Коул… где он? Нора… лагерь… крыша… пожар…» — голос в голове рвался в панике, набрасывая обрывки, как горящие обои. Щелчок двери. На пороге — мужчина в белом халате и женщина, явно медсестра, в стерильной форме. Оба выглядят будто из другой жизни. Чистой, спокойной, далёкой от всего, что Элизабет знала в последние месяцы. — Доброе утро, — сказал мужчина ровным голосом. — Рад, что вы очнулись. Меня зовут Себастьян Конорс. Я — врач. Вы в безопасности. Элизабет уставилась на него, не доверяя ни интонации, ни его слишком вычищенному виду. Ей казалось, что всё, что он скажет дальше, будет звучать не как правда, а как репетиция. — Где… — прохрипела она. — Где… я?.. — Вы в медицинском блоке, — мягко сказал он, делая шаг ближе. — Мы нашли вас среди обломков, тяжело раненую, но живую. Это чудо, правда. Элизабет дернулась, пронзённая новой мыслью. Коул. — Где он? Где все?! — голос всё ещё слабый, но в нём уже была паника. Себастьян сделал сочувственное лицо. — Пока вы — единственная, кого удалось спасти из того участка. Остальных… ищут. Возможно, кто-то выжил. Мы стараемся. Он сел на стул у кровати, оперся на колени, посмотрел на неё почти по-отечески. Слишком по-отечески. — Но сейчас вы должны сосредоточиться на главном. На себе… и на малыше. Элизабет моргнула. — На ком? — На вашем ребёнке, — спокойно ответил он. — Вы беременны. Очень ранний срок. Около двух месяцев, не больше, но признаки стабильные. Мы проверили. Сердцебиение есть. Пока всё хорошо. Мир пошатнулся. Она непроизвольно коснулась живота, будто это могло подтвердить или опровергнуть услышанное. — Нет… — выдохнула она. — Нет, я бы знала… Но воспоминания, порванные и яркие, как вспышки — ночи с Коулом, их страсть, его руки, её стоны — заполнили разум. И в животе вдруг сдавило. Не от страха. От осознания. Чёрт. Это возможно. Себастьян заметил её реакцию и заговорил тише, почти шепотом: — Мы не враги, Элизабет. Я понимаю, как это тяжело. Всё потеряно, но кое-что... осталось. И это кое-что — требует, чтобы вы были в безопасности. Чтобы вы успокоились. Отдохнули. Его голос был слишком гладким. Слишком успокаивающим. — Где я? — спросила она снова, уже чуть жёстче. — Где именно? Какой лагерь? — Всё тот же, — мягко улыбнулся он. — Мы — из другого отряда, нашли вас по сигналу. Наши люди прибыли за холмы. И вовремя, похоже. Сгоревший лагерь… это была катастрофа. Но теперь всё будет иначе. Элизабет не верила ни слову. В его интонациях сквозила фальшь. Как будто он повторял заученные фразы. Как будто прикрывал нечто большее. Он встал. — Вам нельзя волноваться. Ни сейчас, ни в ближайшее время. Особенно в вашем положении. Подняв руку, он махнул медсестре. — Поставьте капельницу. Остальное позже. Он повернулся к двери. — Мы о вас позаботимся, Элизабет. Главное — просто отдыхайте. Дверь за ним захлопнулась с тихим щелчком, и он ушёл. Оставив её одну… с медсестрой. И с кучей вопросов, на которые никто не спешил давать ответы.

После всех процедур и анализов в палате повисла странная, гнетущая тишина. Медсестра, ничего не говоря, вынесла лоток с пробирками, и вскоре дверь снова приоткрылась. — Ужин, — сказала женщина лет сорока с жёсткими скулами и холодным взглядом. Волосы туго стянуты в пучок, белая форма без единой складки. Она вошла так, словно в этой комнате не пациент, а заключённая. На подносе стоял пластиковый подогреватель, в котором теплился суп, резиново пахнущий хлеб, крошечная миска с рисом и мрачновато-серое нечто — возможно, мясо. Или то, что они тут считали мясом. Элизабет села в кровати медленно, осторожно — тело будто не принадлежало ей, ломило каждую мышцу. Она приняла поднос с вежливой, почти извиняющейся улыбкой. — Спасибо, — произнесла она спокойно. — Вы очень заботливы. Но внутри всё сжималось. Эта вежливость была лишь маской. Она не доверяла ни единому лицу здесь. Ни медсестре, ни тем, кто за дверью, ни уж тем более этому врачу в белом халате, у которого слишком чистые руки для зомби-апокалипсиса. Она поднесла ложку ко рту, проглотила глоток супа. Солоноватый. Жидкий. С намёком на бульон и капусту. Ничего отвратительного, но и ничего домашнего. Еда спасала не вкусом, а самой идеей — ты пока жив, значит, ты пока что нужен. Но это не отменяло вопросов. Голову ломило от них. Беременна? — снова и снова пульсировало в мозгу. Если это правда... как? Когда? Конечно, она и Коул… но... Её грудь сжалась. Боль пронзила не живот — сердце. Как она теперь будет одна? Без него? Без лагеря? Без той убитой нормальности, которую они хоть как-то создали? Она положила ложку. Не до еды. Через несколько минут в комнату снова вошла та же медсестра. На её лице не было ни тени мягкости. Никакого сочувствия. Только обязанность. Холодная, медицинская, бесстрастная. Элизабет взглянула на неё, и голос прозвучал спокойнее, чем она себя чувствовала: — Простите… могу я задать вопрос? Медсестра лишь мельком посмотрела в её сторону. — Задавайте. — Этот лагерь… вы сказали, он тот же, что был? Мой... разрушен. Там были люди. Моя семья. Мой... — голос дрогнул, но она тут же сдержала его. — Коул. Где он? — Вам не стоит волноваться, — прервала её женщина, подойдя к тумбочке и доставая из ящика шприц. — Ваше состояние нестабильно. Надо сохранять спокойствие. Элизабет напряглась, заметив, как та наполняет иглу прозрачной жидкостью. — Я просила без уколов. Вы же уже брали кровь. Мне не нужно больше… — Это не обсуждается, — резко перебила медсестра. — Вы должны быть благодарны, что вообще живы. Вас вытащили из-под завала. Вас спасли, когда другие сдохли. Слова врезались в уши, как пощёчина. — Что? — Элизабет сжалась. — Повторите? — Я сказала — сдохли. Вы живая. Так что молитесь на нас, а не задавайте лишние вопросы. Женщина подошла ближе, с уколом в руках. Элизабет попыталась подняться, оттолкнуть её, но тело предательски не слушалось. — Я не хочу, чтобы вы… — Не ваше дело, чего вы хотите, — прошипела та. Игла вошла в руку болезненно. Слишком резко. Слишком глубоко. Жгло. — Чёрт... — прошептала Элизабет, чувствуя, как силы покидают её. — Что вы мне... что вы… Но язык уже не слушался. Веки стали тяжелыми, как свинец. Пульс в ушах грохотал барабанами. Руки обмякли, грудь сжалась судорогой. Последнее, что она увидела, — это ухмылка женщины, прежде чем всё провалилось в темноту. Опять.

***

Весь месяц для Элизабет прошёл как в тумане. День сменял ночь, ночь — день, но в этом бесконечном сером потоке она не ощущала времени. Её держали под препаратами — уколы, капельницы, какие-то таблетки, от которых всё плыло, как будто она плывёт в воде, не в силах дотянуться до поверхности. Она почти не говорила. Почти не думала. Просто существовала. Тело слушалось с трудом, движения были заторможенными, а разум будто упаковали в вату. Её возили в столовую, водили в душ, под руки отводили в туалет — и всё это как во сне. Медсёстры всегда были рядом, как тени. Говорили вежливо, но с той холодной чёткостью, за которой всегда пряталась угроза. Врачи — особенно этот, Конорс, — продолжали твердить, что все, кого она знала, мертвы. «Лагерь уничтожен. Выжили только вы. Мы нашли вас одну». И каждый раз, когда он это говорил, на лице у него была эта странная, липкая, до отвращения фальшивая улыбка. Он гладил её по плечу, как ребёнка, как будто пытался её убедить, что всё хорошо. Но глаза его улыбке не верили. И она тоже. Иногда, лёжа в палате с белыми стенами, Элизабет пыталась собрать воспоминания, как разбитое зеркало. Кусочки: Коул кричит её имя. Малышка Нора, прижатая к груди. Грохот обрушивающегося здания. Крик. Страх. Пустота. И — темнота. Она думала, что умерла. Наверное, даже надеялась на это. А потом вдруг пришёл он. Это случилось в один из редких дней, когда ей позволили поесть в общей столовой. Элизабет сидела за столом, медленно двигая ложкой кашу, которая пахла как картон, и пыталась не уснуть. Глаза всё ещё слипались, мышцы дрожали — эффект от уколов был сильным, несмотря на то, что дозы вроде стали ниже. По крайней мере, она могла держать ложку — это уже был прогресс. И тут рядом с ней остановился мужчина. Высокий. Рыжий. Волосы небрежно торчали в разные стороны, будто он только что вылез из-под танка. На лице — глуповатая, но до боли живая улыбка. Глаза — светлые, с задорной искрой. Но главное — рука. Правая. Не настоящая. Металлический имплант, грубый, снаружи казалось, будто собранный из деталей от старого военного дрона. — Ну привет, Джонс, — сказал он, словно между ними не было никакого перерыва. — Чёрт, не думал, что увижу тебя в халате. Хотя тебе идёт, правда. Прямо как медсестра из моих самых пошлых снов. Он уселся напротив, пододвинул поднос, даже не спросив разрешения. Элизабет уставилась на него, не веря своим глазам. Мозг будто пытался включиться, пробиться сквозь мутную вуаль тумана. — Ты... кто? — выдавила она. Голос хриплый, как будто чужой. Горло пересохло. Он завис на секунду. Улыбка замерла. — Смешно, — сказал он, но уже не так уверенно. — Майк. Бля, ну... Майк. Ну, разведка. Я. Мы ж с тобой... ну ты же... Джонс? Он пытался говорить легко, но в его голосе появилась трещинка. Что-то надломилось. Элизабет моргнула. Майк. Разведка. Это имя что-то будоражило где-то в глубине, но оно тонуло в лекарствах, в лжи, в боли. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде не было узнавания. — Простите... — она сглотнула. — Мы знакомы? Он напрягся. Пальцы его дрогнули, взгляд опустился на стол. Потом снова на неё. — Это у них, да? Эти уколы, таблетки? — процедил он. — Твою мать, Джонс... что же они с тобой сделали? — Я не Джонс, — сказала она машинально, будто повторяя заученную мантру. — Меня зовут Элизабет. Просто Элизабет. Он опустил глаза, прикрыл лицо рукой. Видно было, как его трясло. И не от злости — от боли. От безысходности. — Сколько ты тут уже? Месяц? Два? Они тебя держат как подопытную. Я знаю, что видел, мать вашу... Он встал. Резко. Даже поднос задел, тот с грохотом упал на пол, расплескав серую массу еды. Элизабет вздрогнула, охрана рванулась к ним. — Не трогайте её! — крикнул он, но руки поднял, как будто сдаётся. — Я ухожу. Спокойно. Только дайте ей хоть немного вспомнить... Один из охранников врезал ему прикладом в бок. Майк, или кто он там, сгибается от боли, но не говорит ни слова больше. Его быстро уводят — двое держат за руки, третий сзади. И всё, что остаётся — это его спина. И тишина. Элизабет смотрит им вслед, чувствуя, как что-то внутри будто сдвинулось. Маленький тёплый огонёк в глубине сознания, который отчаянно хочет вспыхнуть. Но нет. Туман слишком густой. Она смотрит на кашу, растёкшуюся по полу, и вдруг шепчет себе, едва слышно: — Майк... Ночь. Тяжелая, густая, будто сгусток чернил, расползлась по узкому коридору, затаилась в углах. В палате было тихо — слишком тихо. Даже капельница молчала, словно боялась потревожить мёртвую тишину. Дверь тихо скрипнула. Элизабет не проснулась — она давно уже не спала. С тех пор, как уколы начали ослабевать, а сознание выныривало из тумана, она почти не сомкнула глаз. Не доверяла. Ни стенам, ни тем, кто за ними. Ни этим «спасителям». Кто-то шагнул внутрь. Легкий запах металла и пыли. Движение — быстрое, уверенное. Рука прикрыла её рот, вторая встряхнула за плечо. Элизабет резко распахнула глаза. Сердце ударилось о рёбра. Она была готова кусаться, драться — чем угодно, лишь бы выбраться. — Тсс! — раздался знакомый шёпот. — Тихо, тихо, Джонс... это я. Не ори, прошу. Она замерла. Вгляделась в силуэт — высокий, крепкий, и рыжая шевелюра выбивалась из-под капюшона. Свет из коридора едва касался его лица, но… — Кто ты?.. — голос Элизабет был хриплым, почти неузнаваемым. Сухой, как будто в горле песок. Мужчина медленно убрал руку, опустил капюшон. Его лицо, обветренное, осунувшееся, но живое — живое, черт побери — расплылось в дрожащей улыбке. — Ты издеваешься?.. — он наклонился ближе, прошептал. — Это же я, Джонс. Майк. Рыжий придурок. Твой любимый раздражающий голос. Ну? Элизабет моргнула. Дважды. Губы дрожали. Мысли в голове как будто сталкивались друг с другом в панике. Майк? Нет. Он умер. Она видела. Он лежал, сломанный, как тряпичная кукла. Его глаза уже ничего не видели. Это... это не он. Она отстранилась, опершись на локти. — Нет... Нет, ты... — прошептала она. — Ты умер. Ты погиб… я… я видела… Майк сжал губы, кивнул — и медленно протянул ей руку. Ту самую. Которую у него теперь не было. Вместо этого — матово поблескивающий имплант. Металл, сгибы, щелчки суставов, механические жилы под кожей. — Почти, Джонс. Почти. Но этим ублюдкам удалось вытащить меня… — он махнул куда-то в сторону стены. — С их чудо-техникой, экспериментами и прочей хернёй. Теперь я местная кибер-мразь. Красавец, а? Он попытался усмехнуться, но голос дрогнул. Элизабет долго смотрела на него. Потом, будто что-то пронзило грудь — слеза. Одна, медленная, тёплая. За ней — другая. — Чёрт… Майк… — выдохнула она, еле слышно. Он сел на край её койки, осторожно, будто боялся сломать её. Его пальцы — живые, на другой руке — коснулись её руки. — Я искал тебя, слышишь? — шепнул он. — Всё это время. Мне сказали, что ты погибла. Что ты сгорела в лагере, что даже тела не нашли. Но я не поверил. Не мог. Ты же упрямая сука, Джонс. Ты бы не сдалась. Не могла. Элизабет хрипло засмеялась. Смех был как нож. — И всё же... я здесь. Колют чем-то... Я не знаю, сколько прошло. Я ни черта не помню, Майк. Ни черта. — Её плечи задрожали. Майк чуть притянул её к себе, обнял одной рукой. — Они держат нас. Всех. Что-то скрывают. Эти врачи — они не лечат. Они наблюдают. Опыты какие-то, камеры… — он сглотнул. — Джонс, мне страшно. А это, знаешь, большая хрень, если уж даже мне страшно. — Где остальные? — спросила она. — Я не знаю. Серьёзно. Коул, Нора, Ния… никто не попал сюда вместе со мной. Я очнулся через неделю после взрыва, без руки, с этими... — он постучал по металлическому импланту. — И мне сразу начали петь про то, как меня спасли. Только с каждым днём всё больше ощущение, что это не спасение, а клетка. Элизабет с трудом вдохнула. — Я... я беременна, Майк. Он замер. — Чего?.. — На втором месяце. Врачи сказали. Я не… — она стиснула зубы. — Не знаю, правда это, или часть какой-то игры. Может, они просто морочат мне голову. Но если это правда… Майк, я не могу остаться здесь. Майк посмотрел на неё серьёзно. В его глазах вдруг появилась совсем другая тень. — Тогда тем более надо выбираться. И срочно. ​Майк наклонился ближе, его голос стал резким, но тихим:​ — Завтра ночью. Я узнаю расписание смен. У меня есть дубликат…​ Внезапно дверь палаты распахнулась, и в комнату вошёл мистер Конорс, сопровождаемый двумя охранниками. Его лицо было каменным, глаза холодными.​ — Не нужно было тебе сюда приходить, Майк, — произнёс он, голос его был ледяным.​ Охранники немедленно схватили Майка. Он попытался вырваться, но силы были неравны.​ — Отпустите меня! — закричал Майк, борясь с захватом. — Вы не имеете права!​ Конорс подошёл к Элизабет, в его руке был шприц.​ — Ты должна отдохнуть, — сказал он, вводя препарат.​ Элизабет попыталась возразить, но её тело ослабло, и она погрузилась в бессознательное состояние.​ Майка вывели из палаты и повели по коридору. Он продолжал сопротивляться, но охранники были сильнее. Его бросили в карцер и избили.​ Он сидел в темноте, мысли путались.​ — Нужно выбраться... Спасти Элизабет... Чёрт, что делать?​ Утро. Второй день в карцере. Майк просил выпустить его, но никто не реагировал.​ Ночь. В карцере только Майк и охранник, дремлющий у стены. Со стороны двери слышен лай.​ — Раф? — шепчет Майк.​ Раф двигался, как тень. Его шаги были такими тихими, что даже в темноте Майк не сразу заметил его присутствие. Пёс скользнул к решётке карцера, его глаза, сверкающие в ночной тьме, высветились, как два маленьких огонька. Он не стал прыгать, не стал лаять — это не было нужно. Всё, что нужно было сделать, — это найти Майка. Как только Раф распознал его фигуру, он не удержался и с воем бросился к решётке. Мордой ткнулся в лицо Майка, подняв свою лапу, как будто хотел его коснуться. Он мгновенно обнюхал его, распознавая запах крови, грязи и отчаяния, и сразу же начал облизывать его щёки, нос, волосы. Это был его способ говорить: «Я с тобой, всё будет хорошо». Майк с трудом сдержал слёзы. Это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Он знал, что всё, что он пережил, не было напрасным. Что хотя бы одно существо в этом проклятом мире ещё верит в него, ещё не предало. Всё вокруг на секунду исчезло: затхлый запах изоляции, холодный бетон, темнота… Всё растворилось. Остался только он и Раф. — Чёрт, Раф… Ты жив. Ты, блядь, жив. — Голос Майка сорвался, он вытер нос о шерсть пса, продолжая тянуться к нему, как к последней надежде. — Только ты мог меня вытащить. Только ты… Он оглядел морду Рафа и заметил, что на левой стороне была глубокая, рваная рана. Это был свежий шрам, и Майк мог только догадываться, что произошло. Пёс был ранен. И всё же его глаза не теряли блеска. Он выжил. Он сражался. Он здесь, с ним. Это значило одно — они могли бороться дальше. Майк почувствовал в груди отчаянную пульсацию. Он быстро осмотрелся. Охранник сидел у стены, забывшись в тяжёлом сне. Его тело беспомощно обрушилось в сплошной излом — после смены, которая длилась нескончаемые часы, он не мог держаться бодрым. Винтовка была прислонена к стене в нескольких шагах от него, а связка ключей висела на ремне, лежащем рядом. — Придётся довериться тебе, Раф… — Майк тихо произнёс, словно боясь, что даже шёпот разобьёт тишину. — Посмотри на того дебила. У него на поясе ключи. Ты можешь взять их? Тихо. Осторожно, малыш. Ты меня не подведёшь. Раф, словно понимая всю серьёзность ситуации, мгновенно замер, а потом, с почти кошачьей грацией, пополз к охраннику. Он двигался так мягко, что Майк едва слышал его шаги, только лёгкие звуки шерсти, касающейся пола. Подойдя к охраннику, Раф принюхался, слегка приподнявшись на задние лапы. Его зубы, словно ножи, аккуратно схватили связку ключей. Металл бренчал, но пёс быстро потянул её в сторону и резко дёрнул. Охранник недовольно повернулся на другой бок, издавая что-то вроде недовольного храпа, но не проснулся. Майк замер, затаив дыхание, пока пёс не вернулся к решётке. Он протянул руку, стараясь не издавать ни звука, и схватил ключи. — Боже, Раф… Ты гений, понял? — Майк почти прошептал, его сердце скакало где-то в горле. Он быстро взял ключи, подошёл к двери карцера и начал возиться с замком. Вдруг раздался щелчок. Майк вздохнул с облегчением. Дверь открылась. Его рука, обнимающая собаку, не отпускала Рафа, словно та была последней связующей нитью с миром. Майк тихо поднялся на ноги, прикладывая палец к губам. Раф сразу понял. Они двигались слаженно, как команда. Тихо, скользя по коридору, они направились к старой комнате Майка. Он поспешно бросил в рюкзак всё, что мог унести: запасную одежду, старые патроны, несколько ножей и флягу с водой. Пожалуй, этого было достаточно для начала. Путь к складу был ему знаком до боли. Каждый поворот, каждое окно, каждая камера. Он помнил всё, каждую деталь, каждую тень, которая могла бы выдать их. Чувствовал, как их взгляд пронзают из каждого угла. Он был уверен, что это ещё не конец. Всё равно они были в ловушке. У склада оружия, как и ожидалось, сидели два охранника. Один сидел на стуле, заснув в полудреме, второй, видимо, ушёл «по нужде». Майк знал, что это его шанс. Он подбежал к двери и быстро ввёл код, который выкрал ещё в первые дни. Она открылась, и, не включая света, он влетел внутрь. Винтовка была на месте. Пара пистолетов, обоймы с патронами, аптечка — всё, что Майк мог унести в рюкзак. Прежде чем кто-то успел понять, что они здесь, Майк скользнул к выходу. Он почувствовал, как пульс забивает виски, но не мог позволить себе замедлить шаг. — Всё, малыш. Мы почти на месте. Теперь гараж, и мы вытащим тебя. Осталось чуть-чуть. — Он положил руку на голову Рафа, который с интересом смотрел ему в глаза. — Если удастся… мы ещё вытащим и Лиз. Обещаю. Гараж был всего в нескольких шагах. Майк уже знал, что охрана там будет. Он подкрался к воротам и подтянул ручку. Стеклянная поверхность ярко отсвечивала в его глазах. Охранник был настороже, но Майк не стал рисковать. Пропал бы момент — всё было бы потеряно. — Кто там, мать вашу? — спросил охранник, насторожённо сжимая винтовку. Майк, не ответив, проскользнул внутрь. Внедорожник стоял у стены, прямо у выхода. Он бросил сумку на заднее сиденье и помог Рафа залезть внутрь. Пёс, слегка сопротивляясь, всё-таки забрался в машину, затаив дыхание. Майк закрыл дверь, стараясь не сделать ни звука, и остановился на мгновение. Взгляд упёрся в мутное, безлунное небо. "Теперь — пора за Лиз." Он выдохнул, но на сердце всё равно было тяжело. Боль, которая пронзала его душу, не исчезала. И всё же он был готов. Готов продолжать бороться. — Потерпи, девочка, я иду, — прошептал он, когда мотор рычал, готовясь пуститься в ночь. Майк снова двигался через тёмные коридоры, его шаги почти не производили шума, будто сам воздух боялся выдать его местоположение. Каждый звук казался эхом, разносящимся по пустым, холодным стенам этого лагеря. Он двигался осторожно, но уверенно. Страх уже давно не был его спутником, осталась только решимость. Он знал, что ему нужно пройти через охрану, чтобы попасть в медпункт, но все эти преграды уже не могли его остановить. Он должен был найти Элизабет. Тусклый свет едва пробивался сквозь грязные окна. Майк, прячась в тени, наблюдал за охраной, которая патрулировала этот участок. Он знал, что время — это его враг, и с каждым моментом вероятность того, что они его заметят, увеличивалась. Но его план был прост: тень, скорость и тишина. Нужно было избегать ненужных столкновений. Ведь каждый выстрел может привлечь внимание. Когда он наконец добрался до медпункта, его сердце бешено колотилось. Он замер, прислушиваясь к тишине, затем, осторожно открыв дверь, вошёл внутрь. Здесь всё было пусто, только звуки тяжёлого дыхания доносились из одного из кабинетов. Майк скользнул мимо, стараясь не шуметь. Но вот, в самом центре медпункта, он увидел её — Элизабет. Она лежала на кровати, её тело казалось безжизненным, но в её груди всё ещё билось сердце. В этом мире, где каждый день был борьбой за выживание, она оставалась его единственным смыслом. Но тут, как из тени, появился охранник. Высокий, крепкий, он явно был готов к любому повороту событий. Его взгляд был проницательным, а его тело — настороженным. Но Майк знал, что не может позволить себе колебаться. Охранник заметил его слишком поздно, и между ними мгновенно возникла борьба за жизнь. — Ты не сбежишь, ублюдок, — охранник зло усмехнулся, выхватывая дубинку. Всё произошло молниеносно. Майк попытался увернуться, но охранник был быстрее. Он схватил Майка за плечо и сильным движением столкнул его в стену. Боль пронзила грудь, но Майк не позволил себе упасть. Он сжал зубы и вырвался из захвата. Охранник уже поднял дубинку, намереваясь ударить, но Майк первым выхватил пистолет с глушителем. Выстрел. Охранник застыл, не успев понять, что произошло, и рухнул на пол. Майк почувствовал, как его сердце бешено бьётся в груди, но он не терял ни секунды. Он подошёл к Элизабет и взял её на руки. Она была лёгкой, как мертвое тело, но Майк не обращал внимания на её тяжесть. Он аккуратно накрыл её одеялом, словно защищая от этого проклятого мира. Он знал, что нужно действовать быстро. Он не мог позволить себе тратить время. Охрана, возможно, начнёт искать, и тогда будет поздно. Поэтому он двинулся в сторону выхода. Двигаясь бесшумно, он прокрался через коридор, следя за каждым шагом. Они почти добрались до выхода, когда Майк заметил, что охрана может их заметить. На секунду он замер, но быстро понял: нужно проскользнуть. Когда они оказались у гаража, Майк положил Элизабет на землю, прикрывая её своим телом. Он знал, что это не место для долгих размышлений. Система безопасности была ещё здесь, и один из охранников патрулировал территорию. Майк, как тень, пробрался к нему, тихо, быстро, как опытный хищник. Он выхватил нож и одним движением распахнул живот охраннику. Тот не успел даже вскрикнуть, как упал на землю, лишённый жизни. Второй охранник, почувствовав что-то неладное, вскочил и сделал шаг в их сторону. Майк мгновенно поднялся и направил оружие. Он выстрелил. Охранник рухнул на землю, его тело так и не успело осознать свою смерть. Майк быстро забрал Элизабет, аккуратно положив её в машину. Она была почти без сознания, но её лицо было ещё живым, и это придавало ему сил. Он поспешно закрыл двери машины. Пёс сразу же рванул к ней, начав облизывать её лицо, его хвост волновался от радости. Майк быстро сел за руль, крепко сжимая его. Он запустил двигатель. Гроза мотора сотрясала тишину, и Майк резко вырулил. Прямо перед ним стояли ворота, охрана на вышках уже начала стрелять. Пули пролетали мимо, звеня по кузову, но Майк не собирался останавливаться. Он не мог. Это была их единственная возможность. Таран. Ворота разлетелись на куски, и они вырвались наружу. За ними послышались выстрелы. Охрана пыталась остановить их, но Майк не обращал внимания на это. В их глазах горела только одна цель — свобода. — Мы сделали это, Лиз, — прошептал он. — Мы уходим. Всё позади. И, наконец, это было правдой.