Часть 2

На южном побережье Красного моря, в уцелевшем Джизане, всё ещё звенели азаны над белыми крышами. Ядерный гриб в Эр-Рияде был далёкой легендой. Радиоактивные дожди пронеслись мимо, затопив пустыню, но не коснулись этого города. Здесь всё ещё были апельсиновые деревья, и в полдень можно было услышать, как старики в тени мечети играют в нарды. Но тишина — не мир. Просто другой вид ужаса. Городом правил эмир Сабир аль-Хаттаб — бывший преподаватель исламской философии из Джидды, ставший за год вождём сотни вооружённых фанатиков. Его шариат был мягче, чем у Эмира Белого Знамени, но куда изощрённее. Здесь не убивали за песню, но могли отрубить руку за неуважение к Корану, даже если это была случайная ошибка. Женщинам разрешалось выходить на улицу — только в сопровождении мужчины и с молитвами на устах. С утра над городом гудел генератор: по пятницам разрешалось включать радио, передающее проповедь самого эмира. Люди притихали, боясь слов, не меньше, чем пуль. В центре города, в здании бывшего колледжа, теперь находился "Маджлис правоверных" — своеобразный суд, казарма и тюрьма одновременно. Из окон слышались крики. Иногда — пение. Те, кто знал, понимали: поют только те, кто больше ничего не боится. На улицах была чистота. И пыль. Очень много пыли. Дети бегали между развалин старых магазинов, играя в "моджахедов и кафиров". Один из них держал игрушечный автомат, вырезанный из дерева. Другой притворно падал, раскидывая руки, будто от выстрела. Но настоящая война здесь шла под землёй — между группами, что скрывались в подвалах, мечтая сбросить эмира и отомстить за убитых. Их было немного. Бывшие солдаты армии Саудовской Аравии, учёные, инженеры, студенты. Среди них был и Абдул-Малик, бывший учитель физики, которого уволили за то, что он говорил детям про электричество, а не Коран. — Сегодня ночью, — шептал он. — Мы взорвём штаб. Они не ожидают. Они думают, что мы забыли, что можно сопротивляться. — У нас всего девять автоматов, — ответил Мунир, медик. — И один гранатомёт. Их вдвое больше. — Но у нас есть то, чего у них нет, — Абдул-Малик взглянул в глаза каждому из собравшихся. — Надежда. А надежда не умирает. В ту ночь на улицах Джизана снова запахло дымом. Взорвался штаб шариатской полиции — кирпичи и крики полетели в небо вместе с мольбами. Люди выбегали из домов, кто-то впервые за месяцы снял чадру, кто-то выкрикивал проклятия в адрес эмира. Над городом завыл автоматный огонь. Но восставшие были не солдаты. Они были те, кто больше не мог терпеть. Поэтому били точно. Жгли архивы. Убивали дозорных. Кричали "Аллах акбар", но с другим смыслом — не ради страха, а ради свободы. На рассвете шариатская полиция бежала к горам. Эмир был мёртв, его тело сбросили в старый колодец у мечети. Народ не пел. Не праздновал. Только молчаливо смотрел на дымящийся центр, на растянутый флаг старой Саудии, вывешенный вверх ногами. Через сутки в порт вошли катера. Египетские. На борту — солдаты в масках, с тяжёлым оружием. Один из них, в броне, поднялся на набережную и молча осмотрел руины. Абдул-Малик вышел вперёд. — Вы друзья или враги? Египтянин не ответил. Только взглянул куда-то мимо, на пустую мечеть, на разбитые витрины магазинов, на следы крови. Он сам не знал ответа на этот вопрос.