Часть 12

Его ноша

Сегодня у Ки Хёка был редкий, выстраданный выходной. Юн использовал это как главный козырь, умоляя выйти на улицу хотя бы ненадолго. — Ну пожааалуйста! Я уже как растение в горшке! Я забыл, как выглядят люди снаружи! — он хватался за рукав пижамы Ки Хёка, делая самые жалобные глаза на свете. Ки Хёк смотрел на него, оценивая. Бледность почти сошла, в глазах снова искрился огонёк, но тело всё ещё было хрупким, а движения — осторожными. Он вздохнул, коротко кивнул.

Хорошо. Но только прогулка. Медленно. И если что-то заболит — сразу домой. —

Вечер выдался по-настоящему прекрасным. Воздух был тёплым, небо окрасилось в нежные оттенки розового и персикового. Ки Хёк вышел из квартиры не с пустыми руками — за его спиной висела неприметная спортивная сумка. Внутри лежало всё необходимое на случай, если Юну станет плохо: вода, лекарства, запасной свитер, даже маленькая аптечка. Его собственный «чемоданчик хирурга», только адаптированный под нужды его самого важного пациента.

Держись за моё плечо, —

тихо скомандовал Ки Хёк, как только они вышли на тротуар. И всю дорогу его взгляд, обычно рассеянный, был прикован к Юну. Он следил за каждым его шагом, за малейшей переменой в выражении лица.

Юн, вдохнув полной грудью долгожданную свободу, сразу же захотел её использовать по максимуму. Увидев ярко освещённый магазинчик со сладостями через дорогу, он инстинктивно рванул вперёд, забыв о запретах. Его ноги, ослабленные долгим лежанием, подкосились уже на втором шагу. Но падения не произошло. Оказалось, его уже подняли. Ки Хёк подхватил его так быстро и легко, что Юн даже не понял, как это случилось. Он просто вдруг оказался на несколько сантиметров выше земли, крепко обхваченный сильными руками, будто он весил не больше пера.

Нельзя бегать, —

напомнил Ки Хёк ровным голосом, будто просто констатировал факт, и аккуратно поставил его обратно на ноги, не отпуская поддержку под локоть.

В магазине Юн замер перед витриной с разноцветным мармеладом. Его пальцы нервно перебирали край куртки. Можно ли? Полезно ли? Он бросил неуверенный взгляд на Ки Хёка. Тот, прочитав немой вопрос в его глазах, лишь слегка кивнул.

Можно. Немного. —

И купил не один пакетик,а два — на случай, «если один покажется невкусным».

Потом Ки Хёк сказал, что им нужно заехать ещё в одно место, и вызвал такси. Они приехали в большой, пахнущий деревом и краской магазин для художников. Юн смотрел вокруг округлившимися глазами, пока Ки Хёк, с привычной деловитостью, выбирал специальную плотную бумагу, набор хороших акварельных красок, кисточки разной толщины и другие «специальные штучки», о которых Юн когда-то в бреду мечтал вслух, вспоминая детство. Хёк ничего не забыл. Даже жалобы на скуку он воспринимал как список технических заданий, которые нужно выполнить. Обратный путь они проделали пешком, не спеша. Юн, окрылённый прогулкой и покупками, шёл уже почти свободно. И вдруг он заметил. Ки Хёк шёл рядом, неся ВСЁ. Сумку с «тревожным запасом», два пакета с продуктами и довольно тяжёлый набор для рисования. И при этом он не сгибался под тяжестью, не перекладывал из руки в руку, не издавал ни звука. Он просто нёс. Молча. Как несущую стену. Даже не жалуется… — подумал Юн, наблюдая за его профилем. — Он не устал? Наверное, руки затекли… Он поймал себя на мысли и тихо улыбнулся. Хёк уж слишком сильно о нём заботится. До абсурда. До смешного. До… щемящей нежности.

Что такое? —

Ки Хёк почувствовал на себе взгляд и повернул голову. Его взгляд в лучах заката был не ледяным, а мягким, как растопленный янтарь.

— Ничего… — Юн потупился, слегка смущённый. — Просто… ты всё на себе тащишь. И ни слова…

А почему я не должен? —

Ки Хёк произнёс это так просто, глядя прямо перед собой, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. Как о том, что небо голубое, а трава зелёная.

Юн хмыкнул и слегка толкнул его в плечо. «Вот как,наверное, чувствуют себя девушки, — мелькнула у него в голове глупая мысль, — когда их мужчина всё на себе тащит». И тут же другая мысль, уже не глупая, а ошеломляюще ясная, встала у него перед глазами: «Он мой мужчина?..Он тащит всё на себе. Заботится. Спас. Кормит. Мы спим в одной кровати…» Он шёл за Ки Хёком, автоматически перебирая эти пункты на пальцах, полностью погружённый в свои размышления. Настолько, что не заметил, как тот остановился и обернулся.

Ты устал? —

спросил Ки Хёк, и в его голосе снова появилась знакомая тревожная нота. Он наклонился к Юну, всматриваясь в его лицо.

Ничего не болит? Если болит — скажи. Сразу. —

Юн моргнул, вынырнув из потока мыслей. Что болит? Голова от новых впечатлений? Сердце от… от всего этого? Он замешкался, пытаясь сформулировать ответ. Этой заминки хватило. Ки Хёк молниеносно оценил ситуацию. Он быстро перехватил все пакеты в одну руку, освободив другую. И прежде чем Юн успел понять, что происходит, та самая свободная рука обхватила его под бёдрами, и он снова оказался в воздухе, теперь уже прижатым боком к Ки Хёку, который держал его одной рукой, как сумку, а другой — всю поклажу.

Ты сильно устал, раз даже думать не можешь, —

констатировал Ки Хёк абсолютно серьёзным, даже слегка хмурым тоном, будто обсуждал сложный диагноз. И с этим «диагнозом» и своим драгоценным грузом он спокойно, ровным шагом двинулся дальше по направлению к дому.

Юн, болтаясь на его могучем предплечье, мог только обхватить его плечо для равновесия и уставиться в его бесстрастное, сосредоточенное лицо. В голове стучала одна мысль, смешная и оглушительная: «Почему у него такое серьёзное лицо, когда он делает ТАКИЕ… вещи?!» Но протестовать он не стал. Было тепло, надёжно, и с этой высоты закат казался ещё красивее. А его «мужчина» нёс свою ношу — все пакеты и его самого — без единой жалобы, потому что для него это и вправду было так же естественно, как дышать.