8. Часть четвертая. Хочу в твою голову. Надолго

— Ну так что? Как тебе полицейский с глазами цвета моря? Поэтично получилось, да? — Дия лукаво прищурилась. — Он не полицейский, а будущий детектив. Как и его отец. — Не имеет значения. Главное — понравился ли он тебе. Я закатила глаза, но Дия не думала отступать. Друг Дэмиана, Кларенс, оказался удивительно симпатичным и приятным парнем. Он выпустился ещё в прошлом году и теперь работал в участке вместе с отцом. В отличие от Дэмиана, он не принадлежал к «золотой молодёжи» — скорее уж к крепкому среднему классу. В тот вечер в машине, пока мы возвращались с вечеринки, мы очень много болтали с Кларенсом, потому что я была самой трезвой: мои друзья в тот момент не могли связать и двух слов. Позже мы вчетвером ещё пару раз выбирались куда-нибудь за пределами академии, когда выпадал свободный выходной. Потом я узнала, что дело о моём отце передали как раз в участок, где работали Кларенс и его отец. Я обычно избегала таких тем, но так вышло, что именно Кларенсу доверилась по этой теме. С Мемфисским мы больше не пересекались. Позже выяснилось, что он снялся в каком-то клипе начинающего певца, ведь продвижение для его матери никогда не было проблемой. Она была опытной женщиной и точно знала, что и как делать с карьерой сына. В общем, каждый продолжил жить своей жизнью.

Декабрь 25

Сегодня рождественская вечеринка. Пропускать её, конечно же, не хотелось. К тому же, Дия уже несколько недель копила деньги с подработок, чтобы купить подарок «одному шикарному мужчине». Я так полагала, она собиралась купить рождественский подарок для Дэмиана. Я случайно заглянула в её планшет, когда она листала сайт с бижутерией, который пестрил разными мужскими браслетами и серьгами. Конечно, это было для Дэмиана. Для кого ещё? Я лишь надеялась, что и он подготовил для неё что-нибудь, и сегодня они, наконец, раскроют чувства друг другу. И мне очень хотелось быть свидетелем данного момента. А потом я узнала, что в этот день ещё и день рождения Мемфисского: он с матерью каждый год закатывал грандиозный праздник для всей академии. В прошлом году, например, вечеринка проходила в знаменитом 1OAK в Нью-Йорке, но виновник торжества смылся с собственной вечеринки пораньше, уведя под руку сразу двух девушек. Я бы с радостью осталась в блаженном неведении относительно всех этих пикантных подробностей, но Дия всё чаще вращалась в кругу золотой молодёжи и старшекурсников, от которых черпала свежайшие сплетни академии и считала своим священным долгом немедленно делиться ими со мной. Я перебрала десяток вариантов, как вежливо, но твёрдо уклониться от похода, однако ни один не звучал достаточно убедительно для Дии. Она была настроена решительно — будто от этой вечеринки зависела вся её дальнейшая судьба. И вот она вырядилась в самое короткое платье, которое я когда-либо на ней видела. Хотя Дэмиан, по большому счёту, был совсем не из тех парней, кому важны откровенные наряды: ему вполне хватало общества Дии, даже если бы она явилась в мешке из-под картошки и с ног до головы закутанная в плед. Мой телефон завибрировал, когда я только включила фен и пыталась хоть как-то привести волосы в порядок. Кларенс: Привет. Понимаю, что день не самый подходящий, но всё же… ты знала, что твоего отца выпустили позавчера? По спине пробежал ледяной холод. Я: НЕТ. Почему его выпустили? Кларенс: Согласился на лечение и выполнение всех требований суда. Я: Это что, у вас закон так работает? Кларенс: Согласен, слишком гуманно. Кларенс: Если тебе нужна какого-нибудь типа защита или что-нибудь, скажи мне. Я: Нет, спасибо большое. Академия охраняется и здесь есть камеры. Пальцы мгновенно закоченели. Он снова на свободе. — Дамы, готовы? — раздался стук в дверь, и в проёме появился Дэмиан: белая рубашка, мягкая улыбка, будто только что сошёл с обложки журнала, как всегда. — Езжайте без меня, — быстро ответила я, торопливо вытирая волосы полотенцем и стараясь не выдать голосом, как всё внутри сжалось. — Я ещё ничего не успела, этот дурацкий проект… Я не была уверена, что вообще способна теперь притворяться весёлой. К тому же, судя по тому, как Дия смотрела на Дэмиана, они в глубине души были не прочь остаться вдвоём. Я бы только мешала. — Да ладно тебе, там уже, наверное, аншлаг, — Дия подмигнула мне в зеркале. — Мы поехали. А ты не задерживайся, ладно? Ты и без макияжа выглядишь так, что полвечеринки будет оборачиваться. Она щёлкнула замком двери, и я осталась одна. Полотенце упало на кровать. Я села рядом, даже будто бы не почувствовав матраса под собой. Всё внутри онемело. Как ему всегда удаётся появляться именно тогда, когда я наконец-то начинаю дышать полной грудью? Когда кажется, что можно расслабиться хоть на минуту — и никто не перекроет кислород. Телефон мигнул: пришёл код доступа на вечеринку. Всё было продумано до мелочей, как и положено у тех, кто привык, что мир подстраивается под них. У богачей свои причуды, а я в этой роскоши впервые. Эта академия должна открыть двери, которые всю жизнь были наглухо закрыты для моей мамы. И нельзя было позволять отцу закрывать эти двери снова. Я натянула тёмные джинсы, чёрный топ с пайетками, накинула кожаную куртку и втиснула ноги в ботильоны на тонком каблуке. Волосы просто стянула в высокий ровный хвост. Через минут сорок после Дии и Дэмиана я наконец вышла из комнаты. Такси ещё не подъехало, время ожидания показывало пятнадцать минут. Ох, чёрт. Вероятно пробка. Холодный декабрьский воздух обжёг кожу. Я втянула голову в воротник и уже собралась вернуться в тепло общежития, но, похлопав по карманам, поняла: пропуск остался на столе. — Чёрт… Твоя дурная голова, Бёрнс, — прошипела я в пустоту. В темноте, со стороны ворот, выплыл тёмный силуэт. Высокий. Широкоплечий. Шёл уверенно, будто знал, что я здесь одна. Холодок пробежал по позвоночнику. Я оглянулась: ни души. Охранник исчез, на ресепшене табличка «Отошла на 15 минут». Когда он вышел из тени, у меня перехватило дыхание. — Как ты… — Привет, родная, — голос, от которого до сих пор сводило зубы. Отец. Мерзкий, воняющий перегаром и дешёвым табаком. Похудел в тюрьме, но всё ещё здоровенный. Конечно, первое, что он сделал, выйдя на свободу, — приполз сюда отравить мне жизнь. — Как тебя вообще впустили? — прошептала я, отступая к двери. Он оскалился той самой улыбкой, от которой в детстве хотелось провалиться сквозь землю. — Хлоэ, ты всё ещё та испуганная мышка, которая ничего не понимает в этом мире. Я пришёл забрать своё, чертовка. Открывай дверь. Пошли. Я знаю, ты спрятала всё золото своей мамаши. — Я всё продала. Деньги нужны были на учёбу, — ответила я, стараясь не выдать дрожь в голосе. Перед тем как его закрыли в очередной раз, один Бог знает какой по счёту, он избил меня именно из-за этого золота — маминых последних украшений, которые она оставила мне перед смертью. — Лгунья! Я знаю, что ты не пустоголовая и могла поступить на бюджет. Будешь мне здесь сказки рассказывать? Отдай мне золото, и я тебя не трону, Хлоэ. Он понятия не имел, что даже «бюджет» здесь покрывал едва ли половину. Объяснять наркоману бесполезно. К тому же, я не была настолько глупой, чтобы продать всё золото, жизнь была непредсказуема, и мне нужно было выживать. — Ты меня всё равно не тронешь. Здесь камеры, — сказала я, хотя уже не была в этом уверена. Он оскалился и вытащил из-под куртки нож. — Глупая, как твоя мамаша. Я вжалась спиной в стекло. До возвращения охранника оставалось неизвестно сколько. Бежать к воротам — единственный шанс. Я дёрнулась в сторону, но он мгновенно схватил меня за волосы, рванул вниз. Мир перевернулся, я рухнула на асфальт. Мой крик разнёсся по округе, но тишина во всём общежитии говорила о том, что абсолютно все в этот момент отмечали рождество в клубе. Я попыталась ударить его ногой в голень. Попала. Он завыл, но хватку не ослабил, лишь поволок меня по земле, как тряпку. — Мерзкая дрянь! — прорычал он и приставил нож к горлу. Я замерла. Лезвие холодило кожу. Умирать вот так я не собиралась. Я собиралась строить карьеру, купаться в деньгах и славе, пить утренний американо с видом на Таймс-сквер и читать в «New York Times» заголовки про себя. Я обещала маме стать кем-то большим. Стать безупречной и успешной. Я не обещала ей валяться на асфальте в растаявшем снегу, замученная собственным отцом. Где-то вдалеке раздался звонкий девичий смех и голос, который я узнала бы даже сквозь сон: — Давай быстрее, Амелия, мне хотя бы на пять минут засветиться на этой чёртовой вечеринке! Дверь со стороны бассейна, которая обычно наглухо закрыта до наступления лета, неожиданно распахнулась. Оттуда вышел Амен, щёлкая зажигалкой, пытаясь прикурить. Он поднял глаза и замер. В долю секунды его взгляд прошёлся по мне: растрёпанные волосы, колени в грязи, рука отца всё ещё в моих прядях. Потом на него самого. И в этот миг я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось — стыд, такой жгучий, что захотелось исчезнуть прямо в асфальт. Отец разжал пальцы, будто обжёгся. Поздно. — Эй! — Амен выбросил незажжённую сигарету и в два шага оказался рядом. — Какого чёрта тут происходит? Я никогда в жизни не чувствовала себя такой жалкой. Я попыталась встать. Колени подкашивались, ладони скользили по мокрому асфальту, всё тело била дрожь — не от холода, а от того, что он сейчас видит меня настоящую. Не ту, что я так старательно строила месяцами: острую на язык, гордую, неприступную. А ту, прежнюю. Ту, которую бьют. Ту, которая боится. — Я её отец! — выкрикнул мой мучитель, думая, что остановит кулак Амена в воздухе. Они были почти одного роста, но Амен, накачанный, как будто выточенный из стали, смотрел на него сверху вниз с такой яростью, что у отца в глазах мелькнул настоящий страх. — Мне похер, кто ты, — коротко бросил Амен и врезал ему прямо в челюсть. Удар был чёткий, тяжёлый. Отец рухнул на асфальт, как подкошенный. Я могла бы крикнуть: «Остановись, хватит!». Могла бы броситься между ними, как делают правильные героини в книгах, те, что прощают и спасают даже своих мучителей. Но я не была правильной. Я была той, кто выживает. Той, кто помнит каждый синяк, каждый раз, когда дверь запиралась снаружи; каждый раз, когда мама плакала в ванной. Я помнила её разбитые мечты. Я была той, кто годами считал, что если не чувствовать жалости, то будет не так больно. И сейчас жалости не было. Ни капли. — Я его не знаю, — прошептала я еле дыша, чтобы Амен не отпускал его. Ложь выскользнула легко, как воздух. Потому что в этот момент он действительно был мне чужим. Чужим куском прошлого, который я вырезала из себя ещё в детстве, когда впервые набрала номер полиции дрожащими пальцами. Отец зашевелился на земле, сплюнул кровь и завыл: — Дрянь! — Сукин сын! С этими словами Амен рванулся вперёд, одним движением повалил отца на землю и врезал кулаком прямо в скулу. Звук был глухой, тяжёлый. Второй удар. Третий. Я видела, как голова отца моталась из стороны в сторону, как он уже не успевал прикрываться. Я хотела крикнуть «хватит», но горло сдавило. Внутри всё смешалось: страх, вина и что-то тёмное, что шептало «пусть добьёт». И тут блеснуло лезвие. Отец выхватил нож тем самым молниеносным движением, которое я помнила с детства. Лезвие ударилось о плотную кожаную куртку Амена, скользнуло и чиркнуло по коже под грудью. Мой дикий крик разрезал тишину, вместе со светом фар моего прибывшего такси. — А вот это ты напрасно, ублюдок, — усмехнулся Амен, которого, казалось, эта ситуация веселит. Следующий удар был уже не кулаком, а коленом в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из лёгких отца. Водитель выбежал на помощь. Дальше я будто в бреду наблюдала за собой, где удерживала тяжелого Амена, когда охрана общежития наконец сбежалась. — Дай посмотреть, — голос сорвался. — Амен, дай посмотреть, пожалуйста! — Да я в порядке, Бёрнс, — он всё ещё пытался шутить, но улыбка вышла кривой, бледной. — Прекрати ныть, не собираюсь я тут помирать. Я расстегнула молнию на его куртке дрожащими пальцами. Толстая кожа спасла: нож прошёлся по рёбрам, оставив длинную, злую царапину, но не глубже. — Ты точно в порядке? Ты ведь не собираешься умирать? — Не дождёшься, — выдохнул он, и в глазах всё-таки мелькнула та самая искра, которую я так чертовски любила. — У меня на эту ночь другие планы. Рождественская ночь и его день рождения прошли в стерильном запахе больницы и под приглушённые голоса полицейских в коридоре. Мать Амена, находящаяся в это время во Франции, а отец, находящийся в Польше, использовали все свои связи, чтобы данный инцидент остался в тайне ото всех и вся, администрация колледжа действовала по приказу Лутеции. Записи с видеокамер были переданы в полицию, где их предупредили не распространяться об этом, а также немедленно стёрты из архива колледжа. Однако лишь мой телефон не унимался сообщениями от Дии: Дия: Хло, ты где пропала? Дия: Всё нормально? Я: Слушай, только что узнала, что моего отца выпустили. Еду в участок к Кларенсу, надо кое-что подписать. Развлекайтесь там без меня! Дия: О боже, хочешь, я тоже прилечу? Я: НЕТ!!! Всё окей, правда. Не хочу, чтобы твоё Рождество превратилось в няньку при мне. Дия: Точно? Ну ладно. Пиши, если что. P.S. Клари красавчик Дия: Кстати, Амена нигде нет. Думала, он точно будет, всё-таки его ДР… И зачем Дия мне докладывала эти детали, однако я точно знала, где Амен. Подняла глаза: он сидел на краю больничной койки, рубашка расстёгнута, врач заканчивал последние швы под левой грудью. Амен послушно кивал на каждую рекомендацию, но стоило ему поймать мой взгляд, как губы сами собой растянулись в той самой ленивой, до дрожи знакомой улыбке. Подмигнул. Мол, всё хорошо. Вместо того, чтобы быть на вечеринке по случаю своего дня рождения, он получил ранение и проводил Рождество в больнице. А я вместо того, чтобы сказать подруге правду, наврала ей дай бог здоровья. — Мисс Бёрнс? — голос полицейского отвлёк меня. — Вы как свидетель и родственник будете опровергать нападение вашего отца? — Он мне не отец, — сразу же отрезала я. — Я не буду ничего опровергать. Надеюсь вы надолго задержите его в тюрьме, он может там и сдохнуть. И ещё совет на будущее: когда в следующий раз будете играть в гуманизм с наркоманами-садистами, вспоминайте сегодняшнюю ночь. Может, хоть раз идиотская система нашей страны перестанет работать на тех, кто ножи в кармане носит. Всё, я закончила. Можете идти спасать мир дальше! — Я черкала подпись так быстро, что ручка чуть не порвала лист. — Благодарю за сотрудничество, — буркнул полицейский, явно не зная, как реагировать. Амен, сидевший в двух шагах, коротко хохотнул, подслушав наш диалог. В этот момент в палату вошёл мужчина лет пятидесяти, в идеально сидящем чёрном костюме. — Мистер Мемфисский, — строго произнёс он, — машина ждёт. Амен кивнул и спрыгнул с койки так легко, будто ему не только что зашивали бок. — Сначала закинем Хлоэ обратно в колледж. Или на вечеринку, если она вдруг передумает. — О, нет, спасибо, мне не надо… — начала я. Он резко остановился посреди палаты, развернулся ко мне и навис, как грозовая туча. — А хотя, — тихо, почти шёпотом проговорил он, подходя ближе, — сегодня мой день рождения. Я получил ранение. Из-за тебя. Он наклонился так, что я почувствовала его дыхание на своей щеке. — Так что ты поедешь со мной, Бёрнс. Считай это моим подарком себе. Воздух сперло так резко, как что-то холодное коснулось груди изнутри. Приятно? Страшно? Всё сразу. — С тобой? Куда? — Ко мне домой. Будем отмечать мой день рождения вместе. С ума сойти! Я действительно поехала к Мемфисскому домой. Я всё ещё была в стрессе, джинсы неприятно липли на коленях к ссадинам, и всё, чего мне хотелось это исчезнуть. Или оказаться в объятиях матери. Второе больше всего. От мысли об этом глаза стали наполняться слезами, и я отвернулась, прислонившись головой к окну. Последнее, чего я хотела, это чтобы Амен видел мои слёзы после всего случившегося. Он, возможно, понял, что лучше меня не трогать, поэтому ничего не сказал, и всю дорогу мы ехали молча. Пентхаус встретил нас тишиной и приглушённым светом: лифт открывался прямо в квартиру, и сразу за порогом начиналось огромное пространство с пятиметровыми потолками и окнами. За стеклом мерцали огни Манхэттена и чёрная гладь Центрального парка, а внутри тёмный дубовый пол, винтажные персидские ковры и настоящий дровяной камин, над которым висела огромная абстрактная картина в чёрно-серых тонах. Кухня-остров из чёрного мрамора, подсвеченная тёплым светом снизу, переходила в гостиную с двумя массивными серыми диванами и низким стеклянным столом. Винтовая лестница вела на второй уровень. Всё пахло кожей, деревом, лёгким дымом от камина и чем-то неуловимо дорогим, что точно нельзя купить в дьюти-фри. К нам вышла лишь няня по имени Роза, статная женщина лет шестидесяти, она выглядела строгой, но какая-то мягкость все же проскальзывала в ней. На ней был идеально выглаженный тёмно-синий передник. Она мгновенно стала суетиться вокруг раненого чада, как наседка, потерявшая покой. — Дитя моё! — Роза всплеснула руками и в следующую секунду перешла на быстрый польский, затем на певучий итальянский: — Kto ci to zrobił?! Che possano marcire all’inferno! Signore, perdonami, ma li voglio tutti morti! Она трижды перекрестила его, потом меня, затем воздух вокруг, будто выгоняла дьявола вместе с дурными мыслями. Я едва сдержала улыбку: за Аменом, похоже, было кому умирать от тревоги. Он лишь выдохнул, как избалованный ребёнок, и бросил на меня страдальческий взгляд, в котором без слов читалось: видишь, как мне плохо? — А кто эта синьорина? — добрые, внимательные глаза Розы остановились на мне. — Синьорина Хлоэ. Ей бы переодеться и выпить чего-нибудь успокаивающего. Ну, твои эти чаи… или что ты там обычно даёшь Лутеции, когда она в стрессе. Он не называл мать матерью? Роза лишь понимающе кивнула, словно ей всё сразу стало ясно, и мягко похлопала меня по плечу. — Я сейчас заварю ромашковый чай, накормлю вас, и всё пройдёт. Я кивнула и слабо улыбнулась. Было неловко, но ужасно приятно. Мне была необходима сейчас чья-то забота. — Можешь дать какую-нибудь из футболок. Постиранных, — обронил Амен, на ходу снимая с себя куртку и расстёгивая рубашку. Я тут же спохватилась: — Не надо, правда. Я ненадолго. Мне нужно обратно в общежитие. Он тут же нахмурился. — Из-за тебя я не смог отметить свой день рождения. Действительно оставишь меня одного? О Боже. Можно подумать он собирался на этой вечеринке остаться. Манипуляция была его талантом. Если так подумать, ну да был за мной такой должок. За мной вообще-то было и предательское желание действительно остаться. За пределами общежития. Наедине. С Мемфисским. Всё это было похоже на дикую, неправдоподобную сцену из сериала или одной из моих книжек, внезапно превратившуюся в реальность. Спорить не было ни сил, ни, если честно, желания. Роза проводила меня в гостевую ванную — светлую, пахнущую лавандой и чистыми полотенцами. Через пару минут принесла огромную чёрную футболку Амена — постиранную, мягкую, пахнущую его стиральным порошком и чем-то древесным. — Его любимая. Но чистая, не волнуйся, — она подмигнула так, что я едва не поперхнулась воздухом. Я стянула с себя грязную куртку, топ и джинсы, и натянула футболку. Она доходила почти до середины бедра, рукава свисали до локтей. В зеркале я выглядела маленькой и чужой, но почему-то именно в этот момент впервые за вечер расслабила плечи. Я промыла свои колени теплой водой. Они всё ещё болели, но меньше. Не впервой. Когда я вышла Роза стояла у двери, чтобы забрать мои вещи. Вот как оказывается живут богачи? Вроде и классно, но я почувствовала себя куклой. Взгляд няни внезапно упал на мои колени. — Mamma mia! Дитя, я сейчас же принесу аптечку. Почему ты раньше не сказала, что ты ранена? Ну, ранена это громко сказано. — Да не беспокойтесь, я не… Но было поздно. Роза уже убежала в гостиную. — È la prima volta che porti a casa una ragazza, e lei è tutta piena di graffi e lividi. Devo preoccuparmi di dove li abbia presi questi segni…i może powinienem poinformować twojego ojca? — было слышно, как няня стала причитать, копаясь в шкафу. Я не понимала, о чём она, но тон её был довольно взволнованный. — Nianiu, o czym ty в ogóle myślisz?! — недовольно бросил Амен на польском. Как только я вошла в гостиную, он старательно делал вид, что не замечает, как на мне выглядит его вещь. Лишь шагнул ко мне, и его взгляд мгновенно сузился, едва остановившись на моих коленях. Он шумно выдохнул сквозь ноздри — почти по-бычьи, как будто злость окутала его на вдохе. — Мы были в чёртовой больнице, и ты не сказала ни слова? Ты вообще с головой дружишь, Бёрнс? — Это же просто царапины, господи… — попыталась я отмахнуться. — Господи не поможет, cara, — отрезала Роза, вынимая огромную аптечку. — Давай, я позабочусь, — внезапно сказал Амен, протягивая руки, чтобы забрать коробку у няни. Его пальцы уже почти коснулись ручки. — Вообще-то я сама, спасибо, — выпалила я и ловко опередила его, схватив аптечку раньше, чем он успел. Он хмыкнул, и угол его рта чуть дрогнул, растягиваясь в насмешливую улыбку. — Ах да, точно. Она сама. Она у нас очень самостоятельная, — протянул Амен, не скрывая язвительной довольной ухмылки. Я села на стул и принялась быстро обрабатывать раны, чувствуя на себе пристальный, буквально прожигающий взгляд Амена. Он не отводил глаз ни на секунду — будто пытался убедиться, что я делаю всё правильно. Пока Роза возилась у плиты, гремела посудой и что-то напевала себе под нос, в комнате повисло странное напряжение. Я старалась сосредоточиться на царапинах… но всё летело к чертям от одного факта: Амен сидел напротив без рубашки так спокойно и уверенно... ну да, это было его естественное состояние существования. И, конечно, его ничуть это не смущало. Зато меня — более чем. Только когда дом окутал запах еды, я поняла, насколько была голодной. За окном уже была глубокая ночь, и было во всём этом что-то уютное. Мы вдвоём, в доме Мемфисского, на кухне, и его няня готовит нам итальянский ужин. Готова поспорить, Моррели не понравился бы тот факт, что девушка не из их лиги вообще дышит в их доме. Роза поставила ужин на стол — тёплую пасту с томатами и базиликом, пармезан, чайник, от которого шёл пар, и два бокала воды. Мы сидели напротив друг друга, будто два актёра, которым досталась сцена, где по сценарию они должны пережить этот день без дальнейших катастроф. Словно уловив напряжение, Роза поцеловала Амена в макушку и сказала: — Я спать. Всё оставьте на столе, я утром уберу. Для Хлоэ постелила в гостевой. Proszę, bez głupot. Амен лишь хохотнул и кивнул. — Спасибо, — тихо произнесла я, не понимая последней фразы, которая развеселила Амена. — Доброй ночи, сara. Мы остались одни. Мемфисский будто перестал быть тем хищником, который может запереться с тобой и прижать тебя к стене. Он превратился словно в ребёнка. Возможно так влияла няня на него. — Она меня вырастила, — сказал он так, словно прочитал мою мысль до того, как она оформилась. Он налил чай сначала мне, потом себе. Чёртов джентльмен, конечно. — Это видно, — отозвалась я. — Она тебя любит. — Хоть кто-то должен, — усмехнулся он, ловко закручивая пасту на вилку. — Ну да, ведь любви сотни девушек недостаточно, — произнесла я с мягкой иронией. — Брось, Хлоэ, — он слегка покачал головой. — Ты не можешь быть настолько наивной. Они любят не меня, а то, кем они себя чувствуют рядом со мной. — Только не начинай рассказывать мне о своей тяжёлой жизни богатого, успешного и красивого мальчика, — фыркнула я. — Так значит ты считаешь меня красивым? Господи. Что за бред. Даже если бы он не входил в мои вкусы, назвать его некрасивым было бы просто преступлением против реальности. И он, разумеется, прекрасно это знал. — Ты фокусируешь внимание не на том, Мемфисский, — отрезала я. Он усмехнулся, коротко, почти самодовольно… но потом его лицо резко посерьёзнело. — Как твои ушибы? — спросил он. — В порядке, — я пожала плечами. — Бывает хуже. — Я видел, — тихо бросил он, и в голосе проскользнуло то, что он пытался спрятать: ярость, тревога, что-то слишком глубокое. Слишком личное. Амен поднялся со стула, будто обдумывал что-то важное, и в полумраке комнаты его движения казались необъяснимо мягкими. Он открыл барный шкафчик и вытащил бутылку вина. — Поверь, — сказал он, оборачиваясь ко мне. Голос его стал хрипловатым, низким, почти интимным. — Это сработает лучше ромашкового чая. И, кстати, — уголок его губ чуть дёрнулся, — я так и не отметил день рождения. Что мне было терять? Меня протаскал по асфальту родной отец, затем он ранил парня, в которого я постепенно влюблялась и в которого влюбляться было нельзя, и в футболке которого я сейчас сидела. Сказка. Я кивнула. Я хотела запить весь этот бред. Первые два бокала исчезли настолько быстро, что я и не поняла, как вино оказалось внутри меня. На четвертом бокале мир слегка размылился, а язык — наоборот, стал слишком лёгким. Я выдохнула и тихо, почти шепотом, произнесла: — Прости… что тебя ранили из-за меня. Амен коротко фыркнул, будто этот вопрос звучал для него смешно. — Мне плевать, — отрезал он, глядя прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым, уверенным, и в нём читалась какая-то абсолютно недопустимая для меня забота. — Не бойся. Он тебя больше не тронет. — В последний раз полиция сказала мне то же самое. — Я горько усмехнулась, разглядывая бордовые разводы вина в бокале. — Как видишь, они ошиблись. — Я никогда не ошибаюсь, — тихо улыбнулся он. Улыбка была самоуверенной, почти дерзкой, но в ней читалась не бравада, а обещание. — Очень самоуверенно, — пробормотала я, отводя взгляд. Он чуть наклонился ко мне, глаза блеснули в полумраке: — Это из-за отца ты стала таким крепким орешком? — Он спросил так, будто уже знал ответ. И между нами повисла пауза. — Угу. Он бил маму и меня, — я сглотнула, вино противно закипало под рёбрами. — Мама выступала в театре, а он был там техником. Она мечтала пробиться в большое кино… а он разрушил всё. Все её надежды, все цели. The end. Наступила тишина, в которой я слышала только наше дыхание и лёгкое тикание часов на стене. — Поэтому ты пытаешься стать актрисой? — наконец спросил он, разглядывая жидкость в своём бокале. — Поэтому, — кивнула я и усмехнулась. — Но у меня нет больших надежд. Нужно было начинать с детства, а отец не разрешал. Плюс у меня отвратительная память и… я не сильна во вранье. Амен тихо рассмеялся, покачав головой, и посмотрел на меня: — Да, лгунья из тебя действительно никудышная, Бёрнс. Снова повисло молчание. Я подняла на него взгляд: — А что насчёт тебя? — Я наклонилась чуть ближе, алкоголь делал меня смелее. — Хотя… ты, наверное, родился уже крепким орешком. Власть, успех — всё у тебя в руках. Что ещё? Он улыбнулся с каким-то сожалением. — Я вовсе не крепкий орешек, Бёрнс, — произнёс он, пряча глаза на секунду. — Люди судят по тому, что видят. И по тому, чего у них нет. Его пальцы нервно скользнули по ножке бокала. — Знаешь, дети бывают жестокими, и порой не осознают, какой отпечаток могут оставить в формировании чужой личности. В школе меня оскорбляли за то, как я выглядел. Я помню, как часто плакал, а мама… мама ещё и ругала меня за это. И… ну, остальное уже не важно. Он вдруг оборвал фразу. — Если не расскажешь, я сейчас же уеду, — сказала я, сама удивляясь собственной дерзости. Эта дерзость была странной, почти опасной — но он позволял мне слишком многое. Позволял то, что не позволял никому. Он посмотрел на меня долго, внимательно. Потом выдохнул: — Мама. Она злилась после каждого кастинга, где меня не брали из-за внешности. Даже несмотря на её связи, представляешь? - он провёл рукой по белоснежным волосам. — Потом она начала перекрашивать мои волосы и ресницы. Из-за химикатов у меня началось раздражение слизистой. Я не мог открывать глаза, не мог ходить на кастинги, а она продолжала меня мучить. - он усмехнулся, но усмешка получилась горькой. — Было хреново. Вот такие драмы богатых людей. Я посмотрела на него и увидела не надменного наследника, не уверенного в себе Амена Мемфисского. А мальчика, которого пытались перекроить в кого-то другого ради славы. — Я уверена, что ты сможешь выстрелить в этой индустрии, — сказала я тихо. И сама удивилась, как искренне это прозвучало. Он поднял глаза, в них блеснуло что-то похожее на тепло. — Ну… или буду играть второстепенных героев-злодеев, — ухмыльнулся он. — Тоже неплохо. Я улыбнулась и протянула бокал. — С днем рождения, Мемфисский. — С Рождеством, Бёрнс. Наш разговор вышел неожиданно тёплым, почти дружеским — настолько, что я сама удивилась. Не то чтобы я внезапно начала видеть его в новом свете, нет. Однако, я хотя бы поняла, что он обладает таким органом как сердце. Когда я наконец ощутила, как тело начинает сдавать позиции под действием алкоголя, я медленно поднялась из-за стола. — Я… пойду спать, — выдавила я, стараясь не выдать, насколько шатким стал мир вокруг. У Амена на лице мелькнула лёгкая, почти лениво-довольная улыбка. — Иди, — сказал он, кивнув так спокойно, будто весь вечер был частью его тщательно продуманного плана. Слишком спокойно. Слишком легко. Слишком… подозрительно. Дойти до комнаты оказалось не так уж и легко, потому что ноги уже стали ватными. Я упала в постель, уткнувшись лицом в прохладную подушку, и ровно пять минут убеждала себя, что он не придёт. Что Амен Мемфисский не настолько безумный. Что я не настолько безумная, чтобы ждать его шагов. Что сегодня мы оба устали. Тогда дверь тихо скрипнула. Я закрыла глаза. Он был безумным. Или, может быть… я? Сесть в клетку к тигру и думать, что он тебя не тронет. Это ведь тоже безумие. Амен вошёл тихо. Ни света. Ни слов. Только его дыхание — ровное, уверенное, слишком близкое. Кровать чуть просела под его весом, и он залез под одеяло. Я почувстовала тепло, исходящее от его оголённой кожи. Боже. Я затаила дыхание. — Не делай вид, что спишь, Бёрнс. Я находилась в состоянии аффекта, я вообще слабо понимала где я, что я здесь делаю, зачем. Я лежу, чёрт возьми, с Мемфисским в одной постели, и вдобавок на мне его огромная футболка. И я, чёрт возьми, как дурочка, в него влюбляюсь. Или уже. — Я делаю вид, что все твои действия не попадают под статью о домогательстве. — Я тебя еще даже не трогал, — хохотнул Амен и мирно расположился на небольшом расстоянии, закинув одну руку за голову, а вторую — со стороны ранения, аккуратно положил на живот. Ночной свет из окна падал на его лицо, вычерчивая чёткие линии скул, ресниц, тени под глазами. Он смотрел в потолок. Я легла на спину, сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено стучащие мысли… и тоже уставилась в ту же точку. Пара секунд — и комната заполнилась тем самым странным, тихим молчанием, от которого становится некомфортно. Наверное, прошло секунд тридцать. Или три вечности. В какой-то момент я почувствовала, как он медленно, осторожно поворачивается ко мне. Движение было едва заметным, матрас чуть прогнулся, воздух переместился. А потом — его пальцы. Они едва коснулись моей кожи, скользнув по предплечью так легко, будто он касался не меня, а чего-то тонкого, хрупкого. Мурашки вспыхнули мгновенно. Я всосала воздух, но тихо, почти беззвучно. Внутри всё сжалось и разжалось одновременно. Он продолжал вести линию вдоль моей руки медленно, изучая как что-то запретное. Его пальцы были теплыми, уверенными, и — черт — слишком опытными. Теперь я прекрасно понимала, почему девушки падали в его сети. Почему они теряли голову. Почему, возможно, делали глупости, о которых потом жалели и мечтали повторить. Он был как магнит. И он точно знал, как этим пользоваться. — Почему ты так смотришь на потолок? — тихо спросил он, усмехнувшись. Я повернула голову, встретилась с его взглядом. Он был ближе, чем мне казалось. Слишком близко. — Чтобы… не смотреть на тебя, — призналась я в полушёпоте. Он усмехнулся тихо, почти беззвучно. — Опасная тактика, Бёрнс, — прошептал он, снова проведя пальцами по моей руке, выше, к плечу, поднимая край рукава. — Потому что я всё равно буду смотреть на тебя. Я моргнула, чувствуя, как сердце пропускает удар за ударом. — Зачем? — выдохнула я. — Затем, что я хочу свой подарок, — его хриплый голос в полумраке, его тело так близко, его запах повсюду. Господи. Я отлично знала, чего он хотел. Я хотела того же. Кажется. — Ты хочешь быть внутри, Мемфисский. Я тоже. Разница лишь в том, что я хочу в твою голову...надолго. А ты хочешь просто побыть во мне. Сколько ты там обычно трахаешься по времени? Он расплылся в улыбке и беззвучно засмеялся. И он был так особенно красив в этот момент. Он улыбался очень красиво. Или это было просто вино. Или пережитый шок. — Долго, Хлоэ. Поверь, я могу продержаться долго… если захочешь. И в мою голову я тебя уже впустил. Как же красиво он лгал. Боже, как же красиво. Пусть он так врёт вечно. Он говорил то, что девушки хотели слышать, чтобы они раздвинули ноги побыстрее. И это, судя по всему, работало. И он возбуждал меня. Даже не знаю возбуждал ли меня когда-нибудь кто-нибудь вот так. Наверное, нет, раз я все ещё не смогла ни с кем переспать. Никто никогда не смотрел на меня так, словно я была центром его вселенной, и это осознание кружило голову, смешиваясь с вином и жаром, что пульсировал между моими бедрами. Я медленно придвинулась к нему, мои колени почти касались его бедра. Моё движение было плавным, но полным намерения, словно я бросала вызов его словам. Его глаза следили за каждым моим жестом, и в них загорелся тот самый огонь, который я чувствовала внутри себя. Это был зеленый свет, и он его увидел. Амен наклонился ближе, его дыхание обожгло мою кожу, когда он приблизил губы к моим. Мгновение — и его губы накрыли мои, сначала мягко, почти дразняще, но затем с нарастающей страстью, словно он сдерживал себя слишком долго. Поцелуй был глубоким, жадным, его язык скользнул ко мне, и я ответила, вцепившись пальцами в его плечи. Они были широкими, крепкими. Возможно его привлекательность затуманивала мне рассудок. Моё тело подалось вперёд, прижимаясь к нему, чувствуя тепло его груди, биение его сердца. Его руки, уверенные и сильные, скользнули по моим плечам, вниз по спине, оставляя за собой шлейф мурашек. Он потянул за край футболки, медленно, но решительно, и ткань начала поддаваться, открывая кожу. Я ощутила прохладу воздуха и жар его пальцев на бедре, и тогда в моей голове щёлкнул страх. Я медленно отстранилась, хоть это и было безумно трудно. — Стой, — выдохнула я. — Не надо, пожалуйста. Я пьяна, и завтра я буду ненавидеть себя за это. Амен застыл. Его дыхание всё ещё касалось моих губ. Пальцы на моей талии на секунду сжались, а потом он резко убрал руки и отодвинулся на несколько сантиметров, а затем и вовсе поднялся с постели. Я не этого хотела. Я просто хотела, чтобы он остался рядом. Да, банально. Да, слишком по-девичьи мягко. Ну и что? — Ты… уходишь? — вырвалось у меня прежде, чем я успела понять, зачем спрашиваю. Он задержался у двери, плечи его были напряжены, руки сжаты в кулаки. — В моём списке правил, — произнёс он сухо, даже не оборачиваясь, — нет пункта «лежать рядом с девушкой и не трогать её». Если только мы не заперты в какой-нибудь смертельно опасной ситуации. Он усмехнулся сам себе, но устало. — А с тобой я уже нарушил достаточно своих правил, Бёрнс. Он бросил это через плечо, подождал пару секунд — возможно, рассчитывая, что я остановлю его. Что скажу что-то, что удержит. Но я молчала. И он просто вышел. Дверь захлопнулась не громко, но отчётливо. Тишина ударила в уши. Я уставилась в темноту, в ту самую точку, где он ещё секунду назад стоял. Часть меня надеялась, что он вернётся. Но нет. Ничего. И, конечно, я сама выгнала его. А точнее — парализованная смесь страха, желания и чудовищного самоконтроля выгнула спину и сказала «не надо», хотя тело кричало совсем другое. Я закрыла лицо ладонями и тихо выдохнула. — Просто прекрасно, Хлоэ — прошептала я самой себе. Чёрт возьми! Я хотела, чтобы он остался. Не чтобы касался. Не чтобы начинал что-то, за что утром мне пришлось бы расплачиваться сердцем или гордостью. Просто… остался. Тихо. Рядом. Присутствие без давления. Тепло без последствий. Но, конечно, Амен Мемфисский не жил в полутонах. У него всё либо «да», либо «к чёрту». И сейчас он выбрал второе. Я легла на спину, глядя в потолок, и чувствовала себя так, будто меня кто-то оставил посреди перекрёстка ночью под дождём. А ведь этой ночью после пережитого мне так хотелось, чтобы меня кто-то просто обнял. Но я выбрала не того парня для этого. Экран телефона внезапно загорелся. Кларенс: Хэй, я тут узнал что случилось. Почему ты не позвонила сразу же? Ты в порядке? А твой друг? Мой друг. Смешно звучало. Я: Я в порядке, он тоже, спасибо. Всё прошло. Только не говори ребятам, я до этого сказала Дии, что поехала к тебе в участок подписывать кое-какие документы, я ночую у знакомой. Кларенс: Ладно. Но ты точно в порядке? Твоему отцу теперь не вылезти, крупные люди вашей академии контролируют. Я: вот и славно, давно бы так) Всё в этом мире решали власть и деньги. Кларенс: если тебя нужно утром забрать, скажи) Я: не нужно, спасибо. Но учту на будущее)) Да, забери меня из дома друга Дэмиана, ну того, которого ранили, и который является сыном директрисы, и первым трахарем нашей академии. У Кларенса бы глаза на лоб вылезли от такого. Я засмеялась своим же мыслям. Это хорошо. Несмотря на всё дерьмо жизни, я всё равно шутила с собой. С этими мыслями мне удалось уснуть. А ещё с твёрдым решением, что рано утром я соберусь и уеду отсюда, потому что с Аменом видеться не хотелось. Так и сделала.