Часть 9

Свет не погас

Тишина в операционной была абсолютной. Ки Хёк опустился на колени, его голова была опущена, а кулаки, сжимавшие простыню, дрожали. Его мир... просто закончился. Точнее, он рухнул, оставив его в вечном, беспросветном «Эдеме». Он не услышал, как хирург отошел от стола, тяжело вздохнув.

— Время смерти... — начал было старший врач.

—Нет, — голос Ки Хёка был низким и хриплым. Он поднял голову. Глаза его были не просто пусты, они были опасны. — Нет. Он быстро поднялся, оттолкнул ассистента и сам наклонился над Юном. Он не искал пульс, не проверял зрачки. Он делал то, что, по его мнению, должно было сработать. — Мунджо... — прошептал он, стискивая зубы. — Я не позволю тебе это забрать. Он вложил в реанимацию всю свою волю, всю свою отчаянную, новообретенную человечность. Не как хирург. Как человек, который только что потерял свое всё. Он делал это не по протоколу. Он бил по груди Юна, словно пытаясь силой запустить остановившийся двигатель, вливая в него свое собственное, извращенное желание жить. И тогда — спустя 22 минуты клинической смерти, спустя те минуты, что Ки Хёк пережил собственную смерть, — писк. Слабый, дрожащий, но ритм.

— Есть!

— вскрикнул кто-то.

— Синусовый ритм! Сердце запустилось!

Ки Хёк застыл. Дыхание Юна всё ещё отсутствовало, но пульс бился. Очень слабо. Он отступил, позволяя команде подключить аппарат ИВЛ. Он знал, что всё самое страшное ещё впереди. Но свет не погас. Он просто стал очень слабым.

***

Следующие две недели Ки Хёк жил только между операционной и палатой интенсивной терапии. Он не спал, не ел, не говорил. Он просто был. На работе он был лучшим хирургом, с ледяным спокойствием спасая другие жизни, чтобы не сойти с ума. А ночью он сидел у кровати Юна. Юн был подключен к трубкам и аппаратам, его кожа была бледна, а волнистые волосы растрепаны. Ки Хёк сидел и смотрел. Часами. Он вытирал влагу со лба Юна, проверял аппаратуру, поправлял одеяло. Он не говорил. Он не показывал эмоций. Но однажды ночью он взял бледную, тонкую руку Юна в свою, словно пытаясь силой влить в него жизнь. Его глаза были красными от бессонницы. — Не уходи, пожалуйста... — прошептал он, и это слово далось ему с таким трудом, будто он вырывал его из горла. — Я не могу без тебя... Юн не ответил. Но его рука, кажется, едва заметно дрогнула в ответ.

***

Юн вышел из комы через три недели, и первым, кого он увидел, был Ки Хёк. Тот спал, сидя на стуле, уронив голову на скрещенные руки. Юн не мог говорить, только слабо застонал. Ки Хёк подскочил мгновенно, его спокойствие рухнуло. — Юн? Ты... ты проснулся? В глазах Юна не было страха или удивления, только слабость и... облегчение. Ки Хёк нежно взял его за руку. И впервые позволил себе улыбнуться. Едва заметно, но искренне.

***

Пока Юн медленно восстанавливался, Сеул горел. «Эдем» рухнул. Юн Джон У, шедевр Мунджо, закончил свою историю. Все, кто жил в общежитии, погибли. Мунджо... исчез. Когда Юн наконец выписался, он не знал, куда идти. Его единственным домом был «Эдем». Ки Хёк встретил его у больницы. Он был в гражданской одежде, его спина была прямая. Он выглядел измученным, но собранным.

— Мы не вернемся туда,

— сказал Ки Хёк, помогая Юну сесть в такси.

— Но... где мы будем жить? — Юн чувствовал себя слабым, но его характер уже возвращался. — Я не могу позволить себе квартиру.

— Я снял жилье. На время. Тебе нужно восстановление. Покой.

Он соврал. Он не снял квартиру. Он купил небольшую, но светлую квартиру в спокойном районе, с видом на парк. Впервые он потратил все свои накопления не на инструменты для работы, а на будущее.

***

Их новая жизнь началась. Юну было строжайше запрещено напрягаться. Ни рэпа, ни кафе, ни беготни. Только правильное питание (ПП), витамины, отдых и медленные, короткие прогулки. И Ки Хёк превратился в идеального, молчаливого опекуна. Он пахал в больнице, беря дополнительные смены, чтобы оплатить счета. Каждый час он звонил Юну.

Как себя чувствуешь?—

спрашивал он ровным голосом.

— Нормально! Только мне скуууучно, как пенсионеру в среду! И я хочу корн-доги с сахаром! — отвечал Юн.

Ешь яблоко.—

— Твоя проблема в том, что ты не понимаешь душу рэпера! Душа требует жира и хип-хопа!

Выздоравливай.—

Каждый вечер Ки Хёк возвращался с пакетами, полными света: яблоки, бананы, манго, морковь, витаминные смузи и — о, чудо! — иногда маленькая, здоровая сладость, чтобы Юн не ныл.

***

Юн, несмотря на пережитое, остался Юном. Он ходил по квартире, опираясь на стену, жалуясь на скучную еду, на погоду, на то, что ему не дают петь. — И вообще, Ки Хёк, ты так напряжен! Тебе тоже надо расслабиться! Ты выглядишь, как мокрый костюм, который забыли высушить! Он оперся о стену, искоса глядя на Ки Хёка. — Ты вообще... ты мне нравишься. Очень. Ты самый странный и лучший человек, которого я знаю. Спасибо, что не дал мне умереть. Ки Хёк стоял, сжимая пакет с фруктами. Слова Юна, его усталая, но искренняя улыбка, его присутствие... Это было слишком много после того, как он видел его мёртвым. Его обычно непоколебимый, ледяной контроль треснул. Он резко опустил пакет на пол, подошел к Юну и опустился на колени прямо перед ним. Юн ошарашенно смотрел. — Эй... ты чего?! Ки Хёк обнял Юна за талию, уткнувшись лицом в его живот. Его плечи начали дрожать. Юн почувствовал, как что-то тёплое и влажное просочилось сквозь его тонкую домашнюю рубашку. Ки Хёк плакал. Это не был просто плачь. И они оба это знали.

Не оставляй меня, пожалуйста...—

прошептал он, и его голос был сломан.

Пожалуйста, умоляю, пожалуйста, только не уходи, не бросай меня... Пожалуйста, я сделаю всё что ты желаешь...только не бросай меня....—

Сон Юн был ошеломлен, но боль и слабость исчезли. Он гладил Ки Хёка по голове, поглаживая его жесткие, уложенные волосы. Он понимал. В этой минуте, в этом отчаянии, Ки Хёк открыл ему свою душу, свою человеческую половину. — Я здесь, — тихо ответил Юн. — Я никуда не уйду. Никогда. И я ведь даже бегать не могу в таком состоянии ХАХАХАХА.... Ги Хёк поднял голову. В его глазах не было пустоты. Была только одна эмоция: любовь. Глубокая, болезненная, но абсолютно реальная.