Часть 11

Тихая симфония

Ки Хёк ушёл на работу, как обычно — молчаливый, собранный, в своём безупречном костюме. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив в квартире звенящую, слишком просторную тишину. Сон Юн сидел за столом, медленно ел йогурт и смотрел в одну точку. Ложка застыла у его рта. Он почувствовал, как скука — тягучая, липкая и всепоглощающая — медленно поднимается от пяток к макушке. Он вытащил ложку, схватил телефон и набрал номер. Голос в трубке прозвучал мгновенно, с лёгкой, почти неуловимой ноткой тревоги:

Да? Что-то случилось? —

— Хёёёёк! — завопил Юн, растягивая звук. — Это… мне скуууучно! Просто умираю! Тлею! Разлагаюсь от безделья! На том конце провода послышался тихий выдох.

Посмотри телевизор. Или сериал. —

— Эй! Я же говорю — мне СКУЧНО! — Юн надул губы, хотя Ки Хёк этого не видел. — Ну… э-это…

Да? —

Голос стал чуть мягче, терпеливее.

— Это… нууу… хочу на улицу… — выпалил Юн, заранее готовясь к отпору. — Хоть на пять минут! На балкон! На пожарную лестницу! Что угодно!

Чего? —

Тревога в голосе Ки Хёка стала явной.

Юн, ты ещё не восстановился. Ты даже ходить дольше пяти минут не можешь. Швы могут разойтись. Осложнения. Нет. —

— Но что мне делааааттть???? — заныл Юн, падая грудью на стол. — Я умираю от скукоты! Мой мозг превращается в кашу! Я начинаю разговаривать с кактусом!

Подожди немного. Я вернусь вечером. Потерпи. —

В голосе сквозь привычную твёрдость пробивалась беспомощность. Он мог бороться с кровотечением, но как бороться со скукой своего солнышка?

— Угу… — буркнул Юн и бросил трубку.

***

Весь день тянулся мучительно медленно. Юн перекатывался с дивана на кровать и обратно, бесцельно щёлкал пультом, засыпал на пятой минуте сериала и просыпался от собственного храпа. Даже еда — тот самый полезный творог и запечённое яблоко — казалась безвкусной. Мир за окном, такой яркий и живой, казался ему теперь недостижимой планетой. Наконец, за окном стемнело, и в квартире послышался звук ключа в замке. Юн не шелохнулся с дивана, лишь бросил томный взгляд в сторону прихожей. Ки Хёк вошёл как обычно. Но в руках он держал не только портфель. За его спиной угадывался большой, плоский и тяжёлый предмет в плотной упаковке. Юн приподнял бровь. —Ты вернулся… — протянул он без энтузиазма. Потом его взгляд упал на странный свёрток. Мгновение недоумения — и глаза загорелись. — Что это..? Это… мне!? Ки Хёк поставил портфель, вздохнул, и в уголке его губ дрогнула та самая, едва заметная улыбка.

Конечно тебе. —

Он осторожно помог Юну сесть получше, а затем снял упаковку. Под слоем картона и пузырчатой плёнки открылся предмет из тёмного, полированного дерева с аккуратными белыми и чёрными клавишами. Юн застыл, широко раскрыв глаза. —ПИАНИНО!? Ой, то есть… это небольшая… клавиатура? — Он потянулся к ней, едва веря своим глазам.

Да. Цифровое пианино, —

Ки Хёк кивнул, наблюдая за реакцией.

Мне сказали, что музыка… помогает. От скуки. И для души. Попробуй. —

Не дожидаясь второго приглашения, Юн осторожно, как драгоценность, притянул инструмент к себе. Он коснулся клавиш — тихий, чистый звук наполнил комнату. Потом он взглянул на Ки Хёка, и всё его лицо озарилось такой яркой, безудержной радостью, что, казалось, в квартире стало светлее. — СПАСИБО СПАСИБО СПАСИБО КИ ХЁК! — он не смог сдержаться и, забыв об осторожности, резко обнял его за шею, прижавшись щекой к его щеке. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ОЧЕНЬ СИЛЬНО! Ты волшебник! Ты моё спасение! Внезапный порыв, тёплое дыхание на коже… Ки Хёк замер. Его уши и шея мгновенно залились густым румянцем. Он откашлялся, аккуратно высвобождаясь из объятий, и проговорил, глядя в сторону кухни:

Я тебя тоже… —

Голос сорвался на шёпот. Он быстро повернулся и почти убежал на кухню, бормоча что-то про ужин.

Через минуту он вернулся, неся тарелку с нарезанными бананами и клубникой и стакан свежевыжатого апельсинового сока — своё немое «прошу прощения за смущение». —Спасибо, — улыбнулся Юн, уже полностью поглощённый новым чудом. До поздней ночи в квартире звучали робкие, неуверенные гаммы, обрывки мелодий из сериалов, а потом — тихие, экспериментальные аккорды. Юн пробовал, ошибался, смеялся над собой и пробовал снова. Он даже поел, не отрывая взгляда от клавиш. Скука была забыта. Когда пришло время спать, они легли как обычно — каждый на своём краю широкой кровати, разделённые полосой прохладных простыней. Эта дистанция была их негласным правилом, островком безопасности для того, кто только учился быть близким. Но сегодня что-то изменилось. Возможно, это была музыка, всё ещё звучавшая в ушах. Или остаточное тепло от неловкого объятия. Юн лежал и смотрел на профиль Ки Хёка, освещённый светом фонаря с улицы. Он видел его расслабленное, спящее лицо и чувствовал странное, щемящее желание сократить эту дистанцию. Медленно, почти не дыша, он перевернулся на бок. Ещё медленнее, сантиметр за сантиметром, подобрался ближе. Потом, затаив дыхание, осторожно обнял Ки Хёка за талию и прижался лбом к его спине, уткнувшись носом в ткань пижамы. Ки Хёк не проснулся. Или сделал вид. Но через мгновение его дыхание, ранее ровное, стало чуть глубже. И его собственная рука, лежавшая поверх одеяла, медленно опустилась и накрыла руку Юна, лежавшую у него на животе. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Так, в тишине ночи, под едва уловимую мелодию, которую ещё предстояло сочинить, они и проспали — впервые за всё время обнявшись. Не потому что было холодно или страшно. А просто потому что так было правильно. Так было по-ихнему. Началом новой, тихой симфонии для двоих.