19. Милан

Я проснулась от шквала уведомлений, потому что фотографии Амена в потрепанном виде, с бокалом виски в руке, из того самого лаундж-бара вчера вечером, разлетелись по сети. Дерьмо начало вонять. Это очень быстро могло подорвать его образ амбассадора Cavallo Nero. Времени терять нельзя было. Я тут же связалась с Рэймссом, чтобы составить план «спасения», ведь он всегда помогал мне в такие моменты. Мы звонили в редакции, подчищали посты. Пока Рэй договаривался, я написала Амену четкую инструкцию что запостить в Instagram: небрежное селфи с подписью «Иногда нужно расслабиться, чтобы зарядиться для Cavallo Nero. Скоро увидимся в Милане!». К полудню негативные заголовки подутихли, а все снова пищали с Мемфисского как обычно. Кризис был вроде как под контролем, но я знала точно, что в следующий раз я просто убью Мемфисского. Последующие дни проходили в очень напряженном графике, где мы готовились к поездке в Милан, а потому думать о том вечере, когда чудесным образом я снова почувствовала губы Амена на своих, у меня не было ни сил, ни времени. Только ночью, когда я уставшая приходила в свою квартиру, наливала себе бокал вина и ложилась в горячую ванную с лавандой. Вот тогда да. Вот тогда я ярко вспоминала его вкус на своих губах. Мне бы хотелось этого не делать, но оно не получалось. Я была достаточно взрослой, чтобы не зацикливаться на случайном поцелуе, но достаточно честной с собой, чтобы не признать, что мои мысли возвращались в полумрак его квартиры. К нам, целующимся так, словно наступал конец света. *** К полудню у нас был запланирован перелет, который заставлял меня безумно нервничать. Я боялась, что Глория не справится, пока я буду в воздухе. Эксклюзивный контракт Мемфисского точно должен был стать для меня концом карьеры, потому что, играя в няньки с ним, я рисковала потерять остальных актеров. В бизнес классе я хотела сесть рядом с Агнией, что разумеется, но конечно всеми маневрами Рэймсса мы сели с Аменом рядом. Он стянул с себя капюшон худи и тут же развалился в кресле, которое хоть и было большим, но казалось довольно узким для его габаритов и его самовлюбленности, она просто туда не помещалась. Я усмехнулась своим же мыслям. — Так вот, как выглядит неофисная Бёрнс, — произнёс он, окидывая меня взглядом. На мне была двойка самого комфортного костюма для самолетов, тапочки Hermes и абсолютно хаотичный пучок волос на голове. Я соврала бы сказав, что мне было все равно, что он думает. В конце концов он все еще был my guilty pleasure, самым сексуальным актером, ну и просто привлекательным мужчиной, от которого пахло вкусным дорогим парфюмом. Но определенно я ставила комфорт выше всего этого. А после всего, что Амен вытворял тем вечером, разговаривать с ним мне не хотелось от слова совсем. Вообще. Никак. Даже если бы от этого зависела судьба кампании, Парижа, Cavallo Nero и моего месячного бонуса… ну тут я бы ещё подумала. — Последнее, что я хочу, это общаться с тобой, Амен! - ответила я, листая журнал. — Да, сладкий, — тут же подхватил Рэймсс, развалившись в кресле. — Утро ты нам тогда выдал отвратительное. Вместо того, чтобы спокойно выбирать себе аутфит, я висел на телефоне с Эмми из редакции Our Dirty Secrets. А она та ещё шлюшка, между прочим. Я медленно повернула голову к Амену. Он даже не выглядел виноватым. Боже, ну конечно. — Он притворялся, — сказала я, наконец раскрыв тайну друзьям. Агния прыснула смехом, прикрыв рот ладонью. Амен тоже не сдержал улыбки, а Рэймсс округлил глаза и резко выпрямился. — В смысле? Зачем? — Он перевёл взгляд с меня на Амена и обратно. — То есть, ты не был пьян? Ты из ума выжил? — Спасибо, Рэй, — сухо сказала я. Выжил из ума это было про Амена однозначно. — Ничего личного, Рэймсс, — спокойно отозвался Амен, даже не удостоив его полноценным взглядом. — Просто посиделки с другом. А потом решил пошутить над Бёрнс. Я усмехнулась. Вот оно. «Пошутить». У мужчин вообще был прекрасный талант называть эмоциональный террор шуткой, провокацией или «да я просто хотел посмотреть на твою реакцию». — А по мне, так это было просто желание заставить Хлоэ побегать, — заметила Агния, растягивая слова с противной довольной интонацией. Амен чуть повернул голову. — Ну и это тоже, мисс Атти, — он даже не постарался соврать. Я прикрыла глаза. Прекрасно. Мужчина признаётся в преступлении с улыбкой? Значит, он не раскаялся, а гордится. — Ладно, вы были правы, — прошептал Рэймсс Агнии, наклонившись к ней, но настолько громко, чтобы услышали даже пилоты. — Он больной. — Могу ли я что-нибудь вам принести? — раздался над нашими головами мягкий голос стюардессы. — Дорогая, нам шампанского, — тут же ожил Рэймсс, одарив её своей самой обаятельной улыбкой, от которой обычно сдавались ассистентки и даже редакторы. — Белое вино, пожалуйста, — сказала я. — Американо, — произнёс Амен. Стюардесса кивнула и ушла, а Рэймсс с Агнией одновременно вытянули шеи и посмотрели на него с таким осуждением, будто он только что отказался от гражданства США. — Американо? — переспросил Рэймсс. — Серьёзно? Ты на алко-диете? Амен не ответил. Он продолжал тыкать в экран перед собой, листая меню развлечений с самым серьезным лицом. На экране мелькали фильмы, сериалы, карта полёта, какие-то документалки, но его, кажется, ничего не привлекало. А потом он вдруг сказал, переведя на нас ленивый взгляд и понимая, что любопытство должно быть удовлетворено. — Я пью только в одиночестве. Из бутылки, которую сам открыл. Из бокала, в который сам налил. И в доме, дверь которого сам закрыл. Он произнёс это ровно, без попытки сделать из фразы красивую загадку, но она вышла таковой автоматически. Рэймсс, уже открывший рот для очередной колкости, замолчал. Агния перестала улыбаться. А я посмотрела на Амена и впервые за всё утро не нашла, чем ответить. Сначала я подумала, что это шутка или определенный ритуал. А может что-то из разряда «я загадочный мужчина с травмами, смотрите, но не подходите слишком близко». Но он не ловил реакцию, просто отвернулся, возвращаясь к своему делу. Он поделился чем-то личным, это было ощутимо. — Это типа по фэншую? — тихо спросила Агния у Рэймсса, и тот пожал плечами. — Звучит как травма, — шутливо бросил он, фраза долетела до Амена, и именно в этот момент он медленно перевёл взгляд на Рэймсса. Рэймсс замер, моргнул и округлил глаза. — О, — протянул он уже куда тише. — Извини, я не думал, что попаду в яблочко. Я закатила глаза, потому что иногда мне казалось, что Рэймсс был создан природой исключительно для того, чтобы заходить туда, где висит табличка «не входить», а потом удивляться, почему сработала сигнализация. — Рэй, хватит донимать нашего актёра, — фыркнула я, хотя голос вышел суше, чем планировалось. Нашего актёра. Смешно. За годы работы я видела, как вокруг Амена строили мифы, скандалы, версии, слухи и целые ветки конспирологии в комментариях. Его видели с алкоголем, без алкоголя, с бокалом, с бутылкой, с сигаретой, с женщинами. Я-то знала, что публичный человек в кадре и настоящий человек рядом — это две разные страны. Но Рэймсс, разумеется, решил не останавливаться. — Но тебя столько раз видели с алкоголем, — сказал он уже осторожнее, но всё равно сказал. Амен медленно убрал палец с экрана и откинул голову на спинку кресла. — Социальные сети — это абсолютная ложь, — произнёс он ровно. — Ею можно манипулировать общественным мнением. Да всем населением земного шара, если захотеть. Вам ли не знать. Он сказал это и натянуто улыбнулся. Мы все жили в этой лжи, продавали её, упаковывали, подсвечивали правильным фильтром, придумывали подписи, тушили пожары и иногда создавали новые, если старые недостаточно хорошо грели интерес аудитории. И всё же, когда он произносил это таким голосом, хотелось возразить хотя бы из принципа. — И с каких пор ты не пьёшь… э-э… в окружении людей? — всё-таки спросил Рэймсс. Я медленно повернула к нему голову. Серьёзно? Но друг мои сигналы игнорировал. Амен наконец посмотрел на меня, не на Рэймсса, не на Агнию, а именно на меня, и от этого стало совсем не смешно. — Десять лет, — произнёс он тихо и ровно, без объяснений, просто две цифры и один срок, который у меня под кожей отозвался резкой болью. Десять лет. Конечно. Всё у нас почему-то упиралось в эти проклятые десять лет. Я отвела взгляд первой, потому что внезапно в салоне стало слишком мало воздуха. Амен хмыкнул так, будто заметил мою реакцию или, что хуже, заранее знал, что она будет. — Допрос закончен, ма? — бросил он Рэймссу и натянул наушники, отрезая себя от нас демонстративно. Несколько секунд мы молчали: Рэймсс смотрел на него, Агния смотрела на меня, а я смотрела куда угодно, только не на Амена. Потом я шикнула на Рэймсса. — Ещё один вопрос, и я лично попрошу стюардессу пересадить тебя в багажный отсек. — Понял, — прошептал он, поднимая руки. — Молчу. Я вообще мебель. Уже с бокалом белого вина в руке и планшетом на коленях я прокручивала в голове моменты, которые могли так повлиять на Мемфисского, потому что мозг, видимо, решил: если тело наконец усадили в кресло бизнес-класса, самое время устроить внутреннее расследование без права на адвоката. Это ведь не могла быть та самая ночь на вечеринке, когда он переспал с Дией? Я листала план съёмок, расписание на Италию, согласованные выходы, правки по Парижу, а мозг все равно цеплялся за эту мысль. Все оставшиеся семь часов мы то спали, то в очередной раз просматривали планы на следующие дни, потому что отдыхать нормально наша команда, судя по всему, не умела генетически. Рэймсс периодически засыпал с открытым ртом и планшетом на груди, Агния пыталась делать вид, что читает презентацию, хотя по факту уже третий раз листала одни и те же два слайда, а я держалась лишь на цифрах, которые получу за всю эту беготню и эмоциональную настабильность. Где-то среди ночи я проснулась от неприятной сухости во рту и необходимости дойти до уборной, осторожно вылезла из-под пледа, стараясь не зацепить ногой сумку и не устроить маленькую авиакатастрофу в пределах нашего ряда. В салоне было тихо, только мягко гудел самолёт, тусклый свет подсвечивал проход. Через столик спал Амен, обняв подушку так крепко, будто она была единственным существом на борту, которому он доверял. Он снял худи и остался в простой белой футболке, из-за чего казался странно моложе, почти беззащитнее, хотя применить это слово к Амену Мемфисскому было примерно так же абсурдно, как назвать акулу милым аквариумным питомцем. Его белоснежные волосы растрепались, несколько прядей упали на глаза, и без привычной собранности, без холодной улыбки, без этого вечного выражения человека, который заранее знает все слабые места собеседника, он выглядел не грозным и не опасным, а почти милым. Почти. Потому что даже спящий Амен оставался проблемой, просто в более тихой упаковке. Я остановилась рядом с ним на пару секунд дольше, чем следовало, и пальцы вдруг начало покалывать от желания убрать эту прядь с его лица. Глупый, нелепый порыв, из тех, за которые потом хочется мысленно дать себе пощёчину и записать в блокнот: «Бёрнс, не трогай то, что однажды уже обожгло». Но в салоне было полутемно, все спали, никто не смотрел, и именно это «никто не смотрел» почему-то стало моим самым слабым оправданием. Какие чувства я вообще испытывала к нему? Это была не ненависть, хотя иногда мне было очень удобно называть это именно так, потому что ненависть звучала безопаснее, проще и взрослее. Это была и не любовь, потому что любовь, по идее, должна делать человека счастливее, а не превращать его грудную клетку в душную комнату. Это было чувство к человеку, который когда-то играл с твоим сердцем в непонятную игру на выживание и сам, возможно, не до конца понимал правила. К человеку, который случайно оказался в центре твоей травмы, а потом так и остался там. У нас было общее прошлое, общее молчание, общая катастрофа, которую каждый пережил по-своему, и, судя по всему, она оставила след не только во мне. У него это проявлялось в странных правилах. У меня — в идиотском желании прикоснуться к нему, когда он не мог ответить взглядом. Я всё-таки подняла руку и осторожно убрала прядь с его глаз. Коснулась почти невесомо, кончиками пальцев, но он всё равно поморщился во сне. Я быстро отдёрнула руку, чувствуя себя пойманной на месте преступления, хотя преступление было смешным, почти детским - одна секунда слабости. И всё же сердце стукнуло так громко, что мне показалось, будто сейчас проснётся весь салон, пилот объявит тревогу, а Рэймсс торжественно внесёт это в протокол как очередное доказательство моей эмоциональной деградации. Когда я выпрямилась и сделала шаг назад, чтобы наконец дойти до уборной и перестать вести себя как героиня мелодрамы с плохим самоконтролем, я заметила движение сбоку. Рэймсс, этот проклятый ночной демон в дизайнерском свитере, лежал в кресле, приоткрыв один глаз, и следил за мной с выражением человека, который только что получил лучший компромат за весь перелёт. Через секунду он расплылся в улыбке, медленно и мерзко. Я лишь закатила глаза и показала ему фак. *** Милан встречал нас мягким золотым светом, воздухом с запахом кофейных зёрен и чего-то богатого, чего-то… Итальянского. Bulgari Hotel уже ждал нас, и я в очередной раз поймала себя на мысли, что иногда моя работа была отвратительной, нервной, выматывающей и способной превратить любого адекватного человека в ходячий комок тревожности, но потом ты входишь в отель, где пахнет сандалом, мрамором, деньгами и чужой безупречной жизнью, и думаешь: ладно, возможно, не всё так плохо. Нас встретил итальянец в костюме, который выглядел так, будто родился не в роддоме, а сразу возле стойки ресепшена какого-нибудь пятизвёздочного отеля с бокалом просекко в руке. Маттео, координатор кампании, говорил на идеальном английском и обладал той самой итальянской харизмой, которая балансировала на грани флирта даже в момент, когда человек просто уточнял, нужна ли вам вода без газа. Впрочем, у итальянцев, кажется, это была не черта характера, а базовая комплектация. — Benvenuti! — широко улыбнулся он, протягивая руку, и его глаза сверкнули, когда он посмотрел на меня. — Сеньорина Бёрнс, мы так рады, что вы здесь. Программа будет интенсивной, но думаю, Амен сделает Милан ещё красивее. — Он делает это автоматически, — ответила я в том же тоне, не удержавшись от лёгкой иронии. — А теперь, пожалуйста, пройдёмте к брифингу. Я бы хотела утвердить визуальные концепции до вечера. Маттео улыбнулся шире, будто я не попросила перейти к работе, а только что сказала ему что-то очень личное и многообещающее. Господи, итальянцы. У них даже согласование съёмочных слотов выглядело как прелюдия. Работа не всегда была удовольствием, особенно когда после восьмичасового перелёта всё, чего хотелось, — это упасть лицом в подушки, отключить телефон, забыть своё имя и проснуться где-нибудь в следующей жизни, желательно без расписания на ближайшие три дня. Но вместо этого мы прошли в лаунж-зону, где нас уже ждали welcome-наборы, свежие фрукты, папки с печатными схемами съёмок, мудборды и эспрессо, горячий, как итальянский темперамент. Ну и как Амен, сидящий рядом. Проклятье. Я открыла планшет, отметила временные слоты, задала вопросы об освещении для завтрашней съёмки на вилле, уточнила смену образов, логистику команды, точки прибытия, время грима, запасной план на случай дождя и ещё примерно десять пунктов, из-за которых мой мозг окончательно перестал понимать, находится он в Милане или в таблице Excel. Маттео кивал, вносил правки, что-то быстро печатал в телефоне, иногда переводил взгляд на меня чуть дольше, чем требовалось для нормального рабочего процесса, но я списала это на национальность, дорогой костюм и общую склонность Италии превращать любую коммуникацию в сцену из фильма. Амен всё это время сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и неотрывно смотрел на меня. Не на Маттео, не на папки, не на эспрессо, не на вид из окна, который вообще-то стоил отдельной фотосессии, а на меня. Я выдержала минуты три, что уже можно было считать профессиональным подвигом. — Что? — бросила я, не поворачивая головы. — Просто смотрю, как ты командуешь итальянцем, — лениво сказал он и усмехнулся. — Тебе бы в мафию, Бёрнс. — Командовать у меня в крови, — парировала я, продолжая смотреть в планшет, хотя уголок губ предательски дёрнулся. — Он раздел тебя глазами, если ты не заметила, — произнёс Амен так между прочим, будто сообщил, что кофе остыл. Я наконец повернула голову. Вот оно. Я знала, что тишина с его стороны не могла длиться долго. У этого человека, видимо, был встроенный датчик: если Хлоэ сосредоточена, срочно сказать что-нибудь, что испортит ей внутренний баланс. — У итальянцев это заводская настройка, тебе ли не знать. — Мы не на всех смотрим так, — отозвался он, но взгляд его стал чуть тяжелее. — По-твоему у нас не стоит фильтр на женщин? Я отмахнулась, потому что спорить с Аменом о том, кто на кого как смотрел, было всё равно что добровольно лечь на операционный стол без наркоза. В глубине души, правда, что-то неприятно шевельнулось. Я невольно опустила взгляд на себя: костюм был стильный, но почти спортивный, без всякой попытки выглядеть роковой женщиной. А мои трендовые тапочки, которые я искренне обожала, Агния однажды назвала «женской обувью, которую мужчины терпеть не могут, потому что не понимают, где там секс». Если Маттео и правда «раздел» меня взглядом, то явно не из-за моего вида. Хотя, возможно, мужчины вообще видели не то, что женщины пытались им показать, а то, что сами успевали придумать за три секунды. Я хмыкнула и вернулась к бумагам. — Спасибо за экспертное заключение, Мемфисский. Теперь, если твоя ревность закончила свою пресс-конференцию, мы можем вернуться к работе? Он улыбнулся краем губ. — Я не ревную. — Конечно нет. — Просто наблюдаю. — За Маттео? — Ага, за Маттео. Мы оба беззвучно засмеялись, и я снова уткнулась в планшет, хотя буквы на экране внезапно стали выглядеть как декоративные насекомые, расползающиеся по белому фону. *** Перед зеркалом в номере Bulgari Hotel я чувствовала, как адреналин, недосып и волнение перед ужином с Cavallo Nero смешиваются в крови в коктейль, после которого нормальные люди ложатся спать, а я, разумеется, выбираю платье, потому что я, черт возьми, агент Мемфисского. Чёрное платье Max Mara с облегающим силуэтом и дерзким вырезом на спине село идеально, что уже само по себе было подозрительно, потому что после восьми часов в самолёте тело обычно не сотрудничало, а мстило. Я надела Louboutin с красной подошвой, ограничилась минимальными украшениями и позволила Агнии закончить то, что я бы сама в состоянии перелётного похмелья превратила бы в трагедию на лице. Она сделала мне smoky eyes, уложила волосы в низкий пучок, выпустила несколько мягких прядей у лица и отошла на шаг, оценивая результат, а затем подмигнула мне. Я посмотрела на себя в зеркало и мысленно признала, что выгляжу собранно и, скажем так, дорого. А самое главное, я выглядела достаточно готовой, чтобы пережить вечер, на котором мне предстояло улыбаться итальянцам, следить за прессой, и, самое сложное, игнорировать Амена Мемфисского в чёрной рубашке. Последний пункт уже заранее казался невыполнимым. Мы стояли в лаундж-зоне, готовые к ужину, когда к нам подошёл Рэймсс, и выглядел он, конечно, как воплощение шика и самодовольства. На нём был бордовый костюм Gucci с чёрной шёлковой рубашкой и лакированные лоферы Prada с золотыми пряжками, сверкавшими так, что при желании ими можно было ослепить фотографа, ну или какого-нибудь нашего конкурента. Рэймсс окинул взглядом изумрудное платье Агнии, кивнул с выражением главного редактора глянца, который милостиво пропустил смертную на обложку, потом перевёл взгляд на меня и тоже кивнул. Ну пронесло! Амен вошёл в лаундж-зону чуть позже, и, к сожалению для моей нервной системы, Агния действительно знала своё дело. Его образ сразу приковывал взгляды, включая остатки моего здравого смысла. Чёрные брюки Tom Ford, сужающиеся к щиколоткам и подчеркивающие наверху «всё что нужно», сидели на нём так, будто бренд шил не по меркам, а по чьей-то неприличной фантазии. Моей быть может даже. Чёрная рубашка без пиджака была расстёгнута на две верхние пуговицы, ровно настолько, чтобы было видно, как на шее поблёскивала тонкая серебряная цепочка с минималистичным кулоном. Он был что-то между элегантностью и провокацией. На запястье был браслет из чёрной кожи с металлическим акцентом, а на кожаных туфлях была золотая строчка. В общем, образ идеально подходил для запуска Cavallo Nero. Дорого, тёмно, сексуально. — Ну, как тебе? — задорно улыбнулась Агния, указав на Амена руками так, будто представляла не человека, а свою лучшую модель на финальном выходе показа. Амен посмотрел на меня, и я сделала вид, что всерьёз задумалась, задержав взгляд на его туфлях, потому что задерживать его на чёртовом вырезе рубашки было опасно для моей репутации и психики. Я осмотрела его медленно и холодно, как менеджер, которая оценивает не мужчину, а визуальную концепцию кампании, хотя внутри меня уже кто-то тихо матерился и требовал воды. — Вполне элегантно, — ответила я ровно и направилась в зал. За спиной я услышала тихую усмешку Амена. Рэймсс, разумеется, не мог промолчать, потому что если где-то существовала возможность сделать ситуацию менее удобной для меня, он всегда был первым в очереди. — Она такая строгая стерва, — протянул он с восхищением. — Не слушай её, сладкий, ты выглядишь сексуально и потрясающе. — Спасибо, Рэй, — спокойно ответил Амен. Я закатила глаза, не оборачиваясь, потому что этот вечер ещё даже не начался, а у меня уже было стойкое ощущение, что Cavallo Nero был испытанием на выживание для моего самообладания. К семи вечера ресторан при отеле наполнился тёплым гулом голосов, звоном стекла и ароматами морепродуктов, трюфелей и табака. Милан за окном мягко светился в вечерних сумерках, а внутри нас ждал уютный, роскошно оформленный зал с теплым светом, хрустальными люстрами и ароматом свежих цветов. Сегодняшний ужин с представителями был не просто встречей, где все улыбаются, пьют prosecco и делают вид, что не оценивают друг друга с точностью до последнего жеста. Это был первый шаг к завоеванию доверия бренда, укреплению имиджа Амена как амбассадора и, если повезёт, к тому, чтобы завтра утром никто из нас не проснулся с головной болью. Последний пункт, как обычно, зависел не от стратегии, а от способности Амена Мемфисского вести себя как человек, которому действительно дорога моя психика. За длинным столом, покрытым белоснежной скатертью, уже сидели ключевые фигуры бренда: креативный директор Лука Росси, руководитель итальянского офиса Марко Сальви. Маттео, наш координатор, приветствовал всех так тепло, словно то ли признавался в любви, то ли дарил виллу на озере Комо. Я бы предпочла второе разумеется. Он успевал улыбаться каждой женщине так, будто именно она была причиной его веры в жизнь, а Амен считал, что это меня он раздевал взглядом. Это просто итальянская «вежливость» такая. - Меню обещает быть отличным, - тихо произнёс Рэймсс. - Я ужасно голоден. Там будет тартар из тунца с авокадо, ризотто с шафраном и чернилами каракатицы. - К черту тартар, - скривилась Агния. - На десерт панна-котта с ягодным соусом. Я тихо засмеялась и мысленно отметила, что панна-котта станет моей наградой, если к концу ужина никто не произнесёт фразу «нам срочно нужно обсудить репутационные риски». — Eccoli! — воскликнул кто-то у окна. Франческа Вентури поднялась нам навстречу первой. PR-директор Cavallo Nero была из тех женщин, которые могли надеть белый костюм и не пролить на него ни капли вина за всю карьеру, что лично мне казалось почти сверхъестественной способностью. Её каблуки отстукивали уверенный ритм по мрамору, лицо оставалось безупречно неподвижным, и двигались, кажется, только губы и глаза ввиду количества инъекций. — Хлоэ, cara mia, — произнесла она, целуя меня дважды, как принято, и её парфюм на секунду перекрыл даже запах цветов. — Как я рада видеть вас в Милане. — Франческа, взаимно, — ответила я с улыбкой. Затем она повернулась к Амену, и её взгляд вспыхнул тем профессиональным восхищением, которое у пиарщиков обычно возникало при виде человека, способного продавать продукт одним своим видом. — Амен! Приятно наконец видеть вас здесь, там, откуда идут ваши корни. Амен слегка скривился. Любое отдалённое упоминание его матери, Италии и происхождения, видимо, было примерно как пощекотать ему нервы. Франческа, разумеется, этого не заметила или сделала вид, что не заметила, что в нашей сфере часто было одним и тем же навыком. К нам присоединился Лука Росси — мужчина средних лет с проницательным взглядом, элегантной сединой. Он пожал руку Амену, задержал взгляд на его лице и похвалил харизму, потому что не похвалить харизму Амена в первые две минуты знакомства было, видимо, нарушением международного протокола. Мы сели за стол, и начались обсуждения, которые я любила больше всего и после которых у меня обычно болела голова. Визуальная стратегия, тональность кампании, пресс-день в Париже, завтрашняя съёмка на вилле, степень обнажённости, которую бренд называл «чувственной открытостью», а я мысленно переводила как «попытка снова раздеть моего клиента ради продаж». Всё это было интересно, важно, дорого и утомительно настолько, что к середине первого блюда я уже хотела в одиночку прикончить бутылку белого вина. На минуточку, итальянского вина. — Il tuo attore è magnetico… — прошептала мне Франческа, слегка наклонившись ближе. — Он завораживает даже когда молчит, а это редкость. Мы очень гордимся, что у него итальянские корни. — И польские, — уточнила я, не удержавшись. Франческа махнула рукой так легко, будто польские корни были маленькой административной ошибкой в биографии. — Per favore, будем, как евреи, считать по материнской линии. Я усмехнулась, потому что была почти уверена: Амен, услышав это, предпочёл бы как раз наоборот. Впрочем, он сделал вид, что не слушает, хотя я знала, что слушает, ведь он сидел рядом. Слишком рядом для моего спокойствия и достаточно близко, чтобы весь вечер до меня доносился запах его парфюма. Тёплый, тёмный, с чем-то древесным, он цеплялся за мои мысли, за кожу, и становился наваждением. Я пыталась сосредоточиться на Луке, на Франческе, на Маттео, на таймингах, на еде господи, на чем угодно. Но каждый раз, когда Амен чуть двигался рядом, этот запах возвращал меня к нему так уверенно, будто все дороги за столом всё равно вели не в Париж, а к мужчине, от которого я упорно старалась убежать. — Я говорил, что платье сидит на тебе отлично? — внезапно прошептал Амен, положив руку на спинку моего стула так естественно, что у меня пробежали мурашки по коже. Это была территория, на которой ему следовало держаться подальше. Ради моего же блага. Я не сразу повернула голову. Во-первых, потому что за столом сидели представители бренда, половина которых делала вид, что увлечена обсуждением визуальной концепции кампании, а вторая половина, я была почти уверена, отлично умела замечать всё, что происходило. Во-вторых, не каждый в команде знал английский достаточно хорошо, чтобы уловить весь смысл, но такие простые слова, кажется, понимали даже люди, которые английский видели только в меню отеля. И мне совершенно не хотелось, чтобы к утру кто-нибудь из итальянского офиса пересказывал Франческе, как амбассадор Cavallo Nero шептал комплименты своему менеджеру между тартаром и ризотто. — Как тебе тартар? — спросила я в ответ, даже не моргнув, потому что переводить тему было моим профессиональным навыком, личным талантом и, кажется, единственным способом не дать Амену устроить мне нервный срыв прямо здесь. Он чуть повернул голову к тарелке, будто действительно задумался над вкусом, хотя я знала, что ему плевать на тартар, авокадо и всю высокую гастрономию Милана, если рядом была возможность вывести меня из равновесия одним полушёпотом. — Слишком мягкий, — сказал он наконец, лениво скользнув взглядом по моему лицу. — Как ты сегодня. Я медленно поставила бокал на стол, потому что бросить его в Амена было бы слишком заметно. — Прости, что не приношу тебе острых ощущений, — отозвалась я ровно, а внутри уже поднялась тревожная волна, которая всегда появлялась, когда его голос становился ниже или, что еще хуже, тело ближе. Он усмехнулся, и рука на спинке моего стула едва заметно двинулась, будто случайно, но я слишком хорошо знала Амена, чтобы верить в его случайности. Его пальцы на секунду коснулись моего затылка, почти невесомо, через выпущенные Агнией мягкие пряди, и этого хватило, чтобы по коже прошёл предательский холодок, смешанный с жаром. Проклятье. Один короткий жест, одно касание, которое со стороны можно было списать на небрежность, а внутри меня оно уже успело превратиться в катастрофу. — Не волнуйся, — бросил он тихо, убирая руку ровно в тот момент, когда я почти забыла, как дышать. — Они впереди. Я улыбнулась Луке Росси, который как раз поднял взгляд от бокала и что-то говорил о завтрашнем свете на вилле, и кивнула так уверенно, будто не сидела рядом с мужчиной, способным одним прикосновением испортить мне весь ужин, всю стратегию и, вспороть все десять лет баррикад. Я тут же прочистила горло и встала, ибо еще парочка таких слов, и тонкая, отполированная оболочка моего профессионализма дала бы трещину. Да и три бокала итальянского вина уже сделали своё грязное дело: мир стал мягче, люди тише, Амен опаснее, а моя способность принимать рациональные решения стремительно катилась в ад. К счастью, именно в этот момент Рэймсс подозвал меня к себе, коротко кивнув на планшет. — Завтра будет ад, — шепнул он, едва я оказалась рядом. Его голос почти потерялся под мягким звоном бокалов и приглушенной итальянской музыкой. — Но если мы всё выдержим до Парижа, считай, кампания выстрелила. Нам только нужно сегодня еще всё успеть. Я посмотрела на экран, но буквы на секунду поплыли перед глазами. — Мы выдержим, — так же тихо ответила я. — Пока никто не переспал с фотографом, прессой или кем-то из команды. Рэймсс фыркнул. — Ты смотришь не на того человека. Он кивнул в сторону Амена. К нему как раз наклонилась ухоженная худенькая девушка из команды стилистов, стала что-то шептать ему на ухо. Амен слушал, улыбался уголком губ, кивал в нужные моменты, и смотрел, черт возьми, на меня своим насмешливым взглядом. Видишь, Бёрнс, ни на секунду меня нельзя одного оставить. Словно он говорил именно это этими глазами. Но мне-то какая разница, правда ведь? Я отвернулась обратно к Рэймссу. Дальше тосты звучали один за другим. За аромат, искусство, таланты и за «лицо кампании», которое блистательно сидело в этом зале и знало об этом. Я улыбалась в нужные моменты, вела small talk, кивала младшим менеджерам, в общем-то изображала человека, у которого всё под контролем. По факту под контролем у меня были только помада, осанка и желание не вцепиться Амену в горло. Или в рубашку. Смотря в какой секунде спрашивать и после какого бокала. Но внутри всё ныло, всё это казалось неправильным по отношению ко мне, к моему прошлому. Неправильным казался и легкий флирт Амена, на который я отзывалась, как последняя идиотка. А ведь этот ужин был лишь стартом. Ужин плавно подошел к концу, и я ощущала, как наконец можно было выдохнуть. Зал, постепенно пустел, а последние аккорды итальянской музыки затихали в фоновом режиме. После панна-котты с ягодным соусом Лука Росси поднялся с бокалом, предлагая финальный тост. — За Cavallo Nero и нашего амбассадора Амена, который вдохнул в него душу! — Его голос был полон энтузиазма, и все гости присоединились, поднимая фужеры. Амен кивнул с дьявольской улыбкой и коротко поблагодарил: — Это честь. Итальянская любвеобильность после ужина была почти удушающей: они долго прощались, целовались в обе щеки, обещали обсудить детали, выпить кофе, умереть вместе от восторга где-нибудь между Римом и Парижем. Я стояла у выхода, провожая гостей взглядом, и вся моя душа выла от одного простого желания тишины, горячего душа и простыней. В любой последовательности. Просто в лю-бой! Когда я, наконец, пересекла зону ресепшена, на каблуках, которые ощущались как пыточный инструмент, я считала секунды до лифта. Ступни пульсировали, спина ныла, голова была ватной от вина и света. Я потянулась снять туфлю прямо на ходу — потому что достоинство достоинством, а ноги у меня одни, — и почти оступилась. Меня поймали. Тёплая ладонь легла под локоть. Его ладонь. Ну разумеется. Я подняла глаза и уткнулась в усталый, но тёплый взгляд. Амен смотрел на меня с легкой улыбкой, будто собирался съязвить, но передумал. — Осторожно, — тихо произнёс он слегка хриплым голосом. А может он звучал так не от усталости вовсе, а от врожденной способности звучать так, будто даже предупреждение о мокром полу могло стать прелюдией… Я коротко кивнула, выпрямилась и аккуратно высвободила локоть из его руки. Почти достойно, если не считать того, что внутри меня что-то позорно дёрнулось. Амен опустил взгляд на туфли, зажатые в моих пальцах, и едва заметно улыбнулся уголком губ, но ничего не сказал. И правильно сделал. Один комментарий — и я бы использовала каблук не по назначению. Лифт оповестил о прибытии. Амен сделал шаг и протянул руку, пропуская меня вперёд. Весьма галантно. И должна признаться, его манеры раздражали сильнее хамства. Я вошла первой и нажала на одиннадцатый этаж. Он нажал на кнопку закрытия дверей. Конечно мы все останавливались на одном этаже. Пытка. Когда двери закрылись, лифт наполнился золотистым отражением. Свет скользнул по его скулам, волосам, линии плеч, по рукам, которые он небрежно сунул в карманы брюк. Он стоял чуть ближе, чем надо. Запах его кожи накрыл меня первым, что мгновенно ударило по памяти и телу. Внутри всё сжалось снова. Смешно это все. Я ведь пережила кризисные кампании, истерики актёров, утечки, скандалы, прессу, съёмочные площадки и мужчин с раздутым эго, но один запах — и моя нервная система решила сложить полномочия. Мне тридцать, в моей крови много итальянского вина, я в Италии с дико сексуальным актером, который наполовину итальянец по материнской линии, и мы стоим в закрытом пространстве, и связывает нас намного больше, чем контракт на семь страниц. Что бы сделала другая на моем месте? Ну, как минимум, прижала бы Мемфисского к стене, набросившись на него в страстном поцелуе. Что делаю я? Сжимаю сильнее свои туфли в руках и держу спину ровной. — Думаю, всё прошло отлично, — сказал он, не поворачивая головы. В пустоту лифта. — Да, — ответила я коротко. — Отлично. Почти профессионально. Молодец! Маленькая победа, совсем жалкая, но моя. До одиннадцатого мы доехали молча. Двери открылись, и я вышла первой. Но, конечно, Амен не был бы Аменом, если бы просто позволил мне уйти. — Спокойной ночи, Бёрнс, — произнёс он за спиной. — Если передумаешь… номер 1116. Я остановилась. Сердце пропустило удар. Это сейчас было приглашение на...секс? Я медленно повернулась, едва удержав улыбку. — Только если с намерением ограбить тебя, ты ведь сказочно богат. Он усмехнулся и чуть склонил голову. — Грабь. Я даже сам дверь открою. Вот же гад. — Амен, — выдохнула я, чувствуя, как усталость наконец догоняет меня. — У меня нет сил на эти флирты с тобой. Всё, чего я хочу, это провалиться в постель и забыться. Он сделал шаг ближе. Опять эта его проклятая точность и ледяная глубина глаз. — Ты как раз и лишаешь нас шанса провалиться в неё вместе, — сказал он тише, почти даже интимно. — Обнявшись. Допустим, просто поспать. Я улыбнулась. Горько, потому что на секунду, всего на одну идиотскую секунду, тело поверило ему. Отозвалось ноющей просьбой ко мне позволить этому случиться. — Я сплю рядом только с тем мужчиной, которому доверяю. Улыбка на его лице не исчезла, но что-то в глазах стало неподвижным. Точно что-то задела. — Значит, когда-то я был таким мужчиной. — Был, — ровно ответила я. — Но я больше не живу прошлым. И тебе не советую. Враньё было красивым и почти убедительным, ведь если произнести ложь достаточно спокойно, можно на пару секунд поверить, что это правда. Я развернулась и пошла к своему номеру, не дожидаясь ответа. Трагедия была в том, что я убегала не потому, что не хотела остаться, а потому что хотела слишком сильно. Слишком сильно хотела принять его предложение на секс или на просто поспать вместе, как бы это дико ни звучало. И всему виной алкоголь, мне абсолютно точно нельзя общаться с Мемфисским под градусом. В номер я вошла быстро и сразу закрыла за собой дверь, будто за мной могли ворваться не человек, а все мои слабости разом. Прислонилась спиной к холодной древесине и несколько секунд просто стояла, вслушиваясь в тишину. Проблема заключалась в том, что внутри меня всё ещё звучал его голос. Потом я выдохнула. Спокойно, Хлоэ, ты человек, который только что не совершил самую идиотскую ошибку в своей жизни. Или совершил…не пойдя. Глупо. Абсурдно. По-школьному настолько, что мне хотелось встать перед зеркалом, посмотреть себе в глаза и спросить: Бёрнс, тебе сколько лет? Тридцать или пятнадцать, и ты снова ждёшь, пока мальчик напишет первым, потому что у тебя гордость, травмы и ноль инстинкта самосохранения? Я подошла и встала перед балконом, откуда сладко обдувало ветерком. Ночь над Миланом была красивой. Из ресторана с террасой доносился приглушённый смех, и где-то там люди всё ещё ужинали при свечах, пили вино, целовались и, наслаждались жизнью. А я… 1116. Я помнила. Эти четыре цифры будто выжгли на внутренней стороне век. Стоило моргнуть, и они снова вспыхивали перед глазами. Один. Один. Один. Шесть. Пройти прямо по коридору. Проклятый номер. Проклятый он! Амен знал, что делал. Он всегда знал, что делал. В этом и была главная проблема: он просто кинул это, а я теперь стою в номере и веду внутренний судебный процесс с участием обвинения, защиты и очень продажного судьи, который почему-то всё время смотрел в сторону 1116. Я быстро налила себе воды и сделала глоток. Потом второй. Потом третий, потому что вино, усталость и желание — это, как выяснилось, не самая удачная смесь для женщины, которая пытается доказать самой себе, что она взрослая, рациональная и вообще-то менеджер, а не героиня дешёвого романа восемнадцать плюс. Телефон коротко пискнул, оповещая о новой публикации. Я посмотрела на экран и, конечно, увидела его имя. Амен выложил сторис. Я вздохнула и открыла его. Потому что я слабая? Нет. Потому что я должна была следить за публичной активностью клиента. Вот так. Профессионально, ответственно, да почти свято. На экране было написано: Milan. На фото был просто свет прикроватной лампы и кончик сигареты, тлеющий в пальцах. Минимализм, мать его. — Проклятый нарцисс, — прошептала я и швырнула телефон на постель. Я начала ходить по номеру взад-вперёд. От окна к кровати. От кровати к мини-бару. От мини-бара обратно к окну. Очень зрелое поведение женщины, которая якобы пошла спать. К сожалению, в голове прокручивалось всё: как он сказал номер, как смотрел, как поймал меня за локоть, как он касался, как он целовал меня в тот вечер. Вот за это я его и ненавидела. Ну, за это и ещё примерно за сто семьдесят пунктов, которые я могла бы оформить в презентацию для суда. Но я не пойду, я не пойду! И даже повторила это вслух, потому что иногда мозгу нужно озвучить очевидное, чтобы он перестал вести себя как предатель. Телефон снова пискнул и заставил меня подпрыгнуть. Мать вашу! На этот раз чат. Moro: вы же там не умерли? Rey: мы с Агнией нет, а вот Хлоэ даже не знаю. Chloe: вот в смысле? Agni: really? Ты покинула вечер с Аменом и можешь нам писать? Я прикрыла глаза. Началось. Chloe: вы как школьники с гормонами, знаешь? Rey: а ты как бабка с климаксом Ost: АХАХАХАХАХАХА Moro: ну зачёт, Рэй, ничего не скажешь Rey: благодарю Chloe: ай хэйт ю. Остальных люблю. Пошла спать Agni: серьёзно? Ты что, у себя? Нам прийти? Chloe: что из слов «пошла спать» вам непонятно? Такое чувство, будто у нас были разные рейсы и вы не устали!!! Rey: устали, но не так как ты, конечно. Не мы же весь вечер притворялись, что Амен не самый лакомый кусочек во всём Dolce vita, особенно в этой чёрной рубашке Я уставилась в экран. Вдохнула. Выдохнула. Chloe: fuck you Agni: господи, ты когда не выспишься, такая скучная, кошмар. Иди спать. До завтра Я заблокировала телефон и бросила его на тумбочку экраном вниз. Потому что смотреть на него больше было опасно. Ещё одно сообщение — и я бы либо убила Рэймсса, либо открыла дверь номера и пошла направо по коридору. Не знаю, что хуже. Спать я легла почти сразу. Сняла украшения, умылась, переоделась в футболку, залезла под одеяло и сказала себе, что день закончен, что то я устала, что завтра будет ад. Что мне нужен сон, а не мужчина из номера 1116, который наверняка сидит сейчас в полумраке, курит у окна и прекрасно знает, что я думаю о нём. Но, вопреки всему, заснула я быстро, буквально отключилась, как человек, которого наконец догнала усталость. А проснулась в три сорок ночи. Просто открыла глаза в темноте, уставилась в потолок и поняла, что первая мысль в моей голове была совсем не о работе, не о завтрашнем расписании и даже не о том, где я оставила зарядку. Первая мысль была: а если бы я пошла?..