Часть 37

В доме пахло дымком кизила и сушёных яблок — Майк сегодня нашёл на чердаке ящик засохших фруктов и щедро добавил их в очаг. Оранжевые язычки огня плясали в камине, отбрасывая тёплый свет на стены и заставляя тени мебельных ножек выгибаться, как живых существ. Снаружи в ветвях старой липы скулил ноябрьский ветер, раз за разом швыряя пригоршни пожухлых листьев в оконное стекло. Элизабет устроилась в кресле-качалке, подаренном им местным заброшенным домиком. На коленях у неё покоился месячный Тео, плотно свёрнутый в серо-голубой кокон одеяла. Малыш глубоко вздыхал, на каждом выдохе выпуская лёгкий писк, будто проверял, не исчез ли мир, в котором он только-только появился. Элизабет улыбалась: сейчас, в полумраке комнаты, ребёнок казался ей крохотным светлячком, единственной по-настоящему живой искоркой этого покорёженного апокалипсисом мира. Она тихо напевала старую дореволюционную колыбельную — ту самую, что когда-то шептала ей мать: "Спят усталые игрушки, книжки спят, Одеяла и подушки ждут ребят. Даже сказка спать ложится, Чтобы ночью нам присниться. Ты ей пожелай: "Баю-бай!..." Пока она пела, пальцы машинально гладили маленький лобик. На мгновение Тео открыл глаза. Правый — глубокий хвойно-зелёный, точь-в-точь как её собственный; левый — тёплого кофейного оттенка, почти янтарный — как у Коула. Снова кольнуло сердце: глаз смотрел прямо в душу, хотя Коула рядом не было. Ребёнок зевнул, и Элизабет успела заметить едва намечающуюся крошечную ямочку на подбородке — ещё одна фамильная метка. — Привет, мой двуцветный волчонок, — прошептала она, склонившись ближе. — Мамина радость. Папина гордость, даже если он пока об этом не знает. Тео, будто услышав знакомое слово, издал тихий угукающий звук и снова закрыл веки. Элизабет подождала, пока дыхание ребёнка станет ровным, и поднялась. Кресло скрипнуло, напоминая, что сделано было столетие назад. Самодельная кроватка стояла у стены, между печкой и комодом. Майк выстругал её из дубовых досок: грубые волокна дерева всё ещё пахли смолой, а края были тщательно ошкурены, чтобы ни одна заноза не тронула новорождённую кожу. На боковине выжженными буквами красовалось «Теодор». Внизу, мелким почерком, он добавил: «Если ты можешь это прочитать - то начинай учится бегать». — Вечно этот иди-... — начала шептать Элизабет, но осеклась и улыбнулась: где-то между словом «идиот» и мыслями о том, как сильно ей нужна была эта надпись. Она уложила Тео, поправила одеяльце, накрыла крохотные ладошки. Малыш вздрогнул, вздохнул и снова затих. Под матрасиком тихо звякнули прикреплённые Майком пустые гильзы — его «сигнализация»: если кроватку попытается сдвинуть чужак, гильзы загремят, и Раф прикинется сиреной воздушной тревоги. Дверь она прикрыла почти бесшумно и, удерживая плед на плечах, прошла по коридору на кухню. Ещё до поворота услышала знакомое: — Та-ак, Раф, мать твою, отцепись от забора! Он и так держится на честном слове… Не хватало, чтобы ты его сожрал! Собачий лай и скрежет когтей по настилу. Элизабет закатила глаза, подхватила первое, что попалось — тканое полотенце с вышивкой «Home Sweet Home», — и дождалась, пока деревянная дверь врежется в косяк. — Ещё одно слово на букву «х», и ты вылетаешь на улицу вместе с Рафом! — процедила она, швырнув полотенце прямо Майку в грудь. — Я же тихо! — возмутился тот, крутанувшись, чтобы дверью прикрыть заливающегося Рафу пасть. — Это он шумел! Я просто… ярко выражал своё неодобрение. — Тео только-только уснул, — напомнила Элизабет, бросая взгляд в сторону коридора. — Мне повторить, как тяжело вернуть его в уложить? Майк, виновато пожав плечами, снял куртку, бросил её на спинку стула и сел. Взъерошенные волосы торчали в разные стороны, щека украшена свежей царапиной — наверное, пролезал через очередное дырявое окно. — Окей, окей… Мир, тишина и чай с твоими волшебными травками, — буркнул он, подтягивая к себе кружку. Элизабет уже ставила чугунный чайник на печь: вода в нём глухо заурчала. На столе появились две жестяные кружки. В одну Элизабет бросила щепотку сушёного чабреца, в другую — мяту и лист смородины. Откупорила маленькую баночку с мёдом — пахло летом, которого у них почти не было. — Кстати, — она повернулась к Майку, — когда ты в следующий раз отправишься на вылазку? — Перевожу: «Майк, будь лапочкой, сгоняй в ад, принеси ещё всякого хлама для малыша». — Он усмехнулся, но покорно достал из кармана блокнот, куда последние недели записывал её «заказы». — Что на сей раз? — Ничего нового, — фыркнула Элизабет. — Но нам нужны чистые марли и бутылка спирта. Настоящего, медицинского. Травки-муравки твои, конечно, мило, но вдруг придётся что-то серьёзнее обработать. — Записал, — кивнул Майк. — Спирт… Марли… Что-нибудь ещё, презренная? — Пустышку. — Она покраснела, будто это было признанием в слабости. — Он иногда плачет… я боюсь, что нас могут услышать. Майк замолчал, серьёзно кивнул: — Пустышка. Найду. Украду у зомби-младенца, если придётся. Чугунный чайник радостно засвистел. Элизабет сняла его с плиты, аккуратно влила кипяток в кружки. Пар поднялся столбом, смешав ароматы трав с запахом печного дыма. Она поставила мотнувшийся чайник на деревянную подставку и — медленно, вдумчиво — разлила настой по чашкам. Чай в кружках успел немного остыть, и аромат мёда смешался с терпкой смородиной. Элизабет присела напротив, подтянув колени под плед. Майк, скрестив руки на столешнице, делал вид, что греет ладони о кружку, но на самом деле наблюдал за ней – усталость прорезала тонкие морщинки у её глаз, а плечи держались напряжённо, словно она в любой момент ожидала выстрела за окном. — Ну что, мамаша, — усмехнулся он вполголоса, — как наш наследник? Отрубился на этой волшебной колыбельной или опять репетирует арийю «Колики опус номер два»? Элизабет качнула головой, улыбаясь более глазами, чем губами: — Сегодня, кажется, сменила пластинку. Дёрнулся пару раз, понюхал одеялко и вырубился. Но, зная его, это тишина на пару часов. Колики ещё держат. Я честно думала, что быть мамой легче. — Естественно, думала, — хмыкнул Майк. — Нору ты встретила уже в готовом семилетнем формате: ходит, говорит, ест самостоятельно… и только иногда ломает с вопросами откуда берутся дети. Младенец — это… другая партия в шахматы. С поломанными фигурами. Она не сразу ответила. Отпила глоток, задумчиво вертя кружку. В тишине печка тихо щёлкнула смолой. — Я скучаю по ней, Майк, — сказала наконец, опустив взгляд. — По Норе. По тому, как она хохотала, когда Раф пытался «учить её быть волком». По тому, как делала вид, будто ей всё по зубам, а в глазах… там была ещё вера, что завтра будет лучше. Майк посерьёзнел, глядя на колеблющееся пламя в печной топке. — Скучаю и я, — признался он. — И по Ллойду, и по Джею, и даже по острым шуточкам Скайлор. Чёрт, скучаю даже по Каю, хотя этот засранец всегда умудрялся съесть мою еду. Но… — он вздохнул, — гадать, живы они или нет — себе нервы убивать. Либо найдём их, либо они найдут нас. А пока мы не сдохли — значит, шансы есть. Элизабет подалась вперёд, накрыла его ладонь своей. — Спасибо, что не даёшь мне провалиться. — На секунду она сжала пальцы, а потом снова откинулась к спинке стула. — Ладно, хватит слащавости. У тебя было лицо «деловой сурок». Что ты там хотел? Майк вернул ухмылку, но взгляд перешёл в режим «планирование операции». Он достал из кармана сложенную впятеро карту, расправил на столе; поверх крошек хлеба и трав лёг потрёпанный лист, весь исчерченный заметками. — Завтра хочу пройтись на север вдоль старой трассы. Три километра — заброшенный фермерский посёлок, который я ещё не чистил. Там могут быть консервы, а особенно — марли и спирт. Кроме того, нужен детский порошок и — он поднял бровь — пустышка. Куда ж без неё. — А ещё, — добавила Элизабет, — если увидишь какую-нибудь большую кастрюлю с крышкой, бери. Я хочу попробовать стерилизовать пелёнки паром, чтобы не переводить драгоценный кипяток литрами. — Записал, — кивнул Майк, помечая что-то под цифрой «2». — И чтоб ты знала: за кастрюлю я, может, отдам свою задницу. Эти штуки на вес золота. — Никто твою задницу не оценит, поверь, — фыркнула она. — Если что — торгуйся патронами. Он кивнул, а потом добавил, потирая переносицу: — И ещё захвачу… бируши. Эти ночные концерты Тео — даже Раф не выдерживает. Я скоро начну жить в подвале под каменными плитами. Элизабет сощурилась, качая головой с материнским укором, но беззлобно.

***

После чаепития каждый вернулся к своим делам. День, казалось, снова пошёл по кругу — как и всегда в последние недели. Майк с удочкой через плечо, ведром пошёл на рыбалку к старому водоёму, где ещё иногда ловилась рыба. Раф, наплевав на все правила, развалился на диване, закинув лапы на подлокотник, как настоящий король развалин. Его тяжелое дыхание и редкие повизгивания заполнили гостиную, а шерсть уже покрывала половину ковра. Элизабет же осталась в доме. Она поднялась наверх и тихо, почти неслышно, приоткрыла дверь в детскую. Тео спал. Его маленькие кулачки были сжаты, грудь то поднималась, то опускалась в своём рваном ритме, а ресницы слегка подрагивали. Младенец в этом суровом мире был словно мираж — чистый, хрупкий, почти нереальный. Она смотрела на него долго, затаив дыхание, боясь потревожить этот редкий миг тишины. Когда убедилась, что всё спокойно, Элизабет вышла, прикрыв за собой дверь. Было время заняться стиркой. А значит — тащить грязные пелёнки к ручью за домом, разводить костёр под баком и поочерёдно стирать, полоскать, отжимать. Всё это без стиральной машины, без электричества, с натёртыми руками и холодной водой, которая разъедала кожу, пока не начинала щипать. Но выбора не было. В какой-то момент, склонившись над тазом, она позволила себе отключиться от реальности. Мысли потянулись нитями назад, туда, где всё только начиналось. К тому дню, когда она впервые увидела его. [Флэшбэк] Пыль стояла в воздухе как смог, забиваясь в лёгкие и прилипая к коже. День был жарким, в городе стояла давящая тишина, которую иногда прерывало шорох шагов зомби, стук веток по ржавым решёткам или хрип из-за угла. Элизабет держала автомат наготове. Она шла вдоль завалов бывшего торгового центра, один из этажей которого обвалился прямо внутрь. Кто-то мог бы там спрятаться. Или уже нечто. Вдруг — звук. Тихое, еле уловимое шуршание. Кто-то пробирался сквозь мусор и разбитые стеллажи. Сердце застучало быстрее. Она мгновенно присела за укрытие, прикрывая обзор и прицеливаясь в сторону движения. И вот — силуэт. Мужчина. Высокий, плечистый, с грязной военной курткой, лицо наполовину скрыто под слоем пыли и сажи. Он вышел прямо из завала, как будто вынырнул из другого мира. — Стоять! — голос Элизабет был резким, оружие не дрожало ни на миллиметр. Мужчина поднял руки. Медленно, спокойно. — Эй, спокойно. Я не враг. Голос был низким, бархатистым, но твёрдым. В нём не было страха — только усталость. Элизабет щурилась, сканируя лицо. Оно показалось ей смутно знакомым. Не один раз, мимолётом, в одной из соседних групп. Там, где они переговаривались жестами, прятались от ходячих и перебрасывались банками консервов. Коул. Кажется, его звали Коул. — Чего хочешь? — холодно спросила она, не опуская автомат. — Ищу припасы. И людей. Ты одна здесь? — А тебе-то какое дело? Он фыркнул, но не стал подходить ближе. — Просто... в одиночку долго не живут. Но ты, похоже, не из «обычных». — Глазастый, — прошипела Элизабет. — Не лезь ко мне, и не придётся проверять, как я справляюсь одна. В его глазах промелькнуло что-то — то ли восхищение, то ли раздражение. — Ладно. Видел склад в подвале. Может, там остались аптечки. Предлагаю зачистить вместе. Не ради дружбы — ради выживания. Она долго смотрела на него. Молчание натянулось между ними, как канат, и каждый тянул в свою сторону. Но потом она слегка опустила оружие, не сводя с него взгляда. — Один раз. Без глупостей. — С тобой, похоже, по-другому и не получится, — усмехнулся он. Флэшбэк распался в тёплой паре, исходящей от воды. Элизабет выжала последнюю пелёнку и бросила её в ведро, тяжело опуская руки в холод. Она тихо улыбнулась, сама себе. Где-то там, в груди, снова кольнуло — знакомо, остро, будто её сердце помнило каждый взгляд, каждое слово. И она позволила себе чуть-чуть поддаться этому воспоминанию. — Коул… — прошептала она, глядя в воду, — почему ты не рядом? Ты бы знал, как он похож на тебя. На нас… Но тишина, ничего не ответила. Только сердце продолжало глухо болеть. Пена скрипела под пальцами, вода в тазу постепенно становилась мутной, а на поверхности плавали крошечные кусочки засохшего молока и грязи. Солнце клонилось к закату, прорываясь сквозь дыры в крыше старого сарая, отбрасывая длинные лучи, похожие на щупальца призрачной реальности. Элизабет, полоща крошечные носочки Тео, вдруг замерла. Мысли, как назойливые мухи, снова и снова возвращались к нему. К Коулу. К тому, как он смотрел на неё. К тому, как тишина между ними однажды сменилась чем-то, что было опаснее, чем любое нашествие ходячих. Чем-то, от чего невозможно было спрятаться даже за самым крепким забором. От воспоминаний. И она снова позволила себе провалиться в них. Пусть на пару минут. [Флэшбэк] Они сидели в гостиной. За стеной иногда доносилось хриплое мычание мертвецов, но здесь, среди пустых бутылок, старых журналов, сваленных в углу оружейных ящиков и запаха дешёвого алкоголя — было почти уютно. На столе между ними — колода карт. Старые, замызганные временем и потом, но до сих пор пригодные для игры на раздевание. Она начиналась как шутка. А потом... потом в комнате стало душно. — Твоя очередь, — выдохнула Элизабет, не сводя с него глаз. Её пальцы дрожали, когда она бросила карты на стол. Голос — с хрипотцой, как будто от слишком долгого молчания. Коул взял их, глянул мельком — и ухмыльнулся. Его улыбка была та самая, наглая, с той тенью опасности, от которой внутри всё крутило. — Похоже, сегодня удача на моей стороне, принцесса, — лениво произнёс он, откидываясь в кресле и откладывая карты. — Ты проиграла. Он потянулся вперёд и, не сводя с неё взгляда, взял с кресла её топ — тёмный, поношенный, но всё ещё пахнущий ею. Сильные пальцы провели по ткани, будто по коже. Он вдохнул её запах. Порох. Немного виски. И что-то её — острое, женское, дикое. — Что дальше, Коул? — её голос прозвучал тихо, но в нём чувствовалось напряжение, почти вызов. Элизабет сидела напротив, в одном белье, волосы растрепаны, щёки покрасневшие от алкоголя и жара. Но глаза — холодные, цепкие. Он не ответил. Просто медленно поднялся, обошёл стол, словно хищник, выбирающий момент. Склонился к ней, его тень накрыла её с головой. — А дальше, принцесса, ты сделаешь то, что должна была сделать ещё вчера. Он схватил её за подбородок, небрежно, почти грубо. В глазах — пламя. Это было не про любовь. Это было про выживание. Про страсть. Про то, как два сломанных, уставших от мира человека вдруг поняли, что им больше некуда деваться. Что они нашли друг друга в руинах. Он целовал её жёстко. Голодно. Без нежности. Поцелуй больше напоминал битву, чем прикосновение. Он будто забирал всё: страх, злость, боль, одиночество. И она не сопротивлялась. Потому что, чёрт подери, хотела этого так же сильно. Руки его легли на её талию, пальцы сжались, как будто он боялся, что она исчезнет. Она вздохнула в его губы, разомкнулась, принимая его, как приняла бы выстрел — с дрожью и открытыми глазами. И в этом безумии, в этом всплеске страсти, среди пустых бутылок, звуков снаружи и хаоса, они нашли свою минуту покоя. [Конец воспоминания] На лице Элизабет — глупая, почти подростковая улыбка. Такая, как бывает после первого признания, после первого прикосновения, после слов "я здесь". Она стояла, всё ещё держа в руках маленькую рубашку Тео, и просто улыбалась в никуда. Но по щеке, наперекор этой улыбке, вдруг скатилась слеза. Не истеричная, не слабая — просто одинокая. Слеза потери. Слеза памяти. Слеза по тому, кто должен был быть рядом. Она фыркнула и быстро стёрла её тыльной стороной ладони. — Чёрт, — буркнула Элизабет, глядя на мыльную пену на руке, — ай-ай-ай печет блять. Почти вечер. Оранжевая полоска заката скользила по щелям ставен и дробила призрачный свет на пыльном полу гостиной. От свежевыстиранных пелёнок тянуло ароматом мыла и хвои — Элизабет добавила в воду пару сосновых иголок, чтобы перебить затхлость старого дома. Она расправила последние распашонки, прищепнула их к верёвке, натянутой между сеновалом и яблоней-покрупневшей. Ткань шуршала на ветру, как маленькие белые флаги перемирия. Тишина. Ни лая Рафа, ни скрипа половиц — редкая минута спокойствия. Заглянула в детскую: Тео спал, раскинув руки, будто хотел обнять весь мир. Щека упиралась в мягкую пелёнку, из-под одеяла торчала ножка. — Спи, маленький волчонок, — шепнула Элизабет, поправляя одеяло. Её сердце каждый раз делало кувырок, когда она видела эту крошку. Дом дышал тишиной, и в этой тишине вдруг стало тесно. День был прожит, дрова уложены, вода натаскана, консервы проверены — а дальше? Скука тяжело опустилась на плечи. “Так вот какой он, год тишины после бесконечного бега…” Мозоль на ладони напомнила о танто — любимом ноже, что хранился в ящике с инструментами. Нож был лёгкий, баланс смещён к рукояти. Подарок Коула. Чёрт, она давно не брала его в руки. Элизабет достала клинок, провела пальцем по обуху — сталь всё так же пела. — Пора вернуться в форму, — пробормотала она. — Пока всё не заржавело. Старый сарай превратился в тренировочный зал: раскосые солнечные лучи высвечивали клубы пыли, а мишенью служила толстая сухая балка. Водя клинок, она постепенно вспоминала каждое движение, как будто мышцы просыпались. Первый десяток ударов — ржавчина в суставах, второй — жар в плече, третий — лёгкость. Час? Полтора? Она перестала считать. Тело двигалось в ритме сердца; каждым резким выдохом будто выгоняла страх и тоску. В памяти всплывали обрывки: их с Коулом спарринги, его смех, когда она впервые выбила у него нож… и ту ночь, оглушительную, полную виски и карт. Карты. Его хищная ухмылка. Твоя очередь… Щеку щекотнула капля пота. Элизабет остановилась. Сердце ухало, будто пыталось пробить грудную клетку. — Хватит, — шепнула она себе, опуская лезвие. — Хватит прошлого. Из дома донёсся тоненький плач — Тео. Равномерный плач, в котором она уже научилась различать “голоден” и “просто проверяю, вы не сдохли?”. Это был голод. Клинок занял своё место на поясе, и через минуту она уже сидела в детской, кормя сына. Его маленькие пальцы цеплялись за ткань рубашки, а зелёно-карий взгляд время от времени цеплялся за её лицо. — Прости, что я ушла. Но ты вырастешь сильным, обещаю. Не хуже папы, — шептала она, укачивая его. Сытый Тео выронил губу, зевнул и провалился в сон. Элизабет опустила его в кроватку, подоткнула одеяльце, поцеловала макушку. Кухня Ни запаха мыла, ни тишины здесь не было: в воздухе стоял характерный дух виски. Майк уже вернулся, не снимая куртки, сидел за столом. Механическая рука лежала на столешнице, тихо постукивая металлическими пальцами. В левой — тяжёлый гранёный стакан. — Рай для рыбака, — буркнул он, услышав шаги. — Два часа у воды, итог — дохлый карась размером с мою ладонь. Либо рыба вымерла, либо я криворукий. Элизабет сложила руки на груди, оглядела сцену: — Ничего другого и не ожидала. Может, тебе вместо удочки брать с собой гранату? — Я бы тогда пришёл с мешком фарша, — хмыкнул Майк. — Граната эффективна, но не щадит вкусовые рецепторы. Он поднял бутылку. — Будешь? — Я ещё кормлю. Никакой самогонки. — Это не самогон, это… эксклюзивный односолодовый «пойло-резерв 2020». Но ладно, мамочка, как скажешь. — Он чокнулся своей механической ладонью о стакан, жидкость вспыхнула янтарём в свете лампы. — Смешно, — фыркнула она, наполняя чайник. — Ты звучишь как официант из довоенного бара. — Я вообще-то многогранная личность, — Майк налил себе второй раз. — Вот, к примеру, слесарь, спасатель и детский аниматор в одном флаконе. Сама видела, как я сегодня Рафу объяснял, что доска — это не еда. Элизабет рассмеялась, села напротив, согревая руки о металлическую кружку. Пара минут — только шум кипящей воды и потрескивание печки. Уютная, почти домашняя пустота. — Представь, — начал Майк, уставившись в стол, — мы волочимся уже год в этом доме. Держим его, как крепость. Но я ловлю себя на том, что... тянет остаться. По-настоящему. Элизабет подняла взгляд. — Ты не о воде и пустышках? — Нет. Серьёзно. — Он отпил глоток, обвёл комнату взглядом. — Разведка поблизости почти высохла. Район — тихий, мертвецов мало. Сад можно поднять: яблони, грядки. Ты же хотела огурцов «без химии». Дичь водится. Зимой — охота, весной — сажаем. Тео подрастёт. Раф будет нюхать цветы. — Он усмехнулся. — Я не предлагаю тебе замуж — я не настолько пьян. Но… остаться. Навсегда. Элизабет прикусила губу. Сердце вдруг кольнуло по-другому: заманчиво и страшно. — Навсегда? — переспросила тихо. — А ребята? Коула, Нору, Нию мы так и не нашли. Мы даже не знаем, живы ли они. Майк вытянул механическую руку, положил металл на её пальцы — чуть прохладно, но тепло передавалось от его ладони. — Я не прошу забыть о поисках. — Голос у него стал серьёзным, без привычной бравады. — Просто… давай дом будет точкой, куда мы возвращаемся. Не шатёр, не времянка, а дом. Наш. Тео заслужил место, где можно учиться ходить, не боясь провалиться в подвал с зомбаками. Она нервно сорвала взгляд, посмотрела на пламя в печи. Искры вылетали вверх и исчезали. Как их надежды, думала она. Или… как сигналы, которые ещё могут увидеть друзья? Майк, будто чувствуя паузу, вернулся к привычному сарказму: — Я не рассчитываю на какую-нибудь романтику. Я ж, видишь ли, без обручалок, без белых лошадей. Максимум — подмету двор и подарю тебе лук-порей. Элизабет закатила глаза на показ, но ком в горле всё равно мешал говорить. — Придурок… — выдохнула она. А в голове крутились вопросы: Неужели это правда возможно? Перестать скитаться? Перестать ждать выстрелов? И если они ждут — как же быть с поисками? Как объяснить Тео, что мама однажды перестала искать папу?.. Она не знала, что ответить. Не знала, как жить, не зная. И потому молчала, крепче сжимая кружку, пока сквозь щели на чердаке не зашуршал зимний ветер. Она не знала.